Пиши .про для писателей

Сезон волчьих ягод

Автор: Ксения Бодхи

1.

Наступил девяносто третий день, как я встречаю рассветы с клеем. И, если подумать, не так-то это и плохо – это не героин, и еще никто не умирал от этого в одночасье. Никто не зарабатывал себе абстинентный синдром. Либо я просто об этом не знаю.

Клей в ушах, под ногтями, забиты им ноздри и, похоже, залит им рот, раз я замурован в эту бетонную коробку стальной тишины уже третьи сутки, если не считать мокротного свиста, доносящегося из глубины моих бронх и извергающегося наружу в виде склизких зеленых остатков. Глазные яблоки изрешечены багровой сеткой – они выжигаются ядовитыми испарениями, и соленые слезные реки вот-вот хлынут с удвоенной силой. Руки мои отказались подчиняться левому полушарию и теперь, под тусклым светом единственной лампы, конвульсивно барахтаются в воздухе. Хорошо, что они у меня быстрые, да и кому бы понравилось возиться с колонками статей дольше, чем стынет твой суп на столе. А сказать откровенно, количество таких колонок из грязных чернильных газет и журналов, годящихся лишь на то, чтобы протопить ими комнату, да и это сомнительно, только за последнюю неделю перевалило за три сотни. Все эти броские заголовки с правительственными скандалами и именами очередных победителей плясочно-песенных конкурсов изрядно намозолили мне глаза.

Дело в том, что мне не нравилось, и даже щелканье остроконечными хирургическими ножницами не могло этого исправить. На ватмане все вместе эти вырезки смотрелись как-то скудно. Приходилось искать другие, те, что поярче оформлены и получше сверстаны, а не длинной колбасой в одну колонку. Ей богу, это уже давно устарело, да и писать таким шрифтом десять лет подряд, смените вы полиграфистов! Обычно веселье начиналось в полночь, и оно начиналось там, где я не мог найти ребристую банку с клеем из под консервов. Все, что угодно – от шприцов, комков грязной ваты с засохшей кровью до скукоженных шкурок лимона, рыжих париков и прошлогодних кудрей серпантина на столе – но только не заветную колбу.

Однако сегодня веселья так и не случилось – я не мог поверить, но в эту последнюю ночь, когда я еще мог что-то исправить, исправлять было нечего. Ватман наконец перестал быть подобием какой-то дурацкой школьной стенгазеты, на которую так и чешутся руки вылить побольше черной краски. Теперь он выглядел как сводка хроник из чьей-то публичной жизни, за что я собственно и бился эти самые три долгих месяца моей жизни. Форма и содержание совпали, а это значило, что дохающий аллергик-бронхитик, в которого я превратился, мог выделить пару часов на сон, о чем, еще садясь за стол, он и помыслить не решался. Оставалось только надломить ампулу и вытянуть прозрачную жидкость иглой – мой священный ритуал при ночной луне. Я ненавидел это, ведь в девяти случаях из десяти ее горлышко рассыпалось в руках, и мелкое крошево из осколков оседало на дне раствора. Пустить такое по своим пухлым синим венам означало бы не что иное, как раскромсать себя на пару-тройку стейков. Извращенно, по-японски.

Утро обещало стать лучше, если не принимать в расчет того, куда мне нужно было идти и что делать. С усилием, подобным тому, что требуется для жертвы, направляющейся к гильотине, я слез с кровати и, натянув шерстяное пальто с растянувшимися локтями, вышел на улицу. Запах больницы из дома я, подозреваю, тоже забрал с собой. Он пролез за шиворот, осел в волосах, проник в складки ткани, закрался в карманы.

Подземный жук выбрался на поверхность. И правда, чудесный день. Всяко лучше, чем тот, что виден из окна, когда вынужден работать дома. Ну и что, что на одного белого здесь приходится порядком десяти загорелых мусульман – религиозная резня в этом районе давно вышла из моды, живем мы все дружно, и ни у кого не возникает сомнений, что этим ножом я сейчас собираюсь счищать кожуру от апельсина. «Да, район не из лучших», — слышал я не раз сочувствующе в свою сторону, но полагаю, то был голос западной цивилизации с автоматизированными парковками, скоростными лифтами и забитыми до отказа холодильниками. Я ненавидел Запад, хотя прекрасно осознавал, что сам ему принадлежу.

Как и ожидалось, вся моя утренняя предрасположенность к этой удивительной жизни ушла в минус, как только я оказался за дверьми этого прискорбного помещения. Никаких претензий к архитектурному решению – длинные узкие коридоры сворачивались спиралью, словно лабиринт, в самое сердце, к деканату, и я был вполне способен оценить эту аллегорию. Гладкий линолеум, отдраенные до блеска стенды с отличниками, учебные амфитеатры, куда запросто бы вместилась вся английская футбольная лига… Но что делало его поистине прискорбным, так это студенты – желтозубые, наглые, прыщавые, самодовольные, в общем, не такие уж и разные, но только не красивые. И речь здесь не столько о внешности.

— Привет-привет, — окликнул меня чей-то голос. – Ну что, смельчак, готов к защите?

Эмбер, чтоб ее. К слову, Эмбер – это блондинистая толстуха-третьекурсница с пережженными волосами и стабильно криво обведенными губищами, с которой я имел решимость переспать два (или три?) года назад. И с тех пор, сама того не подозревая, она стала называть меня смельчаком. Зря она меня сейчас заметила, лучше бы не связывалась для собственного блага. Все наши разговоры и обрывочные диалоги, сколько себя помню, никогда еще хорошо не заканчивались. Я встал вполоборота, не давая возможности заглянуть мне в глаза, по которым она запросто могла бы прочесть все то, что я о ней думаю.

— Готов, как никогда. Как Том? Уже планируете свадьбу? – спросил я так, будто обращался к невидимому духу, воспарившему надо мной в воздухе.

— Да, вот прикидываем, как забронировать красивую дату. У тебя нет случаем таких корешей?

Корешей?

— Передавай привет, — сказал я и направился к лифту. Надо было смотаться как можно скорее, пока она не атаковала меня своими новыми остроумными расспросами. И пусть, думал я, хотя бы эта переброска тремя фразами станет исключением и оборвется без всякой ругани и крокодильих слез.

Но мои мечты пробраться наверх в одиночку оставались лишь мечтами. Едва зеркальные двери лифта стали сжиматься передо мной, как из ниоткуда выпрыгнул какой-то придурок и нажал на кнопку. Вместе с ним потоком хлынула толпа гиен, которая теперь своими задницами усердно пыталась помять мой ватман. Впрочем, те самые люди, с которыми я четыре года делил конспекты. Больше нам делить было нечего.

Под их свиные похрюкивания истеричного гогота я добрался до третьего этажа и с облегчением вывалился из этого душного механизированного гроба к аудитории. Облегчение то было непродолжительным – вскоре вся эта свора уже толпилась там же вокруг какого-то прыщавого дылды. Похоже, он составлял списки на защиту. Конечно, все жаждали пройти как можно скорее. Но мне было чем заняться – из дома я прихватил с собой «Джанки»[1], любимую книгу детства, как бы ужасно это для кого не звучало.

И, конечно, при таком раскладе этот зоопарк являлся последней вещью, о которой я хотел думать. Особенно хорошо, когда никто тебя из этого зоопарка не трогал. Но видимо, я был слишком наивным, чтобы полагаться на наличие хотя бы зачаточного чувства такта. Этому прыщавому дылде приспичило подойти именно ко мне и именно сейчас, и его ни капли не смущало то, что мне было совсем не до него. Красный уровень опасности.

— Кислоты не найдется?

— А ты что, правда такой идиот? – ответил я, с трудом оторвав свой взгляд от строчки «…пейот чем-то похож на бензедрин». Шутливое выражение его лица в ту же секунду сменилось дешевой картонной миной. Что-то до боли знакомое. Точно. Таких парней крутят по телеку в перерывах. Минуты, когда они пытаются выжать из себя досаду от того, что им не достался блендамет или другая особо важная хрень, будто они только что облизали лимон. Но только если в конце ролика эта грустная морда сменялась самодовольным белым оскалом, то здесь финал обещал стать куда менее прозаичным.

Кстати, он уже настал. Дабы этому шутнику хватило ума хотя бы не устраивать со мной обмен любезностями. Так что не прошло и минуты, как теперь я мог разглядеть только его отблескивающую залысину и конус геометрически прогрессирующего сколиоза, удачно слившегося с остальной толпой. Ах, да. Собственно, в чем дело было?

Каждый в детстве о чем-то мечтал. У кого-то это было «стать таким же сильным, как вон тот дядя», у кого-то все более осязаемо – радиоуправляемый самолетик, например, или леденец на палке. Так вот, у нормальных детишек это действительно так, при условии, что твоя мать не носит фамилию Кизи, а своего сына внезапно не решает назвать Кеном[2]. Потому все, о чем мечтал я, так это родиться заново. Готов ли я был убить ее за это? Должен признаться, в какие-то моменты да. Сначала, в средней школе (в младшей еще никто не может расшифровать ЛСД по буквам) это кажется тебе забавным – круто, когда ты можешь быть классным парнем только потому, что тебя ассоциируют с кислотными тестами и прочей ерундой. В старшей же это немного приедается – ей богу, придумайте что-нибудь пооригинальнее. И наконец, апофеоз всего и вся происходит сразу после выпуска. Ты думаешь, веришь и надеешься, что, в общем-то, люди не могут быть такими мудаками, типа «это в школе мне просто не повезло». Но едва ты сталкиваешься с первым коллегой на работе — а в моем случае это оказался зачуханный плешивый мужик сорока лет, проработавший всю свою сознательную жизнь в книжной лавке – все начинает повторяться вновь и вновь. Однако в чем-то мое имя все же мне помогло – с первой минуты я был способен определить идиота по призванию. Достаточно произнести лишь: «И это я, Кен Кизи». И ждать. Ждать.

Но шутки в сторону. Все бы ничего, но в достаточно раннем возрасте я понял, чем буду заниматься. После того, как на тринадцатый день рождения моя мать преподнесла мне в шуршащем оранжевом целлофане «Жажду жизни» Ирвинга Стоуна[3], самый толковый подарок за всю мою жизнь, я понял, что влип по уши. Голос внутри прокричал: «Я стану как Ирвинг! Я буду писать биографии известных людей!», и с каждым днем становился все сильнее. У меня не было выбора. Боже, как я сейчас завидую тем, у кого он был. Помню, первой жертвой моего слога пала Марни, сестра. Не то, чтобы она была выдающейся, но на примете тогда больше никого не было. И она чуть не забила меня ногами до смерти. Думаю, ей больше всего не понравилось то, что я решил сбывать свой труд через нашу школу, и перспектива стать объектом насмешек до самого выпуска ее вряд ли устраивала. Зато тогда я получил отличную обратную связь – от смеха у всех в черепушках лопались сосуды, и, кажется, они были готовы лезть на стены в судорогах. А это, как сказала мама, верный признак таланта. «Что, если не любовь своих читателей?», — кричал я, пока Марни продолжала впиваться своими острыми лакированными носами туфлей мне в ребра.

И вот, примерно в то же время я сообразил, что выпускаться под своим настоящим именем было равнозначно тому, чтобы стать Кеном Кизи номер два. Я хотел избежать всяческих сравнений и ассоциаций. И твердо решил, что когда буду отсылать первую серьезную работу в издательство, то возьму себе псевдоним. Прошло уже десять лет, но я до сих пор не решил, какой.

А теперь я здесь, и признаться, не совсем понимаю, почему. Говорят, каждый достоин своего окружения, но я отказывался верить в то, что действительно так разгневал бога или судьбу — можно называть это как угодно. Да и если вдуматься, в одно и то же место нас привели совершенно разные дорожки. Я, так сказать, зашел через черный вход. И если эти гиены через пару часов получат диплом, чтобы на исходе лета начать таскать свои задницы в магистратуры, а после в аспирантуры, а после в докторантуры, и не видать тому конца и края, то я просто пришел сюда прослушать цикл лекций. А я слушал все эти лекции. Все что угодно, но только не гоняться за звездочками на лоб и не вкладываться в очередную коммерческую структуру под названием «высшее образование», прогнившей насквозь до самого основания. Да, я не закончил «A-level»[4], точнее, даже не начинал, но даже при таком раскладе мне хватало мозгов, чтобы понять, что все эти «-туры», равно как и творческие вечера безнадежных прозаиков, просто чушь собачья.

— Кен, ты через одного! – крикнул мне прыщавый дылда.

Может, нужно было просто подойти и навалять ему? Но почему? Потому что он просто меня бесил. Хотя ладно, я приличный парень. И вообще, если кто и был достоин того, чтобы ему наваляли, так это Джиму. Да-да, тому самому, что своим оптимистичным до дрожи голосом на тридцать первой волне каждодневно желает вам доброго утра. Джим, мой кумир, мой милый приятель, лучший друг детства…

Пошел третий год обучения, когда я принялся за новое увлечение. Но, как и в случае со Стоуном, это не было моим выбором. Выбор за меня сделал Гэй Талезе, когда опубликовал в «Эсквайер» тот легендарный очерк о Фрэнке Синатре[5] … новая журналистика… репортажный дух…. Я снова попал, и на сей раз имел твердое намерение сделать что-то в таком роде. Тогда я уже давно следил за некой Хелен Вайсер, громогласной защитницей прав животных и спелой феминисткой с третьим размером груди — хотя об этом можно еще поспорить – и считал ее весьма подходящей кандидатурой на главную роль в моей биографии. Единственное, что меня смущало, это то, что я не мог выдавить из себя ни строчки серьезности о ней, ни грамма уважения, ни капли умиления. Вышел бы отъявленный такой сарказм, а я этого не хотел. Новая журналистика была для меня алтарем святости и высшего профессионализма, и подходил к нему я со всей ответственностью.

И я не придумал ничего лучше, как взять Джима Карпентера. Этот парень вылез из нищенских вонючих трущоб, а теперь у него собственный популярный радиоканал, на котором он ежедневно освещает все свои кругосветные вылазки. Его личный пример доказывал, и мне в том числе, что необязательно готовить хот-доги на заправках, даже если в твоем окружении это считалось лучшей участью. Он давно стал моим образцом для подражания, а теперь мне понадобился репортаж – репортаж его жизни.

И я сделал это – через три месяца двести тридцать страниц мелкого сбитого шрифта уже лежали у меня на столе. К несчастью, я оказался примерно в том же положении, что и Талезе в свое время, и думаю, Джиму с его плотным графиком просто не было дела до какого-то там амбициозного писаки, нацелившегося распотрошить корзину с его грязным бельем. Не так давно он добрался до Антарктиды, и говорят, его там изрядно помотало. По крайней мере, в своем последнем видеообращении эта обледеневшая вареная креветка, посыпанная толстым слоем пенопласта, стучала зубами о палубу и с трудом удерживала правую руку от кобуры, дабы не зарядить ритмичную очередь из спасательного мушкета.

Как бы оно ни было, я все же смог раскопать о нем кое-что интересное, и не последнюю роль в этом сыграли его родственники, премилейшие люди. У его двоюродной сестры мне случилось давиться жирным бисквитом вприкуску с едва ли цензурными историями о его первой собаке, пока старший брат бился об заклад, уверяя, что без него Джим бы так и продолжал чистить бассейны у господ. Правда, все они после таких откровений ждали денег или, по крайней мере, публикации в серьезном издании, дабы урвать с этого свой кусок пирога. Не все же их любимому Джимми должно доставаться. И надо признаться, их ожидания не были безосновательными. Я был тем еще засранцем – представлялся репортером «The Independent» и тому подобное. Зато это был надежный пропуск на их территорию.

Я знал, что моей работе не суждено надолго оставаться пылесборником на подоконнике, и при первом же удобном случае решил испытать ее на прочность. И шанс представился — спустя неделю нам задали написать краткую биографию публичной личности и договориться между собой, чтобы они не повторялись. Джима я забрал быстрее всех, хотя тогда мне пришлось поставить не одну подножку.

Даррен, преподаватель по имиджу личности, высоко оценил мои навыки в этом деле и был настолько впечатлен результатом, что предложил курировать меня на защите при условии, что я раздобуду-таки «эксклюзивные материалы».

Но оглядываясь назад, я понимаю, что не во всем нужно заходить так далеко. Как однажды сказал Майк, та самая угрюмая морда, что с утра до ночи маячит по торговому залу «Гарлиз Дейз», раздавая подчиненным сочных пенделей, и по совместительству мой хороший приятель, это было как перепутать волчью ягоду с черничной – так же гадко и с последствиями. В конце концов, я добился своего – достал его личную почту и настрочил письмо, в котором, представившись от издательства «Cucumber», сообщил, что собираюсь издать биографию, а для этого необходимо, чтобы он уделил мне хотя бы пару минут в скайпе. С такой подачей он ответил мне на следующий день, в то время как его агент уже успел закинуть в спам на рабочей почте не одно кило слезных сообщений с моей подписью.

— Ну, здравствуй, Кен Кизи. – Большие квадратные пиксели смотрели на меня с монитора и имели лишь отдаленное намерение стать человеческим обликом. – Ты случаем не его родственник?

Повезло ему, что он был Джимом Карпентером, иначе бы стал свидетелем магического превращения мелкой издательской сошки в разъяренного монстра с грубой чешуей и заточенными клыками.

— Здравствуйте, Джим! Вы готовы ответить на пару вопросов? – спросил я, стараясь не придавать значения тому, что только что вылетело из его поганого рта. Что уж там. Щемящие боли тревоги в районе грудной клетки накатывали с новой силой, ведь я не был до конца уверен в том, что смогу предстать перед ним в лучшем свете.

— Давай сразу на «ты». Просто дай мне пару минут.

Наконец, электронный пазл сложился, и теперь я мог наблюдать за всем происходящим по ту сторону экрана. Первое, что я увидел, были виниловые зеленые обои, на которых красовалась иллюстраторская дрянь сомнительного толка — от лозунгов поборников популизма «За родину!» до афиши курсов личностного роста «Покорить Эверест». Еще в камере эпизодически мелькала костлявая задница какой-то красноволосой старлетки с алюминиевой банкой в руке, пока Джим не перехватил подачу и не принялся всасывать содержимое через полосатую трубочку. Вблизи я смог разглядеть его гладко уложенную бороду и готов был поспорить, что это лицо не меньше двух раз в неделю встречалось с детокс-программами в косметологическом кабинете. Я впервые нащупал то, что и у Джима были свои «имиджмейкеры».

— Это так, для антуража,- поспешил он разъяснить, бурля и посвистывая жидкостью в банке. – Меня просто забрасывают рекламными контрактами. Приходится отрабатывать. И да, забыл сказать. Наша болтовня будет на онлайн-трансляции, не против? Понимаешь ли, все хотят быть в курсе событий.

Наверное, я впервые в жизни так растерялся. Джим, которого я знал прежде как шипящий звук радиодинамика и одно время даже начал сомневаться в его существовании – и вот, теперь он сидит, рукой подать, и нагло прикидывается моим школьным приятелем. Мне было сложно возразить. Что уж там, это стоило мне титанических усилий.

— Вообще, я рассчитывал на приватную беседу, — начал я. – Что-то глубоко личное, понимаете. Я занимаюсь Вашей биографией, и мне нужно то, чего не знают другие. То, чего…

— Послушай, Кен, — перебил он. – Без обид. Я кормлю сотни таких ртов, как ты. Вот есть Джим Карпентер, а вы присасываетесь как пиявки к этому имени и начинаете выжимать из него для себя все, что только можно. И жмете, и жмете, не зная краев. И я мило это терплю, пытаясь избежать всяких там выражений по типу «наживаться на чужой славе». Никто, впрочем, не любит такой прямоты, так ведь? Но где ты видел, чтобы пиявка диктовала свои условия?

Я понимал, к чему он клонит. Даже не клонит – открыто заявляет о том, что я слишком много от него требую. Как будто и не было уговора. Будто вчера я не с Джимом общался, а с одним из его сговорчивых двойников, решившим сыграть со мной злую шутку.

— Джим, при всем уважении, мы обусловились о тет-а-тете, и я не совсем понимаю, зачем Вы так делаете. Точнее понимаю, но в чем тогда смысл? Я не говорю про обман, не подумайте, но это совсем не то, что нужно для моей работы. И я не считаю, что пополняю ряды ваших пиявок. Думаю, мы нужны друг другу. Потому Вы и сейчас со мной на связи, разве нет?

Он задержал свой взгляд на моем лице дольше, чем подобает приличный тон, а затем принялся скручивать осушенную алюминиевую жестянку и сжимать ее с двух сторон. Мерзопакостный скрежет.

— Для какого-то вшивого автора из занюханной конторы ты слишком много себе позволяешь, — наконец выдал он.– Ты перешел черту. Отнимая у меня время, на которое претендуют миллионы, ты еще имеешь наглости указывать, что и как мне делать. Хочешь услышать мой ответ? Да, я делаю то, что хочу – нарушаю договоренности, гоняю по встречной, мочусь в сортире вверх ногами. Но почему я могу себе это позволить, как думаешь? Потому что я это заработал. Заработал себе право быть Джимом Карпентером, и честно, плевать я хотел на наши договоренности и всю эту чушь. Как же мне все равно, ты бы только знал.

Казалось, я был готов ко всему. Но только не к тому раскладу, что все закончится, так и не успев начаться. Я понятия не имел, что именно его зацепило и чего он так завелся, но точно был уверен в том, что стал свидетелем морального разложения кумира своего детства, сам того не желая. Джим вовсе и не Джим оказался, а заносчивый неадекватный ублюдок, брызгающий слюной в камеру и не гнушающийся рекламировать пронацистские политические группировки.

— Даю слово, другого шанса я не дам, — продолжал он. — Тебе не повезло – я тебя запомнил. Думаю, это последнее, что ты напишешь. Ты жди, может у меня появится желание подать на тебя в суд за клевету, например. А я люблю прислушиваться к своим желаниям. Не подскажешь, за какую статью тебе больше вошьют? Так что, до скорого.

И вот теперь я стою перед экзаменационной комиссией и нагло вру про то, какой Джим «выдающийся экстремал-путешественник, открытый миру и людям дзен-буддист» и несу прочую ахинею про этого мерзкого шантажиста. Да и куда мне было деваться? В довесок к разочарованию и последовавшей за ним депрессии я еще и находился в подвешенном состоянии между тем, что именуют свободой, и толстой тюремной решеткой. И я не думаю, что у него было такое извращенное чувство юмора. Говорил он всерьез и казался решительным. У Джима были хорошие связи, уж в этом можно было не сомневаться.

Так что я до сих пор не особо понимал, как мне хватило сил не порвать в клочья ватман и закончить начатое, то, к чему теперь я испытывал высоковольтное отвращение. Несмотря на извергаемые мной потоки лжи со скоростью тысяча миль в секунду, я был уверен, что защищусь на «отлично». У меня была свой подход, касающийся по большей части визуальной составляющей – в то время как другие давно обкатали схему с видеопрезентацией и скучнейшим набором слайдов, я решил разделить содержание на два блока. Первый – представленный на огромном белом куске плотной бумаги имидж Джима, формируемый через различные каналы СМИ. Обрывки бульварных интервью, фотоколлаж, освещение паломнических поездок и все то, что мы как бы случайно о нем узнаем. Второй – презентация того, что я смог о нем накопать, но, разумеется, прошедшее цензуру по принципу «а сяду ли я за это?». И если возникали сомнения, то, вооружившись уголовным кодексом, я пытался ранжировать факты его биографии по вероятному сроку моего заключения от большего к меньшему. Иногда это помогало.

В итоге я делал ставку на правильное визуальное разделение между картинкой и тем, что собой представляла эта публичная личность на самом деле. Навык, весьма полезный для тех, кто не хочет строчить тонны удобоваримого вымысла в биографии. Тогда я еще не догадывался, что в некотором смысле любая биография являлась таким вымыслом.

И я понял, что не ошибся, когда увидел на лице Даррена ту покровительственную улыбку, которой он обычно одаривал Избранных. Дорога в его издательство мне была заказана еще год назад, но сейчас я должен был пройти очередную проверку на профпригодность. Он до одури любил эти проверки.

С планами, полными детского энтузиазма, я возвращался домой. Прежде всего, меня занимала мысль о том, что вся эта грязная волокита наконец подошла к концу, и, при условии, что я не сяду, зима не будет омрачена той гнилью, лживую вонь которой любой опытный читатель мог почуять за километр. У меня были конкретные планы на ближайшие два месяца, а именно добраться до норвежских фьордов и, впав в гипноз монотонной дрожащей ряби холодного залива, отыскать выход из сложившейся ситуации. Что может быть труднее, чем пережить то, что ты хотел быть похож на рыжебородую театральную куклу с двигающейся челюстью в радиоэфире? Я даже не пытался игнорировать симптомы – ясно как божий день, что внутри меня прорастала раковая опухоль, пускающая метастазы из совсем не смутных сомнений относительно моих занятий. Точный вопрос звучал так: «Всегда ли в этом деле приходится врать?», и я не знал, каким должен быть правильный ответ, если он вообще был. Даже помощник машиниста на моем фоне смотрелся куда лучше. Ну и что, что порой приходится убирать с рельсов рыхлые кости и нежное мясо изувеченных тел, зато все прямо, по инструкции и никакого в этом вранья.

Мне нравился Лондон, особенно зимой – здесь темнело уже к шести, а это значило, что в бар я мог направиться прямо сейчас. Да и направляться особо не надо было – если только не думать, что отсчитать двадцать ступенек вниз со своего этажа является ходьбой в полном смысле этого слова. Я ведь не какой-то там фастфудный злодей и не одноглазый Джо на костылях. Потому изъеденный молью халат с прожженными дырками стал моим маскарадным костюмом на каждый вечер. Помнится, как одна подвыпившая дама назвала меня жалким выкидышем карнавала, и теперь, смотря на свое отражение, я думаю, что она была права. Те, кто говорят, что мешки с сушеной полынью способны отпугнуть чешуекрылых, нагло врут. То особая тварь – гибридная, живучая английская моль.

Что сказать – с квартирой мне несказанно повезло. Готовил я из рук вон плохо, а там кормили каким-никаким ужином. Шкала градусника в этом подвале уверенно стремилась к нулю, так что гости, попеременно пуская ртом холодные облака пара, не особо торопились расставаться со своим пальто. Барная стойка, державшаяся на двух ржавых гвоздях, находилась справа от входа, пока кривые столики, которых под свод этого низкого плесневелого потолка смогли затолкать только пять, занимали остальную половину. Основное достижение хозяев заключалось в том, что они таки смогли избавить себя, и меня заодно, от брюхастых крыс и трупного смрада, иначе даже такой непритязательный парень как я перестал бы сюда захаживать, что не скажешь о санитарно-эпидемиологической станции. А так я бы никогда не променял его ни на какой другой бар. Здесь был Тони, и Тони знали все в этом доме. И он знал всех.

— Вечер добрый, Тони, — сказал я, усевшись на последний свободный стул в углу перед стойкой. Я обожал этот ракурс – когда Тони перемывал посуду и мне становилось не с кем болтать, с него было удобно наблюдать за всякими придурками, которые часто сюда приходили, но, что еще лучше, каждый раз разные, поскольку никто не заглядывал на наш огонек дважды, за исключением, может, моих соседей. И даже отсутствие света, не считая одного подгнившего торшера, никак мне не мешало – я же мог их слышать. – Как жизнь?

— Хэй, брат. Тебе как обычно? – Он перегнулся через стойку и с размаху хлопнул меня по плечу. Под «как обычно» он подразумевал какую-нибудь бодягу с имбирем, который имел привычку добавлять даже в куриный бульон. – Смотри, у меня сегодня спецдоставка. Парни подогнали темный ром. Я сам не пробовал, но говорят, дело того стоит. Думаю, тебе от кашля самое то.

— Давай двойной, — согласился я. – Один вопрос. Где тебя так побросало?

В чем был главный козырь Тони, так это в том, что он был необычный Тони. Иначе говоря, один из тех Тони, который как бы и не Тони вовсе. Скорее мужик, отмотавший двадцатку или около того за то, о чем я мог только догадываться, и вышедший на условно-досрочное за какие-то там заслуги. А на второй день нарушивший условия и теперь вынужденный скрываться в Ньюэме под столь славным именем. Никто из нашего дома не сомневался в том, что дела его обстояли приблизительно так, поскольку лицо человека по имени Тони могло выглядеть как угодно, но только не как у нашего. Тони может быть банкиром, Тони может быть кассиром. Но Тони не может быть огромной будкой со сломанным носом и сколотыми почерневшими зубами. Конечно, может его мамаша просто была слишком впечатлительной и пересмотрела «Лицо со шрамом»[6], но это далеко не факт. В конце концов, все принимали эти правила игры и из уважения называли его Тони, не задавая лишних вопросов. Разумеется, некоторые делали это скорее из-за подгибающихся коленей при мысли, что может случиться, если они негласно попадут к нему в черный список. Я же Тони уважал. Как минимум за то, что на него всегда можно положиться.

— Прикинь, один урод мало того что завалился ко мне с козой на привязи, так еще и не хотел доставать свой кэш. Пришлось ему помочь, — ответил он. – Ты как, мужик, в порядке?

— Тяжелый день, ничего особенного.

Я закинул ром в глотку и повернулся к столикам в надежде, что разгляжу среди этого мрака какие-нибудь занятные экземпляры. Нетрудно представить, какими они были отморозками, раз даже рассказ о блеющей козе в баре не смог меня удивить. Вообще, Ньюэм – прибежище для всяких разноцветных фриков и, особенно, мусульман. Эти чудики окончательно тронулись со своей мега-мечетью[7], и разговоров было слышно разве что о ней.

Но как бы я ни старался отвлечься, в памяти снова всплывал этот Карпентер. Внезапно я словил себя на том, что попросту ему завидовал. Как все-таки хорошо, когда ты можешь вести себя как распоследняя свинья и не чувствовать в том ни капли сомнения. Мне однозначно этого не хватало, чтобы теперь послать Даррена с его издательством.

Я мечтал писать биографии с детства, а в итоге, что с того? С таким же успехом я мог написать о Джиме статью, где ярко осветил бы его последний заход в гималайский приют для собак с лицемерной ухмылкой на обложке. Погубило ли меня отношение к творческим личностям как к какой-то обособленной богеме? Отчасти.

Наверное, я был похож на исусахриста, когда в книжном подсматривал за тем, как мужчины и женщины расставались с днем своего заработка ради не усваиваемых фекалий в глянцевой обложке. Я искренне хотел их спасти, что тогда, что сейчас и потому решил, что отказываться от всего, когда на горизонте маячит работа всей твоей жизни, из-за какого-то Карпентера было бы верхом идиотизма. Так что я продолжу и научусь избегать таких крутых поворотов. А еще лучше, таких типажей.

В заднем кармане затрещал мобильный. Нужно было искупать его в стакане еще полчаса назад – проблем бы было очевидно меньше. Например, таких, когда под ночь тебе названивают ненужные номера, и им определенно что-то от тебя нужно.

— Извини, если не вовремя, — отчеканил деловитый голос моего потенциального начальника на том конце. Настолько громко, что пришлось отвести трубку от уха на безопасное расстояние. – Поздравляю с успешной защитой, держался молодцом.

— Спасибо, — ответил я. – Самому с трудом верится, что четыре года уже позади.

— Я так-то по делу звоню. У меня к тебе две новости. С какой начать?

— Давай с плохой.

— В смысле? Вот я тебя за это уважаю. Тогда так. – Внезапно он начал кряхтеть в трубку и всасывать ноздрями воздух, чтобы в итоге разрешиться мощным чихом. Я отчетливо представлял, как теперь он станет ухом размазывать свои зеленые сопли и слюни по экрану. Холодный пот пробежал по спине. – Фух. Джим не дает добро на печать твоей работы. Понятия не имею, чего он взъелся, он даже в глаза ее не видел. Но поделать я здесь ничего не могу, правда. Еще лепетал о каком-то суде, просил передать, что в следующий раз тебе не отделаться. Хреновое было тогда интервью, а?

Дамоклов меч, что был приставлен к моей гортанной артерии все последние месяцы, в одно мгновение обернулся тупым кашеварным ножом. Я тотчас же собрался кинуть трубку и надраться как следует, но вместо этого лишь выдавил:

— Как сказать. А хорошая?

— Ты официально получаешь приглашение на работу ко мне в издательство. Выйти лучше уже завтра. У меня есть для тебя задание. И постарайся прийти вовремя.

Это было вполне в его духе – решать за других, что именно им было нужно. Хотя мы оба знали, как сильно я жаждал услышать эти слова. Но не хотел ли он поинтересоваться насчет моего зимнего отпуска? Что мечта одного – то иногда кошмар другого, но навряд ли Даррен об этом догадывался. В его представлении все стремились к одному и тому же – бла-го-по-лу-чи-ю, подразумевающему стабильную работу и вовремя оплаченные счета. Но покажите мне человека, которому вот так было бы легко расстаться с бакальяу[8] и фориколом[9]. Разве что Тони.

— Ладно, Тони. Теперь я стал простым смертным. Пора мне, — сказал я и, спрыгнув со стула, едва не опрокинул на себя стакан. Проклятые барные стулья.

— Но мы даже не разогрелись!

Разумеется, что мы «не разогрелись», ведь для такого, в представлениях Тони, понадобилась бы ровно бутылка. Что насчет самого рома, то он маху не дал – от завывающей слюнявой псины, что поселилась в моих легочных путях, наутро не осталось и следа. Хотя надолго ли, если эти промозглые английские сквозняки круглый год задувают мне за шкирку? И в эту морозную рань, когда утро обернулось самой настоящей электросудорожной терапией. В последний раз так рано я вставал классе в восьмом, еще не догадываясь, что занятия можно просто прогуливать. И вот, настал тот день, когда я познакомился с утренним час-пиком. Должно быть, мне очень повезло, раз познал его я только в двадцать три. Час-пик, скажу я, очень хреновое время, когда каждый так и норовит отдавить тебе ногу или прищемить дверьми нос, лишь бы успеть. Куда-то.

Хорошо хоть, что не пришлось искать дорогу. Полгода назад Даррен арендовал офис рядом с университетом, прямо в соседнем здании. Я слышал, что раньше он работал неподалеку от Пикадилли-серкус[10] в собственном помещении, а затем решил перебраться в не столь презентабельный район. Зато теперь ходить на лекции стало ему куда проще, да и университетская закусочная, полагаю, сыграла в этом не последнюю роль. Я видел, как с упоенным видом он по часу разглаживал салфетку на шее, чтобы после умять говяжью котлету своей говяжьей жены из пластикового контейнера и залить сверху столовским компотом из сухофруктов, не проронив при том ни капли жирной подливы. Наверняка его переезд также был связан с недавним помешательством на теории экономии затрат, так что я бы нисколько не удивился, если увидел его подчиненных, прошивающих корешки на пригородной свалке. Экономить он, разумеется, собирался на сотрудниках.

Собственно, мои помоечные фантазии оказались не так уж и далеки от реального положения дел. Издательство «Cucumber» представляло собой темную удушливую конуру, подходящую скорее на то, чтобы пугать ей прогульщиков. Темнота эта сжимала мне горло, и как выброшенная на сушу рыба я пытался ловить губами воздух, но все тщетно. Я пригляделся, но сквозь желтый ламповый свет не смог разглядеть ни единого окна. Лишь вентилятор, который, однако, тут не был призван спасать род человеческий — скорее гардеробная вешалка, на которую работницы скидывали свои шифоновые шарфики.

И тут до меня дошло. Однажды я здесь уже бывал, только раньше то был учебный склад для спортивного инвентаря с гирями, матами и прочими атрибутами физрука. С тех пор мало что изменилось. Куча картонных коробок, занимавшая половину подсобки, сколоченные корявыми студенческими руками стеллажи, списанные столы с прилипшими жвачками и надписями «Я трахал мисс Бейкер» из аудиторий. Однако вскоре моему глазу стало заметно, что здесь совершались героические попытки исправить положение. Например, поставить пенофенопластовые цветы в вазу и устроить зону отдыха с трио из дребезжащей кофемашины, дерматинового дивана и псевдоперсидского ковра, что бил своей токсичной китайской вонью мне в нос. Но чего удивляться. Люди испокон веков пытались демонстрировать внешнее изобилие, и это толкало их на поиски вот таких аналогов. И эту привычку, подозреваю, было не выжечь даже напалмом. Что говорить, тут даже рыбы искусственные – не иначе, как цифровые фигурки с плавниками, плывущие в синюшно-голубом цвете по зацикленному алгоритму. Одну из них даже заело, и она дергалась на месте, ни туда, ни сюда. Ну и куда было гениям без доказательств их гениальности – почетных грамот, медалей-муляжей и фотографий сплоченной массы тушек с корпоративных мероприятий.

Мое внезапное появление разворошило осиное гнездо его работников. Им явно было скучно, раз появление какого-то парня с улицы заставило их синхронно оторваться от своих древних коробчатых мониторов и впериться одним коллективным взглядом в меня, пытаясь тем загнать мне иголки под ногти. То были исключительно женские, колкие взгляды. Но глядя на них, я не думаю, что в этом был какой-то его личный интерес. Многие из них, готов поспорить, уже разменяли пятый десяток и семимильными шагами двигались к пенсии. Почтенные дамы были одеты в сине-полосатую экипировку и гордо носили название «Cucumber» на своих хрупких и не очень плечах. Кому-то явно она пришлась не по размеру – пузырилась на животе и стягивала грудь до неприличия. Видно, досталось от предыдущей пчелки. И я не знал, что могло больше унизить человеческое достоинство, чем такая вот форма.

— Ждраштвуйте. Вы к кому? – донесся из дальнего угла женский голос. Похоже, это шепелявое предпенсионное сопрано было тут за старшего.

— К вашему боссу. Он в курсе.

— Я так не думаю, — возразило оно. – Иначе я бы о вас жнала.

Теперь оно встало из-за стола и решило подойти ближе, наверное, для того, чтобы от моих глаз не смогло ускользнуть ни одно его достоинство. Тонувшая в собственных складках дама в роговых очках перекатывалась с ноги на ногу, и подозреваю, была уже разведенкой. Но внезапно она развернулась обратно к сумочке, достала тюбик с тушью и, плюнув в него своей желтой пенистой слюной, направилась к зеркалу.

Меня всегда выводили из себя такие зловредные сучки, но к счастью, я уже давно научился их игнорировать. Жить ведь, как и многим, хотелось подольше и желательно без ишемических болезней. Давай, думал я, хватит считать свои подбородки, стащи уже скорее свой необъятный зад к начальнику, и убедись в том, что я не пришел сюда просто погреться.

— Даррен, милый, к тебе тут гошти! — крикнула она, не отходя от зеркала. – Какой-то второкуршник, говорит, по шерьежному делу.

Работницы вокруг хихикнули. Ох уж эти мышиные писки. И за что только я должен был любить женщин?

— Проходите, — сказала она и прошла мимо меня к выходу. От нее смердело ландышевыми духами и дешевыми прокуренными буднями. Наверное, пошла стрельнуть сигаретку у какого-нибудь сорокалетнего офисного плешивца и заодно прикинуть свои шансы на соковыжималку в кредит.

Только в кабинете Даррена я смог выдохнуть. Он, в отличие от остальных, смолил прямо в офисе, но главное, за его спиной красовалось большое грязное стекло, оставлявшее зазор между улицей и кирпичной стеной. Этот зазор вытягивал весь дым к потолку и дальше за пределы, где он романтично смешивался с городским смогом. Что сказать – себя начальник очень любил. Здесь не осталось и тени от физкульт-привета, только девственно-белые стены и четыре функ-ци-о-наль-ных, как бы отозвался о них сам Даррен, деревянных предмета мебели. Черная гладкая плазма телевизора отражала висевший напротив плакат Наполеона Хилла[11], с американской зубодробительной улыбкой, и Даррен совсем не втайне подражал этому белоснежному частоколу.

— За что ты так с ними? – спросил я, едва переступив порог.

— В смысле?

— Я про тот кабинет. Там дышать невозможно.

— В смысле? Закрой дверь, — ответил он. — Ты спроси их сам. Лично они всем довольны. Слушай, я даю им рабочие места, и они кормят своих иждивенцев на деньги из моего кармана. Нашелся мне тоже из профсоюза. Присаживайся.

Я уселся напротив него в кресло. Что-то явно изменилось, но может, я бы смог уловить, что именно, если бы не огромный черный гроб на пузатых ножках, отделявший нас друг от друга на приличное расстояние. Новый костюм? Да нет, все тот же smart casual с приталенным пиджаком, за который он точно выложил не одну сотню. Этот пиджак, уверен, для него очень дорог, в том смысле, что глядя на него, каждый должен был понимать, что имеет дело с представителем высшего среднего класса, человеком обеспеченным, словом, которым он сам себя обозначал и очерчивал. Не вслух, разумеется. В общем, от преподавателя в нем было всего ничего.

— Отличная стрижка, — догадался я.

— За такие деньги, еще бы. Давай поговорим о некто по имени Стив Уайлд. Тебе это имя о чем-то говорит?

— Разумеется. Отлично сыграл в «Мракобесии».

— Он и сам мракобесия. Короче говоря, со мной на неделе связался его агент, ему нужна большая статья на весь разворот. Промоушен перед премьерой, публикации в прайм-тайм, подогреть интерес у публики, так сказать.

— Я думал, ты только по книгам, — сказал я. – Почему бы им не заглянуть в «Дейли Миррор»? Там с этим справятся на «отлично».

— В смысле? В том то все и дело. Я тоже об этом спросил, но видимо, ему очень нравится то, что делает моя команда. – В эту минуту его лицо озарила та самая зубодробительная улыбка с плаката. – Наши биографии на заказ, бэкграунд, который мы используем. Весь этот подход его и впрямь впечатлил. Суть в том, что я не собираюсь упускать такого клиента лишь из-за того, что это не наш формат. Профит невероятный. В общем, я считаю, что ты и никто другой сможешь все это обыграть как надо. Заодно и проверим, насколько ты сможешь соблюдать все дедлайны.

Сказать, что я был расстроен, не сказать ничего. Да и сколько можно было ему доказывать, что я действительно чего-то стою? Снова дурацкая мотивация под видом проверок и все такое. Даррен гордился тем, что он «отличный управленец» – этот ярлык прилип к нему насмерть – но теперь он и правда перегибал палку. Я не собирался становиться журналистом и разгребать это дерьмо за всю контору. Такая работа подходила разве что для должности ассистентки помощника. Я же хотел, чтобы меня уважали. Я много для этого трудился. Но был ли у меня выбор?

— Слушай, я не журналист по образованию, так что не особо уверен…

— В смысле? Оно и не надо, — перебил меня он. – Кому вообще это интересно.

— Ладно, посмотрим, что из этого можно сделать, — сказал я и потянулся к конверту с профайлом и заданием. – Мне нужно знать об этом деле что-нибудь особенное?

— Так как ты только начинаешь здесь работать, скажу кое-что. Два момента. Первое. Мне абсолютно плевать на то, как ты будешь работать, и что это будет. Запомни. Главное – чтобы это нравилось заказчику. Остальное никого не волнует.

Отличный подход к делу. Хотел бы я спросить его о том, как он до сих пор может смотреть на себя в зеркало, но кому нужны эти проблемы? Точно не мне.

— Второе?

— Прежде чем отправишься на встречу, ты должен кое-что знать о Стиве. Пару месяцев назад мне довелось лично с ним пообщаться, и не буду тебя успокаивать. Как минимум, он нестабилен. Творит все, что в голову взбредет. Тот еще крейзи. От театра-кино у него совсем крыша поехала. Боюсь представить, что с ним сейчас. Да, и главное – он совсем не надежный. Не удивляйся, если он не придет на встречу, но это я попытаюсь все как-то уладить. Но вот что я уладить не смогу – если ты возьмешь с собой блокнот или диктофон. Меня предупредили, дословно: он только за «импровизацию». Так что не порти мой нетворкинг. Увидит – делу конец. Помни, у тебя только одна встреча и один шанс.

Это предостережение, вопреки ожиданиям Даррена, не вызывало у меня паники. Может быть, теперь я наконец-то избавлюсь от скуки и заведу знакомство с кем-то нормальным. От дарреноподобных с их нетворкингом меня начинало тошнить сильнее, чем от стряпни Тони в баре. Молочный пудинг из крабовых сурими со вкусом шампуня и то был куда привлекательнее.

Я взял карандаш, быстро накарябал детали встречи на обложке «Джанки», которую незаметно для себя все это время держал в руках как святую библию, и потянулся за рюкзаком, чтобы, наконец, отсюда свалить. Через два часа мне нужно быть уже на другом конце города.

— Один вопрос, — сказал я. – Почему только женщины?

— В смысле? Ну, во-первых, они трудолюбивы. Доказано, что женщины лучше работают. Во-вторых, никакой этой мягкотелой борьбы за конкуренцию. Мужикам непросто принять, что ими кто-то командует, особенно это сложно дается идиотам. Таких, к сожалению, большинство. С дамами подобных проблем не возникает. К слову, на внештатных, как ты, и аутсорсинг это не распространяется. Про форму я распинаться не буду, хорошо?

Конечно же, я знал, почему он заставляет напяливать их эту дурацкую одежду. Действовало правило некоторой уравниловки, пусть хотя бы внешнее, но сидящие там тетки и понятия не имели, насколько действенной была эта профилактика от дрязг и всяких притеснений. Кроме того, сделать из людей ходячую рекламу тоже не так плохо. Дерьмово звучит, но я знал, что Даррен жил исключительно по Кодексу Деловой Логики, хотя до этого момента и не подозревал, что он был законченным сексистом. Только наизнанку.

В моих руках находился запечатанный кот в мешке. Самое время его открыть.

Пока под мигающие лампочки я тряс свои кости в оглушающе темном тоннеле метро, мои глаза старались ухватиться за строчки сухого машинописного текста. Задание оказалось примерно следующим – взять интервью у Стива и написать шокирующие подробности его молодости. Я понятия не имел, в чем подвох, но видимо, кому-то и впрямь было это интересно. И еще одна заминка – я никогда не брал интервью. Навряд ли Стив был так благодушен, чтобы мне подсказывать. Может, думал я, меня пронесет, и мы просто сыграем в детектива и ускользающего свидетеля. Не зря же меня предупредили, что он может и не явиться вовсе.

И к чему нам нужно встречаться в таких трущобах? Чтобы убедиться в том, насколько плохи обстояли дела, я вбил в карты точный адрес, но так и не смог понять, что находилось в том доме. Со статусом Стива мы бы куда лучше смотрелись в каком-нибудь ресторане при пятизвездочном отеле со средиземноморской кухней, хотя никто не спорит, что это было бы предельно чинно и тухло. Возможно, я попаду в гетто-галерею современного искусства или просто его любимый бар на отшибе.

Но это оказалось ни то и ни другое. Я поначалу думал, что ошибся и покружил по району еще некоторое время, но карта упорно продолжала указывать на одно место. Как выяснилось, я должен был брать интервью у Стива Уайлда, двукратного победителя премии BAFTA[12]… в зачуханной бургерной на окраине. Тогда я впервые оценил его отменное чувство юмора. Был полдень, но казалось, для толпы у двух касс этот факт не имел никакого значения. И правда, какая к черту работа, когда тут такие дела. Прижаться друг к другу, потолкаться и выяснить отношения под запах промасленной курицы куда веселее. И да, здесь меня окружали только жирные люди. Нет, не то чтобы я был против них или их выбора, просто мне всегда казалось, что подобную еду придумали разве чтобы ухватить безвкусный кусок на бегу, когда нет иного выхода. Они же так проводили свой досуг, на спор пичкали себя всем, что могло в них влезть и, похоже, плевать хотели на свое отражение в завтрашнем дне.

Я решил дождаться, пока толпа рассосется и размажется по стенам этого заведения, хотя сомневался, что вообще смогу дожить до этого момента. Из любопытства я даже засек – раз в десять минут свежая холестериновая кровь пополняла ряды. Тем не менее, я набрался терпения и сел за ближайший столик у двери, где красовалось три капли кетчупа. С остальными все было куда хуже. За окном по обеим сторонам заснеженного переулка слонялись беззубые доходяги и молодые парни с опухшими руками, пока за ними волочились обтянутые кожей скелеты собак в надежде на сытную подачку или хотя бы десерт в виде куриной косточки. Безработные собирались в стаи, и вместе они разводили костер на покрышках. Такое количество мусора не могло скрыть даже зимнее время. Вот куда, думал я, нужно устраивать экскурсионные заходы туристов. Кому нужна эта плакатная ложь в виде Тауэрского моста и колонны Нельсона.

Но покой мне только снился. По залу ходил уборщик, кучерявый коротышка в форменном оранжево-синем комбинезоне, и что-то приговаривал себе под нос. Через минуту он уже стоял у моего столика.

— Без заказа здесь не сидят, — сказал он и махнул тряпкой в мою сторону. Я быстро сообразил, что он просто так не отстанет и пошел взять кофе.

К тому времени прошел уже час или около того, но Стив так и не появился в дверях. Попивая свой крепкий, вяжущий язык напиток, я всерьез начал верить в то, что неправильно записал адрес. Начальство за это меня точно прикончит. Должно быть, это мой последний день на работе. Мечта ускользала из рук.

У меня не было конкретного плана действий на этот случай. А раз так, может, придется подождать еще несколько часов. Звонить Даррену и уточнять адрес спустя час назначенного времени выставило бы меня не в лучшем свете. Изводить себя я не хотел. Как все-таки жаль, что это оказался не бар. Мне бы сейчас не помешало пропустить пару стаканов.

— Кто ты?! – внезапно донесся голос со стороны входа. Я сразу узнал его по фильмам и махнул рукой в свою сторону.

Появление Стива Уайлда в тот день наделало немало шума. Вот что, оказывается, может заставить жирдяев побросать эти булки с сыром. Своими скользкими соусными пальцами они по негласной команде «Начали!» принялись инстинктивно ощупывать себя в поисках смартфона, чтобы заснять на экраны то, что происходило дальше.

— Я… я тебя точно прикончу! – закричал он и порывом бросился к моему столику. Мне не оставалось ничего, кроме как готовиться к отпору. Я взял поднос и выставил его перед лицом как щит. Однако, как только он сравнялся со мной, разразился истеричным хохотом.

— Черт, не могу это сыграть! – кричал он, согнувшись пополам. – Все, что угодно, но это просто усраться от смеха. Не могу выдержать и секунды!

Я внимательно его осмотрел. Зеленые глаза, налитые кровью и яростью. Похоже, он был предельно пьян, раз даже умудрился пролить вино (или что это было) на свой бархатный плащ. В жизни он отчего-то был не таким высоким, как на экране, но все же обгонял меня примерно на полголовы. Длинные, черные как экваториальная ночь волосы он забрал в хвост, хотя до этого я всегда видел его только с распущенными. На съемках ему наверняка приходилось скрывать эту цирковую карусель на шее.

— Будешь кофе? – Я прекрасно понимал, что формальности в данном контексте, да и еще с таким человеком как Стив, были бы излишне и только бы подлили масла в огонь. А может, я бы просто стал объектом его насмешек.

— Ты только посмотри, как эти жирные разнервничались! Чего пялитесь? Поломаю все ваши камеры. Куски недоделанные! – Но толпа лишь посмеивалась и продолжала делать свое. Им нужно было шоу – и вот оно, как по заказу. Неизвестно, чем это могло закончиться, но я не хотел оказаться на пару со Стивом в полицейском отделении, поэтому решил вывести нас отсюда, чего бы это мне не стоило.

— Давай, пойдем отсюда, — сказал я и, взяв его под руки, потащил к двери. Как ни странно, он поддался без колебаний. И на прощание оставил весточку – блеванул прямо у двери. Я не был в курсе, намеренно ли он, но посетителей изрядно повеселил. А кого-то и обогатил. Тут уже была игра на скорость – кто быстрее до ТВ-студии.

Перед входом нас ждал красный длинный «Форд», наподобие тех, что мелькают в фильмах семидесятых, с белыми кожаными сидениями. Не знаю, как ему удалось оставить его в сохранности, ведь я даже не заметил ни одной царапины. Может, он был из того редкого сорта личностей, что нетрезвыми водят куда лучше.

— Я только что его забрал, — сказал Стив. – Правда, эффектно?

— Отлично да, но не думаю, что тебе нужно за руль. Я поведу, — ответил я, предвкушая, как выжму педаль в пол и погоню как потерпевший на этой ласточке. Хотя гнать – громко сказано. – Мне нужен твой адрес, повезем тебя домой.

Я спросил его адрес чисто из вежливости, хотя весь город прекрасно был осведомлен о том, где он живет. Два года назад он прикупил себе лофт в старинном особняке в Белгравии[13], что было в часе езды отсюда.

— А что с интервью, бродяга? Ты вообще собираешься делать свою работу?

— Да, разумеется, давай только сядем. Там сейчас окна треснут, — сказал я, указывая на тех бедолаг из забегаловки, которые всем своим весом прислонились к стеклу и теперь со вспышками глазели на нас из окон.

Мы были где-то на полпути, когда Стив попросил притормозить. Он выскочил на магистрали и принялся извергать из себя литры зеленой густой рвоты. Тогда его мало волновало то, что каждая вторая машина являлась его потенциальным проводником в ад. Для рая он, конечно, не годился.

— У тебя есть что-нибудь из лекарств? – спросил я, как только он уселся обратно в кресло.

— Все самое лучшее – прозак, анафранил, золофт, виски… Тебе что конкретно?

— Заедем по дороге.

Мы притормозили у аптеки, где я купил шприц и две ампулы магнезии, чтобы беззаботно двинуться дальше.

— Надеюсь, это что-то особенное, — не унимался он, узрев у меня в пакете шприц. – Смотри, не подведи.

— Разумеется, Стив, — ответил я в надежде, что теперь он успокоится и перестанет елозить по всему салону в попытках перебраться на заднее сидение. Похоже, он принимал меня совсем не за того, кем я являлся. Но мне оно было на руку.

Стив сказал тормозить у старого краснокирпичного особняка, отсылающего к эпохе королевы Виктории. Не удивлюсь, если машину он подбирал под него. В окрестностях зимнего Лондона они оба смотрелись как два красных пятна крови на рыхлом снегу. Великолепно.

Слева на входе нас встретила консьержка, но казалось, она не удивилась такому паршивому виду своего именитого постояльца. Дом был двухэтажный, и хорошо, что его лофт располагался на первом этаже, иначе нам бы пришлось совсем туго. Как признался он мне по дороге, пару часов назад он запивал инказан[14] красным вином – сам не знал, что на него нашло. Оставалось только ждать, когда из ушей хлынет кровь от гипертонического кризиса. Потому он с таким рвением и пытался выблевать все наружу. От скорой он категорически отказывался.

Квартира оказалась очень светлой – с большими окнами и стенами цвета аппаратной крем-соды. Хотя в целом обстановка была унылой до одури – эргономичная мебель в строгом черном цвете, точь-в-точь как у Даррена, и картина Бриджит Райли[15] с гипнотическим черно-белым кругом. Диагноз: пролезший во все щели минимализм.

— Безумно скучно. Когда-то я считал это место своим спасением, но только не сейчас, — сказал он, перехватив ход моих мыслей. – Убийственно. Пустота здесь мне режет глаз.

— Тебе явно нужно подумать об этом, — согласился я.

Ну и дерьмо творилось у него в квартире. Очевидно такое же, как и в голове. Повсюду валялись диски с дешевым порно (и это в наши славные времена Интернета), записи ночных японских ток-шоу, от которых у европейцев сводит желудки, дротики дартс, пустые упаковки от чипсов, и все то приправлено запахом мокрой псины. На пол я не собирался ступать даже ботинками, так что был рад найти пару пакетов за дверью и без проволочек их использовать. Стива это изрядно повеселило.

— Эти курсы от алкозависимости просто чушь собачья, — сказал он. – Как пытаться похудеть на специальной диете, хотя достаточно просто не жрать. Но я, как и все, не понял, что все настолько просто и продолжал прятаться за какими-то схемами. Но теперь уже поздно. Буду наслаждаться тем, что имею.

Он достал из кармана тонкие замшевые перчатки и зачем-то надел их.

— Ну, чего ждешь? Тащи свои шприцы. Я весь в предвкушении.

Я пошел за пакетом. Мы присели на диван, и я попросил оголить одну руку. Среди выпуклых вен найти нужную не составляло труда. Хорошо еще, что они были чистые. Я забрал шприцом из ампулы два кубика магнезии и прицелился.

— Какого черта ты медлишь? – спросил он. – Дай сюда.

Он выхватил шприц и с размаху воткнул себе в руку. Полный псих. Худо дело. Значит, он и правда сколется. Это лишь вопрос времени.

С неистовым удовольствием на лице он откинулся на спинку дивана и уставился прямо на меня.

— Как думаешь, осталось ли еще у нас независимое кино?

— Все мы от чего-то зависим, и кино не исключение.

— Знал бы ты, как это все достало, сил моих нет. Никто не предлагает сыграть в чем-то стоящем. Корчить из себя каких-то конченых семьянинов и их грязных любовников. Кто им пишет эти конченые сценарии? Кто так прописывает диалоги? Только с Робом мне повезло, и то чую, скоро и эта возможность прикроется из-за каких-то дурацких сплетен.

Не нужно быть гением, чтобы понять — налицо у Стива прогрессировал творческий кризис или как там это называют. Достойные роли, по его словам, он находил только у Роба, и здесь он имел ввиду Роберта Стейнбека, режиссера «Мракобесия», в котором сыграл душевнобольного, сбежавшего из больницы в лес вместе с другими пациентами и ставшего лидером нового государства, живущего по своим правилам. Герой Стива был чокнутым, так что изобразить такого персонажа, подозреваю, не составило ему огромного труда. Я пересматривал это кино раз десять и не отказался бы пересмотреть его теперь уже со Стивом Уайлдом на соседнем кресле.

Мне нравились работы Роберта, и даже больше. Начиная с его дебюта «Тягучей черной конфеты» о ночной жизни Гонг-Конга и дальше по списку, включая «Меланхолию желтого цвета», который все отчего-то в один голос окрестили настоящим провалом. Невозможно определить, что меня цепляло больше – актерская игра, сюжет, игра с цветом или подобранные декорации. Все вместе. Понятия не имею, как ему это удавалось.

— Посмотри, что происходит вокруг. Каждая крупная студия уже прикупила себе по лейблу, на котором потоком пакует «другое кино». Лицемеры чертовы. Что творится…

Я не собирался его успокаивать, да и это было бы странно. Он знал положение дел изнутри, знал то, о чем я лишь мог догадываться или точнее, только видеть симптомы. В самом общем смысле я разделял его чувства.

— Когда эта штука подействует? – спросил он, глядя на квадратный циферблат часов за моей спиной. – Мне нужны силы, у меня через три часа предпремьерный показ. И вообще, что тебе от меня нужно?

Вслед за ним я повернул голову на сто восемьдесят градусов — и так, прошло около четырех часов, прежде чем я мог приступить к делу. Наконец-то он сам к этому подвел.

— Мне нужны подробности твоих злоключений в молодости.

Казалось, он трезвел – инъекция стала действовать. А вместе с тем и увеличиваться градус его агрессии.

— Снова? Да вы что, рехнулись все? Подними архивы за последние десять лет. Разобрали уже на цитаты давным-давно, ты вообще выпал из жизни? Давай начни меня насиловать интервью. Как же вы меня достали, скоты! Журналисты проклятые!

Я старался держать себя в руках. Мало того, что он назвал меня журналистом, так еще вдогонку я был облит густыми помоями, которые предназначались скорее навязчивым репортерам, чем мне.

— Тогда скажу так. Мне нужны новые подробности.

Стив вскочил с дивана и швырнул рядом стоящую вазу на пол. Пусть может она и стоила половину его гонорара, но к счастью, не представляла из себя ровным счетом ничего. Одна из тех вещей, чья художественная ценность стремилась к нулю и дальше, в минус бесконечность.

— Смотри, как ты меня разозлил. Думаешь, я конченый идиот? Ты мне что вколол? Какая разница, можешь не отвечать. Чувствую себя как распоследнее дерьмо. Ты хоть представляешь, что такое предпремьерный показ? Как я теперь появлюсь там в трезвом виде? Кем ты себя возомнил?

— Спокойно, Стив, я только хотел, чтобы тебе полегчало, — ответил я и в ту же секунду пожалел о том, что сказал «спокойно». Это было слово-табу, когда обращаешься к таким, как он.

— Не называй меня по имени. Вали скорее отсюда, и чтобы я тебя больше не видел. Передай своей конторе, если еще раз пришлют ко мне такого червяка, я вас всех в жопу пошлю!

Я взял свою куртку и направился к двери. Я слышал, как он катал по полу пустые бутылки, очевидно приглядываясь к той, что побольше, чтобы метнуть ей в меня.

— В жопу пошлю!

Главный урок, который я из этого вынес – хорошо писать недостаточно, если ты занимаешься биографией еще не отошедшего в мир иной. Такт, сговорчивость – все это было мне чуждо, но каким-то неведомым для себя образом я должен был всем этим овладеть, да так, чтобы случайно не превратиться в лизуна чужих задниц. Полагаю, таких Стив посылал сразу же.

Не прошло и недели с тех пор, как я получил должность своей мечты, но у меня уже стали проявляться первые признаки психосоматического расстройства – страх потери контроля и прочее. Не знаю, было ли то совпадением. Я понимал, что любой другой на моем месте чувствовал бы себя, как минимум, богом. А со мной что не так? Я сознательно стремился стать патологоанатомом человеческих душ, но сейчас чувствовал себя лишь барахтающейся в собственном болоте жабой.

Но все это быстро сменилось отчаянием, когда на экране мобильного я увидел пропущенный от Даррена. Я метался между страхом потерять работу и чувством, что эта самая работа мне и не нужна вовсе. Предполагалось, что Стива я вскрою на раз-два, даже если для этого понадобится пробивать молотком скорлупу, чтобы извлечь на поверхность мозговое ядро и рассмотреть его под микроскопом. Но интервью с Джимом Карпентером, похоже, оказалось лишь первой трещиной перед тем, как я должен был упасть в обрыв собственных разочарований. Это была не одна ягода, но целое цветущее поле, усеянное ядовитыми плодами. Стив толкал меня туда двумя ногами.

— Звонил?

— Да, как все прошло? – спросил Даррен, наверняка перед нашим разговором разогрев уши какой-нибудь телевизионной мелодрамой для моих упоительных историй о Стиве. – Разузнал все, что нужно?

— Он колется, — ответил я. – И страдает вспышками гнева. Хороший парень, впрочем! Только вот его окончательно достало говорить о своем прошлом, понимаешь? И зачем вообще писать о том, что сто раз уже сказано?

— В смысле? Успокойся. Давай по порядку. Мне нужно, чтобы ты выставил его жертвой непростого детства, и общественное порицание сменилось, так сказать, сочувствием. Все должны тонуть в озерах собственных слез, читая твою статью. У тебя получилось достать материал или нет?

— Я же говорю, нет никакого материала! И понятия не имею, как его получить!

Гнев, психоз и апатия в ту минуту стали превыше моих опасений лишиться работы. Неожиданно, да, но дело в том, что я едва себя контролировал.

— В смысле? Давай так. Бери выходной, восстановись, а потом поговорим об этом офисе, идет? Тебе однозначно нужен апгрейд, чтобы работать с такими, как он.

— Я только что с выходных.

— Жду тебя послезавтра у себя. Не опаздывай.

Но знал ли он, что положение дел дома нагоняло тоску похлеще любого кладбища. Хотя нет, на кладбище и то теплее. Положение такое – я хожу в куртке по комнате три на три, чтобы разогнать стынущую в жилах кровь, от каждого шага с потолка мне на плечи сыпется побелка, а под ногами шуршит ворох изрезанных газет, будто я топчусь в кошачьем туалете, и от клея он насмерть прилипает к подошвам. Меня хватает на то, чтобы разобрать антресоль со стеклянными банками подозрительного вида и выловить этих мерзких жуков с личинками в манной крупе. И еще нагреть в тазик воды, чтобы простирать свои занавески-лохмотья и тем превратиться в прачку с намозоленными костяшками и дегтярным мылом под ногтями. Заканчиваю я тем, что проливаю чай на отрывной календарь с изображением «крутых тачек», который привез мне Майк с автосалона пару недель назад. По стене растекается четверг. Отлично. Я совсем забыл о том, что обещал заглянуть к Майку вечером. Мне не мешало отвлечься, а в его компании это иногда даже получалось.

Но негоже было являться к Стелле с пустыми руками. Эти правила приличного тона так и норовили залезть мне в карман, когда там слышался только гул ветра. Просить аванс, особенно после всего, что случилось, сейчас было бы верхом наглости. Брать взаймы у Майка на подарок его же жене выдало бы мое слабоумие. Тогда на помощь приходил Тони. К тому же я не знал, где можно найти букет, за который не пришлось бы краснеть, а вот Тони любил одноразовые свидания и в этом деле весьма преуспел. Чуть позже я сообразил, что ей бы очень подошли магнолии – нежные белые цветы на фоне молочно-прозрачной кожи. Помнится, окна их гостиной выходили на южную сторону, так что они бы смогли там отлично расти. Тони помог с этим.

Когда я ходил к Майку, то старался одеться, как говорят, благоприлично-подобающе. Вообще я не видел ничего плохого в своих заплатанных комбинезонах и выцветших свитерах, но людей с так называемой организованной жизнью это немного смущало. Так-то без разницы, но Майк был одним из немногих, кто мог хоть как-то меня переваривать – насчет себя у меня не оставалось иллюзий — и я не хотел терять эту возможность только потому, что его жена и сын недоверчиво бы на меня косились и тыкали пальцем. Я терпеть не мог этого крикливого мерзавца и очень надеялся на то, что его в очередной раз сплавили к бабуле.

— Смотри, кто к нам пришел. Кен! Я думал, ты снова про нас забыл, — Майк встретил меня на пороге и забрал из рук магнолии.

Пока я стряхивал сугроб с головы и бился ногами об итальянский кафель, Стелла в своем привычном фартуке бежала к двери.

— Ты всегда знаешь, что дарить, спасибо, — сказала она и, взглянув на Майка с упреком, вместе с горшком вернулась на кухню. Не думаю, что она смогла бы оценить по достоинству мой подарок, но главное, что я оказался прав – магнолия была ее цветком.

В доме стоял изумительный запах печеного яблока и специй – особо изумительный для того, кто не первый день мучился от голодных колик в районе поджелудочной. Мне нравилось бывать у них, ведь на контрасте с моей дырой здесь было куда больше стерильности и пропорционально меньше отчаяния. Признаться, иногда я скучал по такой опрятной цивилизации.

Но проводить у них время дольше одного вечера я не мог – мои глаза просто бы умерли со скуки. Эта скатерть в идеально ровную клетку и фотокартины закатов меня совсем не вдохновляли. Я знал, что Майк гордился своим домом, а жена – тем, как все здесь обставила, так что лучше было придержать свой предательский язык за зубами. Майк и не мог относиться к этому иначе – подобный комфорт дался ему собственным потом и рисками. И пусть он был куплен в кредит, но раньше ему и займа никто бы не одобрил. Чтобы было понятнее, еще пять лет назад он катался на асфальтоукладчике, круглыми сутками вытирая пивную пену со рта. Но видимо, ему вконец осточертело вдыхать нефтяные смолы плавящегося асфальта, раз он решился бросить все и сесть рядом со мной за университетскую парту. Проучился он, правда, недолго – быстро понял, что совсем не создан для поэзии и вскоре стал менеджером по продажам и завел какой-то бизнес по продаже блокнотов на стороне.

Признаться, когда-то меня подмывало открыть ему глаза на то, что его дом с идеально ровной черепицей, обшитый сайдингом неопределенного цвета, ничем не отличался от тысячи других в этом квартале, и подозреваю, внутри тоже царил этакий арт-деко, до арт-деко не дотягивающий. «Обставлен со вкусом» — так об этом говорят? В среде Майка подобное считалось даже с претензией на оригинальность, так что я прекрасно представлял, откуда он этого нахватался. Мода построена на концепции, что люди подобны обезьянам, и если присмотреться, то не такая уж эта и концепция. Все это наяву, и мало кто может обходиться без того, чтобы не называть себя «патриотом», «бизнесменом» или «интеллектуальной элитой». Потребность принадлежать к определенной группе, пусть и самой узкой, говорят эти ученые парни в очках, заложена в нас с рождения.

В конце концов, я вовремя успел уяснить, что мы с Майком просто молимся разным богам, а это не так уж важно. Я вырос из того возраста, когда делил мир на творческую когорту и всех остальных. Наши с Майком встречи всегда оказывались самыми теплыми, и часто он мог помочь мне советом – практическим советом.

— Мальчики, еда на столе, мне пора. — Стелла поднялась по лестнице и скрылась за полупрозрачной дверью комнаты. Время от времени она старалась не мешать нашим с Майком разговорам и деликатно сматывалась из дома в неизвестном направлении. Сегодня оно, правда, известно. Стелла – врач, и у нее ночное дежурство.

На ужин она приготовила тушеную курицу в яблоках, и я не сомневался, что вкус ее будет что надо. Как только захлопнулась входная дверь, Майк достал с верхней полки ром, кстати, тот самый, что давал мне Тони вчера, и разлил по бокалам. Похоже, со «спецдоставкой» Тони надули.

— Ну как твои дела? – спросил он, залпом проглотив стакан и оторвав худую ногу у бедной курицы. — Выглядишь худо.

— Вообще-то я думал, ты оценишь мои старания, — ответил я, глазами указывая на свою отглаженную белую рубашку. На Майке трещала ровным счетом такая же. Знал бы я раньше, что мы будем вдвоем, оделся бы нормально. – Все не так плохо, как кажется. Я вышел на работу.

— Что? – Майк откинул кость в сторону. – Ты же собирался лазить по этим дурацким фьордам. Наконец-то взрослая жизнь? Вступил в мои ряды, молодец. Осталось подыскать тебе девушку. Что там с этой, как ее, Эмбер?

— Это было два года назад.

— Кстати, на Шелли можешь больше не рассчитывать. На той неделе мы ее выдавали за одного смышленого парня. Эти кофейни «Слоу Сизон», может, слышал? — ответил он. – Что за работа?

Майк, как обычно, принялся атаковать своими расспросами, но он был один из тех, кому действительно не плевать на то, что со мной происходит. Так что я только рад отвечать. А он рад тому, что теперь я вроде как стал обзаводиться нормальной жизнью. Ему очень хотелось, чтобы это оказалось правдой. Желал он мне самого лучшего, но только не того, чего желал сам себе я.

— Думаю, она всегда этого хотела. — В эту минуту перед моими глазами появилась толпа размалеванных невест в одинаковых платьях, занявших очередь на регистрацию. То еще зрелище. — Да так, в издательстве. Занимаюсь биографиями на заказ.

— Что? Почему ты раньше об этом не сказал? Черт побери, смотри, все сбывается! Не скромничай, ты это заслужил.

Он спутал. Я не скромничал, а был просто раздавлен.

— Спасибо, но не уверен, что это то, к чему я стремился.

— Что?

Майк взял еще рома и налил до краев, а затем выпучил свои маленькие, круглые как боулинг-шары глазенки прямо на меня.

— Не уверен? Ты годы на это потратил, и ты не уверен?

— Понятия не имею, Майк, что со мной происходит. Это сложно объяснить, — сказал я и отпил рома. – Я в растерянности.

На самом деле, объяснить мне было не так сложно, но Майк бы все равно ничего толком не понял. Он встал со стула и подошел прямо ко мне.

— Разумеется, мне не понять. Но даже если и так, разве стоит что-то менять, пока ты не определился? Мы не склонны ценить то, что имеем, — сказал он и схватил меня за плечо. – Может быть, ты просто не был готов для этого? Подумай об этом.

До полуночи мы пили ром, и я рассказывал ему о Стиве. Тот и вправду оказался диким, и то не было просто его карнавальной маской. Да и фамилия обязывала. Но Майк и не думал сочувствовать мне. Наоборот, рассказы о шприцах и блевотине смешили его до слез. Видите ли, все это жутко его забавляло. Подонок.

— Еще бы я тебе сочувствовал, — сказал он. – Мне бы кто дал со Стивом Уайлдом пообщаться.

Еще, помнится, мы сыграли в блэкджек. Ну, не совсем в него, скорее в какую-то извращенную версию с одной колодой и без фишек. И за этим делом мы могли бы просидеть до рассвета, дабы Майку хватало совести не играть со мной на деньги. Было уже около трех, когда кто-то стал яростно мне названивать.

— Не бери, — настаивал он. – Не бери, не бери.

— Придется. Начальник.

Ром меня не взял, хотя выпитая бутылка тянула как минимум на инсценировку штурма моего трезвого разума, а вот Майка развезло всерьез. Я донес его до спальни, а сам поднес трубку к уху.

— Что случилось?

— В смысле? Значит так. Я договорился, Стив обещал быть шелковым. Главное не провоцируй его особо. И будь добр, подготовь хороший спич. Завтра в девять тебя будут ждать в Блэкхолле. Закажете попкорна там. Кино посмотрите.

Там не было попкорна, но откуда ему знать. Дело в том, что Блэкхолл являлся одним из самых старых кинотеатров города и соблюдал традиции – гардеробные с номерками, красный бархат кулис, пленочный треск старых проекторов и никакой тебе рекламы. В девять утра там шел единственный сеанс – «Мракобесие». Получается, что Стив собрался смотреть сам на себя, и, не зная, кто такой этот Стив, можно было подумать, что он просто решил устроить себе утреннюю нарциссическую тренировку.

В зале было пусто и темно, и только по отрывистым смешкам в углу я смог как-то сориентироваться. Я нагнулся и постарался как можно скорее пробежать мимо проектора, но моя тень все равно упала на экран.

— Ты опять решил испортить мой настрой? И это в такую рань? – сказал он, едва я успел сесть в кресло рядом с ним. – Господи боже, где ты ее откопал? Сними это.

Я был так сосредоточен на том, чтобы не опоздать, что совсем забыл про рубашку. Мало того, что от меня несло потом и ромом, так еще она вся в младенческих слюнях Майка. Он их непрерывно пускал, пока я тащил его до кровати. Но как я понял, Стиву не пришелся по душе сам ее конторский вид. Что мне оставалось делать? Я расстегнул пуговицы и вытащил правую руку из рукава. Левую. И бросил на сидение справа.

— На, возьми, — сказал он и снял с себя пиджак, затем рубашку. Я не видел, как она выглядела, но на ощупь смог определить мягкий вельвет. И так в моем скудном гардеробе появилась вещь, которую в нелегкие времена всегда можно будет сплавить на аукционе и прикупить себе ни много ни мало домишко за городом. Вот что такое известность.

— Спасибо.

— На здоровье, — ответил он и снова зашелся от смеха. Так, в кожаном пиджаке на голый торс, он выглядел настоящим придурком. Я не особо понимал, что могло тнасмешить в психологической социальной драме, но вскоре установил закономерность — его всегда вводили в экстаз моменты, когда он появлялся в кадре. Скорее всего, в этом и дело. С другой стороны, хорошо, что он смеется. А не пытается подраться со мной, например.

— Ладно, зачем такое кино, — сказал Стив, вытирая мокрое от слез лицо рукавом. – Пошли отсюда.

Я решил оставить свою рубашку в зале, мало ли какому-нибудь бедолаге она могла пригодиться. Да и зачем она теперь, когда к моему кожному покрову прилегал нежный вельвет фисташкового цвета с кожаной шнуровкой по бокам. Его я отлично рассмотрел под увеличительной лупой гардеробного зеркала и понял, что задумываться об аукционе стоило бы только в крайнем случае.

— Будешь? –За минуту до этого он достал бархатный футляр и своими длинными костлявыми пальцами извлек оттуда металлическую машинку. Затем вытащил из заднего кармана чек и пакет с рыхлым табаком и закрутил одну. – Бери, пока дают. Нравится вид?

На крыше Блэкхолла я был впервые, но однажды уже пытался забраться на нее по ржавой пожарной лестнице. Ничего тогда не вышло и даже не хочется вспоминать, почему. Вообще, она просто отвалилась, и мои тяжелые кости испытали на себе падение через два этажа вниз. Досадно вдвойне. Как я только что убедился, оно того не стоило. Жаль только, про винтовую лестницу я не знал раньше.

Этот старый приют кино был несоизмеримо мал на фоне того же Мэри-экса[16], но и здесь оказалось невозможным спрятаться от горизонта этого поистине унылого пейзажа. Провода электронных сетей разрезали тусклое небо на кривую мозаику из месива офисных стекол, комков опустевших гнезд и скрипучих аттракционов на списание. А вон из-за угла, где светофоры перемигивались в каком-то тайном сговоре, выглядывала красная заснеженная шапка книжного, в котором я получил свою первую работу. Помню, у меня часто сводил живот при мысли о том, что придется шагать домой мимо этих балконов, одним большим улем налепленных поверх зданий. Все время казалось, что дома под их тяжестью не вынесут той участи и завалятся прямо на меня.

— Расскажешь о своем прошлом? – спросил я.

— Давай так. Вот мы стоим здесь с тобой, два хрупких тела, что сгниют в земле меньше чем через пятьдесят лет, и у нас есть удивительная возможность поговорить. Зачем тратить время на твое идиотское задание, когда ты можешь спросить меня о чем угодно.

Ничего с того раза не изменилось. Стало ясно, что никакие мои профессиональные и не очень уловки не в силах вытащить из него необходимый материал, поэтому, окончательно прояснив для себя ситуацию, я даже как-то расслабился. Мое задание было изначально обречено на провал, да и ладно. В девять сорок утра этого снежного утра не на самой прогнившей крыше города я болтал о всякой ерунде со Стивом Уайлдом собственной персоной. Кому еще представился такой шанс?

— Давай так, — повторил он. — Я договорюсь со своим агентом, он подвезет те материалы, которые тебя интересуют. Сообразишь там как тебе угодно, и дело с концом.

Стив, ни для кого не секрет, был козлом, но козлом очевидно с зачатками эмпатии, раз он решил не бросать меня на произвол с этой моей статьей. В противном случае Даррен бы точно попросил освободить место.

— Тебе нравится то, как ты живешь? – Из всех вопросов, что приходили на ум, этот, казалось, представлял для меня особый интерес. Любопытно, что чувствовал человек, получивший от жизни все и даже больше. Но отчего-то мне казалось, что сейчас этот вопрос я задавал себе сам.

— Я живу в кино, а за его пределами стараюсь не думать об этом. Так что не могу ответить на твой вопрос. Как может нравиться то, о чем я и понятия не имею, — сказал он и сбросил окурок вниз. – Посмотри на людей вокруг. Сплошное разочарование. Все смотрят тебе в рот, так и норовят сорвать с тебя кусок кожи, чтобы потом продать с молотка. Так что не думаю, что хочу знать об этом больше. Я ставлю свою подпись на пятифунтовом лице королевы, и эта бумажка стоит уже тысячу. Волшебство, но разве об этом мы мечтали?

Я потоптал ногами, чтобы стряхнуть снег с ботинок. В этот момент мне стало немного стыдно за свою идею о рубашке на аукционе, пусть и чисто гипотетическую.

— Но то, что ты делаешь, ты делаешь хорошо.

— Конечно же, играть, как ты спасаешь весь мир или чужую жену от извращенцев, какого-то ветерана войны из горящей больницы – как такое не любить.

Я понимал, что он имел ввиду. Действительно, положительных персонажей с простыми как мычание помыслами непритязательная публика любила всегда, и это слабо зависело от того, сыграет ли там Стив или кто-то еще.

— А что с «Мракобесием»?

— С Робом отдельная история. Тут тебе никакого морализаторства, — ответил он. – Один из немногих, кто может написать интересный сценарий и суметь при том хорошо режиссировать. Я ему безмерно признателен за все, что он для меня сделал, так и напиши. Надеюсь, он начнет уже расхлебывать эту кашу.

Я и еще восемь с половиной миллионов были наслышаны про скандал, разгоревшийся вокруг Роберта Стейнбека. Какой-то студент из Брайтона подал в суд за то, что тот украл у него сценарий. Звучит смехотворно, но вдруг появились свидетели и даже какие-то доказательства. Разумеется, журналисты как навозные мухи разнесли эти новости по всей стране, и вскоре в Роберта полетели первые камни. Никто и никогда не будет ни в чем разбираться – дай публике лишь повод усомниться, и тебя тут же заклеймят. Кому нужны эти нюансы, если подворачивается такой отличный шанс назвать человека вором или мошенником и устроить расчлененку его личности с подружкой в ближайшем кафетерии. Жертвой такого расклада в некотором роде оказался и Стив, которого публично осуждают за алкоголизм, наркоманию и даже такую странную вещь, как разжигание ненависти к детям. Моя задача состояла в том, чтобы хоть как-то на это повлиять, хотя я слабо верил в то, что пару моих колонок машинописного текста смогли бы что-то изменить.

— Вся эта режиссерская гильдия, как заметил один человек, любит себя в искусстве, но не искусство в себе[17]. Оттуда все проблемы, — добавил он. – Ладно, мне пора. Только пришли мне лично.

Стив отряхнул пальто и направился к лестнице, чтобы раствориться в грязном урбанистическом ландшафте. Вот и все. Теперь дело за малым. Сделать эту чертову статью и сделать ее так, чтобы читатели узнали Стива таким, каким узнал его я. Загвоздка лишь в том, что на поверку он оказался эгоцентричным страдальцем с круглосуточной тягой к саморазрушению, а это значит, что придется нагло врать и правильно расставлять ударения. Навряд ли кто-то стал бы сочувствовать такому персонажу, пускай даже и заложнику одной роли. Никакого интереса к такой работе. В моих мечтах я должен писать о том, кем Стив являлся, но никак не о том, кем он являться не может.

Трудно представить, как я заставлю себя разгребать бульварное чтиво с трудами папарацци-бестолочей, коих не единожды навестила болезнь Паркинсона — а я не ценитель этого жанра — которое любезно преподнесет мне агент Стива. В такие моменты меня всегда тянуло куда-то в сторону, к чревоугодию и похоти, например.

Если бы не наш разговор с Майком, я бы уже пролетал над Северным морем и даже не стал бы суетиться с этой ерундой. Но, кажется, он, как всегда, нашел достаточно убедительные доводы, чтобы я мог успокоиться. Кроме того, я верил, что после такого испытания Стивом, что устроил мне Даррен, я уж точно заслужил хороший заказ. Я обретал уверенность в том, что поступаю правильно и не бросаю то, к чему так долго стремился. Эти два дня я переживу. Должен был.

Перед тем, как на сорок восемь часов залечь на дно, я решил запастись провизией у Тони. Ну, во-первых, у Тони было дешевле, а во-вторых, под его барной стойкой хранилось много гурманского конфиската отличного качества, который в супермаркетах день со днем не отыщешь. За исключением того рома, но есть ли смысл отрицать, что он неплохо меня подлатал. Так что я решил не сообщать Тони. Да и кто сообщает такие вещи накануне Рождества. Ну, почти накануне.

Вообще, я не особо рассчитывал застать его в такое время – бар открывался только к трем, но Тони уже таскал с улицы эти забитые наглухо коробки с морепродуктами, судя по запаху. Я попросил его занести мне две бутылки темного рома, вяленых анчоусов, красного мяса и черного хлеба. Тони любил получать такие просьбы, потому что я неплохо накидывал ему сверху.

У моей двери стояли две высокие, с меня ростом, бумажные стопки, отбросы цветопечатной продукции, перевязанные бечевкой, который агент Стива незаметно успел пронести, пока я торчал в баре внизу. Вообще я думал тянуть время как раз за счет того, что у меня отсутствовал рабочий материал. Вот такое оправдание я нашел своему безделью, но моим планам не суждено было сбыться. Ссылаться больше было не на что.

Тони не подрабатывал уборщиком, а зря. Сейчас мне понадобилось освободить место для Стива, а пока здесь витал дух Джима Карпентера в виде изданной в трех томах журналистской болтологии о его блестящей личности и вырезок его бестолковой башки. Да и помимо Джима здесь было что прибрать. Мой темный угол представлял собой некий эксперимент, заключавшийся в том, чтобы суметь утрамбовать в эту микроскопическую жилплощадь все дорогие моему сердцу предметы, который я должен признать неудавшимся. Потому пришлось скрепя сердце избавляться от витражного серванта из ореха и множества хорошо иллюстрированных, но бесполезных книг наподобие методического пособия по имиджу личности авторства моего начальника. Сервант я решил на время выставить за дверь, пока не найду того, кто сможет оценить его по достоинству.

— Слушаю.

— Ты достал материал? – Звонил Даррен.

— И тебе привет. Разумеется. Полный эксклюзив. Теперь все будут знать, что Стив жертва несправедливых обстоятельств и прикладывается к бутылке, потому что не способен побороть детские комплексы.

— Очень на это надеюсь. Не забудь, у тебя всего два дня. Отсчет уже начался.

— Я помню. – Хотелось бы тогда швырнуть трубку. Мало того, что работа была пыльной, и от этой пыли я уже начинал дохать, так ему еще хватало наглости нависать надо мной с секундомером. Я стиснул зубы.

— О тебе же забочусь, — добавил он.

— Большинство ужасных вещей совершается под видом заботы о людях, не так ли?

Не знаю, зачем я сказал тогда это, но, похоже, настроение у меня катилось ко всем самым темным чертям. Два дня – просто издевательство для подобной работы, но того требовал конвейер Даррена, ведь на другой скорости здесь не работали.

Меня подмывало начать со слова «мракобесие», но задача состояла в том, чтобы оно и «Стив» стояли в предложении на расстоянии как можно дальше друг от друга. А в идеале, находились бы в разных текстах. Одного я не мог взять в толк – зачем писать о прошлом, если можно говорить о том, какими общественно значимыми делами он занимался сейчас, а если таковых не имеется, то просто их придумать. Хотя, возможно, было тому объяснение и вовсе не притянутое за уши. Прошлое кажется достовернее. И все хорошо помнят, что происходило накануне вечером, а вот факты двухгодичной давности намного легче подтасовать. Да и кто там станет в чем разбираться. Ложь в ретроспективе становится не такой уж и ложью, а просто приукрашенной реальностью, овеянной игривой дымкой сомнения. И нужно с этим мириться. Я решил отнестись к этому как к школьному сочинению «Как я провел это лето», когда каждый твой одноклассник врал напропалую, чтобы казаться крутым, и написать о том, каким я себе хочу представлять прошлое Стива Уайлда. Я и еще несколько миллионов. Мы должны разом начать ему сочувствовать.

Для того чтобы писать вещи такого рода, как я успел выяснить, нужна определенная музыка. Ну, то есть такая, как сейчас говорят, не особо заморочистая. Чтобы и писалось как развлечение. Уже несколько дней у меня с языка слетало что-то про свиней на дискотеке, и я сам даже не мог представить, где ее подцепил – как и с гриппом, так часто бывает. Самое время ее послушать.

К слову, выключил я ее только на исходе второго дня, когда отправил статью Даррену на проверку и возможную редактуру. Не могу сказать, что я был вымотан. Если над Джимом я корпел, то здесь от меня требовалась игра слов, подмена понятий и всего-то ложная интерпретация причины и следствия. В то, что извергла моя голова на бумагу, я не верил сам, разве что от сердца добавил: « Итак, Стив катится по наклонной доске, но даже сотня вонзившихся в него заноз не способна это остановить». Его конец был предопределен.

Даррен настаивал на том, чтобы я ему выслал статью еще горячей. И зря. Когда утром следующего дня я увидел, что он с ней сделал, то был крайне опечален. Я стал очевидцем кастрации собственного текста – полторы тысячи слов вместо трех, неумело обкромсанный и запихнутый в тесные рамки посыл, который грубо заталкивали туда ногой и оттого изрядно помяли. Похоже, он посчитал мой слог слишком пылким и оттого недостоверным. Смотря на этот ничтожный обрубок, я примерно представлял ход его мыслей: « Что значит «безнадежно пропащий»? Не лучше уж « временно потерявшийся?» или « Он пишет, что Стива ненавидела собственная мать, но может она просто строгих правил?» и все в таком духе. Всю мою работу разом спустили в унитаз, ведь абзацы стали настолько пресными, что читателю невозможно было понять, что он должен был при том чувствовать. Даррен искал ту самую середину, чтобы не спугнуть излишней откровенностью, в то время как я подбирал слова к тому, что называлось жестокой шуткой судьбы, к тому, чтобы воззвать читательское сердце к состраданию. Мало кто брезгал игрой на эмоции, и я не стал исключением.

Потому вполне очевидным исходом стало мое решение отослать Стиву свой вариант. Я рисковал потерять расположение начальства – а я в любом случае его потерял, как только нажал кнопку «отправить». Такие как Даррен не прощали самоуправства, пусть даже оно имело и благоприятные последствия. Ущемленное самомнение и все дела. Но что говорить, мои колебания относительно собственного будущего развязали мне руки. «Как-нибудь улажу», — подумал я и с этой мыслью залег под одеяло до полудня.

До полудня и только, потому что к часу я должен был уже попивать кофе в офисе. Не стоило даже заикаться о дополнительных выходных – на том свете, может быть, но я не в том возрасте, чтобы брать отгулы, так Даррен считал. Нужна веская причина – по типу той, когда Стив за день прожег мне все нервные клетки и дважды послал в задницу. Подозреваю, что ходить в офис мне придется безотлагательно, и единственной уважительной причиной моей неявки могла быть только собственная смерть. И Стив.

— А где все? – Работниц всех разом куда-то сдуло, и в офисе остались только желтобумажные рапорты и запах модных, как я понял, духов этого сезона, потому что ими не раз мне пробивало насморк в вагоне метро. А в такой концентрации они действуют не хуже нашатырного спирта.

— Отправил автобусом на семинар одного бизнес-комьюнити, — ответил Даррен и потянулся за папкой к высокому стеллажу, занимавшему всю стену. – Я заключил с этими курсами контракт, согласно которому должен принести туда энную сумму в обмен на определенные привилегии. Пришлось немного вычесть из их зарплаты и отправить, так сказать, просвещаться. Ты садись, есть разговор.

Я сел, как обычно, напротив его стола. Это новое кресло без спинки оказалось настолько неудобным, что задержаться в его кабинете дольше, чем на пятнадцать минут просто бы не получилось. Думаю, выбор его на этот пыточный объект пал неслучайно.

-Читай. — Он достал из папки небольшой белый лист и кинул его мне. Почти в лицо. – Мне невдомек, что еще ты творишь за моей спиной, но то, что начинает всплывать, меня не радует. Зря я еще надеюсь, что договоренностями можно заручиться на словах.

Я взял текст в руки, но, кажется, это не особо мне помогло. Сплошняком термины из зала суда и ртов поднатаскавшихся адвокатов. Как я себе уже уяснил, самое важное в таких бумажках написано в самом конце, так что, не теряя времени, добежал глазами до последнего абзаца. Мне было всегда непонятно, зачем использовать столько слов, чтобы сказать, что я просто испортил чью-то кашу. Перевод бумаги и только. Как будто все стремились пощеголять словечками, которых они нахватались на юридическом. В итоге получалось, что я должен был поставить свою подпись рядом с информацией о том, что меня уволят в один день в случае ненадлежащего исполнения своих должностных обязанностей. Напротив строчки «ознакомлен».

— Что случилось? – спросил я, будто не догадывался, отчего это все происходило. На самом деле единственное, чего я не мог понять, это того, как он узнал обо всем так быстро.

— В смысле? Да ничего, разумеется. Так, на будущее, меры предосторожности.

Я понял, что он не собирается это как-то обсуждать, поэтому без колебаний поставил свою закорючку и передал лист обратно ему в руки. Я даже не знал, противоречило ли это трудовому законодательству. Он улыбнулся и улыбнулся так, будто только что обыграл меня в покер на круглую сумму. Он взял меня за горло – и теперь торжествовал.

Помнится, на нашей первой встрече в офисе он говорил следующее: « Мне плевать, что это будет. Главное, чтобы это нравилось заказчику». Я хотел было повторить это вслух, но не хотел потерять работу таким вот образом. Мне непременно нужно было, чтобы я ушел сам.

— Есть новое задание, — сказал он и вытащил со стеллажа другую, на сей раз черную папку. Нехороший знак. – Прочтешь все сам.

— Кто это? – спросил я, надеясь услышать имя, которое смогло принести мне хотя бы кратковременное облегчение.

— Стелла МакАдамс, — ответил Даррен и отвернулся к окну. Я не видел его лица, но чувствовал, как он злорадствовал. Черная папка. Самая черная на всем белом свете.

Мисс МакАдамс – режиссер, художник, певица, повар, поэтесса, музыкальный продюсер, арт-критик и филантроп. Все и собственно ничего. «Талантливый человек талантлив во всем», — помню, как она отмахнулась этим банальным набором звуков, когда на пресс-конференции одна веснушчатая простушка из провинциальной газеты намекнула на ее неопределенность и тем отважилась усомниться в ее способностях. Я бы тоже спросил о том, как ей это удается, при удобном случае, но только вот я не сомневался, что Стелла МакАдамс – самая бездарная бездарность, которую я когда-либо видел. Но не думаю, что эту выдающуюся миллионершу волновало то, что думает о ней некий Кен, сидя на самой окраине в съемной квартире без отопления. Фанатов и последователей, преимущественно последовательниц, у нее предостаточно. Большинству ведь не особо-то важно, кому поклоняться. Страшный ли ты, умный или деревянный как Стелла – лишь бы ты был на слуху. Остальное, как я понял, прилагается.

Главная ее проблема заключалась в том, что она не была способна осознать, какой ширпотреб ежечасно плодила одним лишь фактом своего существования. Она наглухо одержима собой, и оттого вести с ней дела невыносимо. Все, включая меня, были в курсе этого.

Я чувствовал, как левый уголок моего глаза начал конвульсивно дергаться и решил придержать его пальцем.

— Слушай, я только что после Стива и боюсь, что такое мне не одолеть.

— Ты у нас лучший сотрудник, — ответил он, продолжая смотреть в окно. – Это не статья, не волнуйся. Она заказала нам биографию. Так что лакомый кусок для тебя. Вам придется долго друг с другом работать. Смотри, никто не справился, но ты особенный. Я в тебя верю.

Оставалось лишь гадать, когда Даррен захочет ослабить хватку, когда он перестанет разговаривать со мной как с ничтожеством и подсовывать мне подобные радости, от которых неприятностями несло за два квартала. Я был прав – самоуправства он не простит еще долго.

— Разумеется, ты понимаешь, что пока я не получу хорошего отзыва от Стива и его агента, заказ тебе упал предварительный. Если их что-то не устроит, как бы печально это ни звучало, я буду вынужден с тобой попрощаться, — продолжал он. — Она сейчас на студии, готовится к фильму. Тебе дорога туда заказана. Адрес найдешь в профайле. Прошу меня теперь оставить.

Наконец-то я получил добро на то, чтобы встать с этого проклятого кресла, от которого у меня занемела половина тела. Но вдруг обнаружил, что с трудом мог отлепить от него свой зад. За этими дверьми меня не ждало ничего, кроме мисс МакАдамс в сером деловом костюме. Мадонна. Само совершенство.

Что спасает самоубийц от убийства? Надежда на то, что все еще может измениться. Но моя надежда только что сама сиганула под рельсы метро, так что я твердо решил оставить работу в издательстве и найти для себя что-то более подходящее. Но прежде я все же решил доехать до нее, чтобы попросить не заниматься хотя бы режиссурой и тем спасти чужие глаза. Много чужих глаз. Выполнить свою благородную миссию и после того исчезнуть навсегда из папок Даррена вместе со своим досье.

Я помню время, когда спускаясь на эскалаторе, мой мобильный переставал улавливать сигнал, и счастье, что те дни оказались позади. Но когда мне в очередной раз стал названивать Даррен где-то между Мургейт и Олд Стрит, я подумал, что неплохо было бы вернуться в прошлое. Оказалось, что Стив прочел мою статью и пребывал в полном восторге оттого, что парочкой удачных словесных оборотов можно запросто пробить слезу. Благодаря его слезе расклад получался таков, что теперь я должен срочно ехать к нему.

— А как же мисс МакАдамс? – кричал я, пытаясь голосом прорваться сквозь шум метро.

— Пусть сама разбирается. У тебя теперь другое задание.

Ждал ли я, что Стиву придется по вкусу то, что я делал? Иными словами, верил ли я в собственные силы? Да, разумеется, однако пока я находился в том положении, когда каждое одобрение со стороны неплохо меня подбадривало. К тому же, отвалилась МакАдамс, и ее толстая эгоистичная тушка разом упала с моих плеч. Оставалось лишь гадать, что Стив отмочит на этот раз. Его последний выбор меня не разочаровал, но вряд ли стоило рассчитывать на что-то подобное в этот раз. Стив неадекватный формат, так что, оказавшись у дверей дельфинария или стрип-клуба для ветеранов войны, я бы в равной степени не удивился.

Так и вышло – это оказался стриптиз-клуб для ветеранов войны. Сейчас мне было совсем не до этого, но сложно не обратить внимания на морщинистых вобл, сделавших мокрую укладку в закулисном туалете под рукосушкой. Ссохшиеся коконы в паутине, подсвеченные желтым неоном в темноте, они извивались как червяки вокруг палки, находясь на удочке у тех, кто должен давно откинуться, но чудом задержался в этом мире. Их дряблые руки, у кого они были, то и дело выскальзывали из темноты, чтобы засунуть увядающим бабочкам, чьи лучшие деньки остались в восьмидесятых, несколько шершавых купюр. Неплохая клиентура, чьи ежемесячные выплаты составляют от двух до восьми тысяч фунтов. Расположение их кармана было для девочек как нельзя кстати.

Я сразу узнал Стива – он сидел в дальнем углу в каком-то кителе с золотистыми погонами и накренившейся на бок зеленой шапке и пристально смотрел на посетителей. Завидев меня, он помахал рукой.

— Как тебе? – спросил он, окинув взглядом двух лысоватых дамочек на сцене.

— Думаю, привыкну.

— Я тут для роли, ты не думай, на таких у меня пока не стоит, — ответил он и резко повернулся ко мне. – Слушай, ты отлично поработал. Хочу, чтобы ты знал – половина того, что там написано, это правда. А в таком деле и половина уже хорошо.

Половина в журналистике – это и правда, хорошо, только какой в том толк, если не знаешь, какая.

— Наверное, рано еще говорить о чем-то. Она даже не вышла в печать.

— Мне известно все наперед, что и как, — сказал он. – Сам все увидишь. Разумеется, я позвал тебя не медали вручать. Нужна еще твоя помощь в одном деле.

Я пристально посмотрел ему в глаза, давая понять, что еще одного дела с ним я не выдержу, и лучше бы он обратился к кому-нибудь другому.

— Я подумываю сойти с дистанции. Это не совсем для меня.

— Если дело в деньгах, то об этом не беспокойся, — заверил меня он. – Только скажи, и мы будем решать вопросы без этого твоего Даррена.

— Проясни, в чем собственно вопрос. – Больше всего я хотел выяснить все без проволочек и отчалить домой.

— Один мой очень хороший друг влип по уши. Я долго думал, как ему можно помочь, а вот и ты, упал как снег на голову. Для него нужно будет сделать примерно то же, что и для меня. Внести коррективы в общественное мнение, так сказать.

Я взял себя в руки и набрался терпения, ведь сейчас мне предстояло объяснять в сотый раз то, что я уже разъяснял себе сам по пути сюда.

— Послушай, Стив. Как бы тебе так пояснить. Я не журналист. Вводить других в заблуждение – этим не могу я заниматься даже в перчатках. Да даже если бы независимая журналистика и существовала, я бы вряд ли ей занялся. То, что я успел поработать с тобой – это отлично, но это одно большое исключение. Прежде всего, я работаю над биографиями. Остальное меня не интересует.

— Черт, они уходят! – закричал он, тыкая пальцем в тех стариков. – Я толком не успел понять, как они это делают.

Я был в недоумении. Они ведь просто сидели вразвалку на креслах и делали ровным счетом ничего.

— Что делают?

— Суют купюры им в лифчики. Я сколько раз не пытался, все мимо. Выпадает, — ответил он. — Тогда давай так. Тебе предстоит написать биографию одного публичного человека, и ты можешь делать это как угодно. Никакой лжи, только то, что решишься написать сам. Полагаю, ты и сам поймешь, какой он замечательный. Беда лишь в том, что об этом знают не все.

— Кто он? – Я догадывался, что речь шла о Роберте Стейнбеке. Все совпадало – так Стив мог отзываться только о нем, плюс у Роберта были проблемы, большие проблемы. Одно «но»: я знал, не помню, откуда, что на днях у него рейс в Индию. Я всего лишь выдавал желаемое за действительное, так что быстро закусил губу.

— Не могу пока сказать. Мне нужно до конца с ним договориться.

Я понял, что он ни за что не скажет мне это проклятое имя, потому что я вроде как должен попасть к нему на крючок. И я попал, отчасти потому, что мне предлагали написать целую книгу, а не какую-то вшивую статью, да и еще по собственному сценарию. С такими, как МакАдамс, Стив не водился, так что риски не особо велики. В его окружение входило пару десятков ребят из мира кино и некоторых смежных профессий. Это кот в мешке, но сомневаюсь, что в черном. Шансы даже не пятьдесят на пятьдесят, а примерно восемьдесят на двадцать в мою пользу.

— Хорошо, тогда как все прояснится, пришли информацию Даррену.

— Договорились, — сказал он и протянул мне руку. – Всего хорошего. Знаю, мы виделись в последний раз.

***

Наступили счастливые выходные, и вместе с Майком мы отправились на ежегодное собрание лучших менеджеров страны по продажам. Менеджеров по продажам. В мои выходные. Он уламывал меня уже с месяц – для него это большое событие – и конечно, главным аргументом в пользу того, чтобы к нему присоединиться, был сам Брайтон. Он не стыдился вставлять «Брайтон» в каждое предложение, потому что знал, как я любил этот Лондон у моря и как редко имел возможность туда выбраться. И все же я еще продолжал сомневаться, потому что любил проводить выходные дома, делая очередной именинный коллаж для какого-нибудь Дина или Барбары с младшего курса. За это неплохо платили. Мне даже поступали предложения делать свадебные коллажи, но после того, как к фигуре невесты я приклеил свиную голову и засунул фигурку жениха ей в рот, мне подсказали, что я просто не создан для этого. С другой стороны, тогда я впервые обнаружил, что у семейных пар обычно плохо с самоиронией.

В конце концов, Майк произнес следующее: «В Брайтоне снова открыли набережную», и это определило то, чем я буду заниматься в ближайшее время. Конечно, я совсем не подходил Майку в качестве сопровождения, но видимо, все, кому он предлагал, давали однозначный ответ. Все, кроме меня.

Всю дорогу Майки думал, что меня надо успокаивать. Мол, он и костюм мне подготовит и даст инструктаж по тому, чего лучше не говорить на подобном совещании, чтобы в следующем году его приглашение на церемонию случайно не затерялось. Я же силился сберечь свою мозговую коробку от этой нудятины и отвлекался тем, что смотрел в окно и пытался угадать названия деревьев и птиц, что пролетали мимо. Но они проносились так быстро, что мне оставалось лишь делать догадки. Не знаю, угадал ли я хоть что-нибудь.

Майки я не особо долго мучал – все-таки он был мне симпатичен – и, проехав полпути, заявил, что он сам должен прекрасно понимать, как рискует, когда берет меня с собой на семинар лучших продавцов.

— Симпозиум менеджеров по продажам, — поправил он меня и с кислой миной отвернулся к окну.

— В любом случае, я не буду там все время, так что расслабься. У меня есть дела поважнее.

— Там все будут с кем-то, — возразил он. – Ты не можешь оставить меня одного в этом зале.

— Я и не оставлю. Мы будем присутствовать на торжественном открытии, а в воскресенье ты присоединишься к своим братьям, пока я заскочу в галерею и прогуляюсь вдоль пляжа.

Майк вздохнул, но я не различил, был ли то вздох облегчения или неизбежности уготованной ему судьбы.

— Как с работой, Кен? – внезапно спросил он.

— Отлично, похоже, мой испытательный проходит быстрее, чем я думал. – В ту секунду я вспомнил о том, как меня пронесло с МакАдамс. Тогда я перекрестился, хоть и был глубоко убежденным атеистом. Или агностиком. Все время путаю.

— Так ты еще думаешь увольняться?

Я оставил его без ответа, потому что в открытую врать не хотелось, хоть я и знал, что точный прогноз на этот счет ему бы не помешал. Разумеется, наш последний разговор со Стивом снова перевернул все с ног на голову, и теперь лишь оставалось гадать, с кем мне нужно будет работать. Я был в шаге от того, чтобы получить свой первый настоящий заказ на биографию, но не мог игнорировать того факта, что не знал, о ком мне предстоит писать. Стив ясно дал понять, что это мужчина, при том известный. Я начал перебирать в голове имена и фамилии, с кем бы он мог водиться в последнее время. Однако репортеры непременно подлавливали его с женщинами – на все остальное они, похоже, поставили фильтр безапелляционного игнорирования. Был, правда, один художник из Новой Зеландии, у которого Стив раньше проводил много времени и скупил тогда десятки картин, только вот скандалов вокруг него я не мог припомнить. Я просто терялся в догадках.

Через час мы подъехали к нашему отелю. Он находился на второй береговой и состоял всего из трех этажей стекла и бетона. А это значило, что хороших продавцов в этой стране осталось не так-то и много. Едва мы зашли внутрь этого стерильного инкубатора, как к нам сразу подбежал бой в красном тюрбане. Администратор на стойке казался не особо приветливым, но расслышав слова Майка про ежегодный симпозиум, тут же одел на себя дежурную улыбку подлеца и выдал нам ключи.

— Хорошего отдыха! – крикнул он вслед, очевидно догнав, что при встрече таких уважаемых гостей дал нехилого маху.

Нас поселили на третьем этаже, откуда открывался отличный вид на Ла-Манш. На том все радости. Следующие пару часов мы с Майком ругались; ругались так, будто не могли поделить наследство нашей горячо любимой бабули. С тем же цинизмом, причем со стороны Майка – пока он пытался запихнуть меня в свой запасной костюм, который маломерил мне размера на два, я всячески отбрыкивался и читал ему краткую лекцию о том, как важно оставаться собой и прочем таком бреде. В итоге он все же сдался, так и не сумев меня одолеть, ну а я все же ему уступил. Для него это было кровь из носу важно.

Предполагалось, что в лифте я смогу оценить то, как ужасно выглядел со стороны – в номере не нашлось зеркала в полный рост – но похоже, в этом инкубаторе с чего-то взяли, что людям вообще не нужно на себя смотреть. Вместо этого мы спускались в прямоугольной коробке, обклеенной фольгой или даже светоотражающей пленкой, в которой мое и без того помятое тело то растягивалось, то плющилось и растекалось в разные стороны. Потому все три этажа казались мне настоящей пыткой. Я все время отворачивался, но куда бы ни пал мой взгляд, всюду меня преследовало это шоу уродцев с собой в главной роли.

Так что приятно было, наконец, выпрыгнуть в холл, который, как и я, успел заметно прихорошиться. К негостеприимному гололеду белых мраморных полов и обеззараженным хлоркой стенам добавились ледяные ведерки с шампанским и красная ковровая дорожка, что вела прямо к залу. Зал ничем не отличался, разве что высокими потолками и фальшивой хрустальной люстрой, той, что любят вешать в провинциальных театрах. Уровень лоска зашкаливал.

Толстобрюхие продавцы, колбасой завернутые в упругую ткань тесных пиджаков, толпились у входа, по не особо понятному признаку разбившись на несколько кучек, пока их жены и любовницы налегали на закуски и хваткой бульдога цеплялись в нафаршированные анчоусами оливки. Мы решили присоединиться ко вторым, ведь там мне хотя бы было чем себя утешить. Ан, нет. Помнится, я нависал над красной икрой, когда мои ушные раковины заложило от жалоб о том, как одна дама терпеть не могла останавливаться на второй береговой. И что в Валенсии они с мужем ежегодно останавливаются только на первой. И что еще они получают отличный загар в Валенсии. И еще в Валенсии вкусно кормят. Не то, что здесь. Так что пока на тарелку у меня окончательно не вывалились барабанные перепонки, я решил оставить эту возню с икрой, и спешно забрав последнюю тарталетку с клубникой под карамельным сиропом, отлучился на скамью в гордом одиночестве.

Но едва я занес в рот первую ягоду, как тут же распознал глутамат. Как выяснилось во время моего второго захода, икра тоже оказалась желатиновым заменителем с привкусом маргарина, лишь отдаленно напоминающим рыбьи личинки. Да, люди имели все основания полагать, что на их зубах скрипит нефть или рыбьи глаза[18]. За то спасибо Тони и его контрабанде – я стал как-никак в этом разбираться. Несмотря на все очевидные признаки фальшивого замка, присутствующие, стоит отдать им должное, держались так, будто находились в «Ритце», а не второсортном пансионате на второй линии, и их избрали свыше для присутствия в лучшем обществе. И даже те, кто выглядел, мягко сказать, не очень, тоже упивались своим тщеславием. Сидел я так недолго – вскоре ко мне на скамью подсела дама в возрасте, о котором не принято спрашивать, и принялась трескать бутерброды с фуагра или точнее, имеющим некоторое внешнее сходство с гусиным паштетом. Он то и дело забивался под ее накладные розовые ногти, пока она раздувала щеки и кукольно моргала в разные стороны. Туши на ее ресницах было так много, что я не понимал, как ее глаза до сих пор могли держать удар и не сомкнуться. Ее огромные красные губы в слюнявом причмокивании смыкались где-то в районе паштета, и это стало последней каплей. Хотя, полагаю, тут дело во мне – способность подмечать такого рода вещи снова не сыграла мне на руку. С другой стороны, как такое не заметить? В любом случае я решил подняться и отойти, пока окончательно не растерял аппетит. К тому же выдался приличный повод – на сцену вскарабкался седовласый мужик и с отдышкой спортсмена, совершившего пятикилометровый марафон, начал просить минутку внимания. Так что со стороны никак нельзя было заподозрить меня в том, что я брезгал сидеть рядом с такими женщинами. Куда больше я готов внимать речам какой-то мясистой фрикадельки в полосатом синем костюме. Не знаю, отчего-то он выглядел вечно голодным, так что казалось, что на следующем предложении заглотит микрофон.

Еще по дороге сюда мы с Майком заключили пари на то, сколько я протяну. Он ставил на две минуты, но я отчаянно верил в себя и обещал, что доживу до десяти. Было ли это так важно сейчас – уже нет, потому как Майк оказался в своем аквариуме, среди таких же лососей и тунцов, и напрочь обо мне забыл. И правда, их лица были похожи на рыбьи головы – глаза, лишенные век, устремлены в пустоту, а рты открыты вне зависимости от того, заняты ли они пожиранием пищевых имитаций, светской болтовней или вообще ничем. Похоже, брал он меня для подстраховки. Зато проиграл мне в другом – Майки заверял меня, что этот усато-полосатый сом, который сейчас в натуге изображает умелого оратора с трибуны, припрется непременно в черном или красном, в то время как я бился головой об стол, говоря о синем. И я оказался прав, хотя даже ни разу не присутствовал на подобных мероприятиях, зато отлично себе представлял их вкусы, прически и убеждения. Неопределенно-синий – то был их цвет.

— Добро пожаловать на двадцатый симпозиум менеджеров по продажам!.- Зал отбросил в сторону свои закуски и начал громко аплодировать. Я ударял ладонь об ладонь что есть сил, громче всех. — Здесь находятся лучшие из лучших, и сегодня мы бесконечно рады видеть всех вас в прекрасном настроении! Отдельную благодарность хотелось бы выразить Синд… Сильвии Милшоу, которая в этом году открыла для нас гостеприимные двери своего роскошного отеля «Сильвия Люкс».

Снова прозвучали аплодисменты, и дальше полосатый сом-фрикаделина, прикрываясь удобным местоимением «мы», стал перечислять благодарности еще примерно минут на двадцать. Как я понял чуть позже, Сильвией оказалась та самая тетка, что уселась рядом со мной с паштетом. Обычно я определял плохие отели по наличию слова «Люкс» в названии, но то, что заглавным было имя владелицы, в этом случае уместнее сказать владычицы, давало мне безошибочное понимание того, где я сейчас находился.

Дальше он объявил о старте своего двадцатиминутного тренинга «Показатель твоей мечты», и я даже не собирался вдумываться, что это могло значить. Вместо того я просто нашел глазами выход и направился к нему. Протиснувшись сквозь несколько дюжин толстых рыб в одинаковых синих костюмах с парадно-выходным красным галстуком, я, наконец, оказался в холле, где в желтых касках у лифта толпилось несколько рабочих. По обрывистым диалогам я смог уловить суть произошедшего, которая заключалась в том, что лифт не выдержал веса одного из тех участников конференции и просто застрял между первым и вторым этажом. Наверное, он сейчас очень опечален случившемся – еще бы, находиться в шаге от блестящего общества, продающего по несколько тонн не важно чего в год, и не иметь шанса стать его неотъемлемой частью на этот вечер. Но и я был расстроен не меньше – от закусок костюм, который и так был мне впритык, теперь трещал по всем видимым и невидимым швам. Забираться на третий этаж становилось подобно прыгать обмотанным в штору, как на дурацких соревнованиях, которые любят показывать и смотреть всякие извращенцы в телевизоре.

Кое-как я доковылял до двери номера и, едва открыв ее, пружиной запрыгнул на кровать. Снять его – вот единственное, что меня беспокоило. Может, мне следовало бы обмазаться растительным маслом или намылить себя, или же размокнуть в ледяной ванной, но ни один из способов не был мне доступен. Здесь не было кухни и мыла, как ни странно тоже, а вместо ванны вертикальным саркофагом стоял душ. Но зато Майк прихватил с собой ножницы, и с ними-то я быстро расправился со своим черным панцирем. Сбросил чешую.

Время позднее, и сон, такой дивный и нежный, должен был идти мне прямо в руки, и он шел, но куда-то мимо. Во всем было виновато это сборище – едва прикрывая глаза, я видел их огромные рты с хищными зубами, вцепившимися в тарталетки и лоснящуюся рыбу. Я перематывал на повторе разговоры о правильном оформлении бейджиков, валовых годовых показателях, приправленных ложными представлениями о том, что такой результат был напрямую завязан на них. По крайней мере, думаю, так им внушили. Успокаивало меня лишь то, что я таки выполнил свой дружеский долг.

Холодная ночь прошла незаметно, а за ней наступил рассвет и Майк, лежащий на своей кровати и пускающий слюну вниз и дальше по шее. Что неудивительно — он год мечтал о том, чтобы оказаться здесь. Сегодня Майка ждали многочасовые тренинги, меня – набережная, и наконец, все встало на свои места. Я не стал его будить, дабы не выслушивать речи о том, какой я наглец, что сбежал вчера, и очередной мольбы поприсутствовать с ним, пусть только и в первую половину дня. Я выскользнул на улицу и, стараясь держаться как можно дальше от стеклянной коробки Сильвии, вскоре уткнулся в мелкую гальку Брайтонского пляжа.

В моей комнате на гвозде висел кадр Брайтона двухгодичной давности, и это окно светило ярче, чем то, что по идее должно было впускать свет в мою черную конуру. И пусть то, что над кроватью у меня красовалась собственная фотография, отдавало патологией, мне нравилось вспоминать себя той зимой. Я позировал на фоне белоснежных железных глыб – кораблей, прибывающих в порт, и в своих красных заледеневших руках держал прозрачные сети, сплошь усеянных изумрудной тиной и скользкими мальками. Это была затея Тони – он убедил меня, что так я буду выглядеть самым романтичным рыбаком в округе, и плевать, что я забыл перчатки. Вдобавок он где-то откопал ожерелье из ракушек и навесил поверх куртки. Частые крабы перебегали по берегу и были не из пугливых – налезали мне прямо на ботинки, так что приходилось все время стряхивать их с себя. Ими пахло все побережье.

Тони был из тех людей, у которых отлично получалось делать неудачные кадры – он в этом был профи. Он спустил затвор в тот момент, когда лицо мое стало подобием некоего скукоженного сухофрукта. Дело в том, что тогда меня особо мучал кашель и боли в груди, но я еще не знал, что обезболивающее нужно было непременно глотать, а не рассасывать. В итоге, у меня занемели челюсти, как после похода к зубному врачу, и я едва ей мог их контролировать. Вдобавок, когда он щелкал, мне в лицо прилетел прозрачный целлофан из под чьего-то мясного пирога. К тому же, до этого мы пили кофе с вишневым вареньем в прибрежном кафе, и Тони даже не подсказал мне вытереть остатки вишни с подбородка. Портрет получился крайне нелепым, но было что-то в этом добросердечное.

Я решил пройтись вдоль пляжа к этому самому кафе и перехватить там кофе с выпечкой. Словом, все оставалось как на фотографии – только корабли куда-то исчезли, а чайки все так же кружили над холодной синей рябью в поиске подходящего камня. Не знаю, по какому принципу они его выбирали, ведь серый гранит — он везде серый.

А дальше — вглубь города мимо «Фабрики», местной галереи, что находилась в здании бывшей церкви Регентства и через грязные улочки обратно к отелю. Все утро мне названивал Даррен, и даже сейчас он предпринимал попытки меня достать. Я обнаружил больше десятка пропущенных, но даже не собирался сдаваться, а просто перевел мобильный в режим полета. Я бы простил покушение на мой выходной кому угодно, но только не своему начальнику.

— Который час? – Майк терпеливо ждал меня в холле с нашими сумками. – И почему ты был вне зоны?

— Полагаю, что-то около трех, — ответил я, хотя секундой раньше заметил, что часы над стойкой регистрации с табличкой «Лондон» недавно пробили отметку в пять. Мне даже пришла в голову мысль о том, что кто-то решил просто подкрутить стрелки. – Да ладно, не злись. Отличный день ведь.

Мы побросали багаж в его машину и на мягких сиденьях двинулись обратно в Лондон. Что сказать, его черная «Хонда» была резвой и маневренной как грациозная пантера, но я никак не мог отделаться от чувства, что сев в нее, вдруг вместе с Майком стал кому-то должен. Она была взята в кредит, поэтому, если говорить открыто, ему и не принадлежала вовсе. Рядом с такими вещами у меня немедленно вскрывался невроз – я боялся выломать ручку двери или неправильно открыть бардачок.

— Ну, как все прошло? – спросил я в надежде, что он сможет отвлечься от мыслей о моем столь наглом опоздании. Кроме того, он наверняка заметил на полу рукава, отрезанные накануне от его пиджака, а с учетом его фетиша на костюмы, я понимал, что мне несдобровать.

— Неплохо, — ответил он. – Совсем даже. Изучали новую технику активных продаж для вип-клиентов. Ты только подумай, теперь я смогу делать показатели в два, а то и в три раза больше.

Майк продолжал воодушевленно твердить обо всех этих шарлатанских приемах, но единственное, что я слышал, так это постоянное упоминание цифр, коэффициентов и подсчетов. И тогда я понял, что за подмена произошла у всех них в черепной коробке – никто не говорил о том, как они будут при том жить и станут ли от этого счастливее. Что значила эта математическая условность, ни для кого не имело значение. Все, что их волновало – показатели, и чем выше они были, тем лучше. Лучше, но для кого – об этом там никто не думал. Это был неудобный вопрос.

— Тебе бы тоже пригодилось в жизни, — сказал он. – А как ты провел время? Чего полезного было?

— Отлично. Люблю Брайтон.

Майк старался быть вежливым, но и я и он по умолчанию знали, что от моего рассказа о чудесно проведенном времени он бы быстро заскучал. Ну, во-первых, не было в моих занятиях ни намека на полезность – шастаться по пляжам и глазеть на переулки для него было равнозначно тому, как проваляться весь день в кровати без дела. И во-вторых, он конечно бы не понял всех моих воодушевлений насчет этого. Нет, Майк был парнем образованным, но все, что касалось подобных тем, его мало трогало. Так что я решил уложить свое времяпровождение в три слова. Этого было за глаза.

Майк улыбнулся, и в этой улыбке я смог разглядеть то, что он на самом деле обо всем этом думал. Полагаю, ему нравилось общаться со мной не только потому, что мы отлично ладили. На контрасте со мной он имел большой дом, машину, красивую жену, в то время как я, казалось, был предоставлен сам себе и не имел той самой стабильности и четкого плана на будущее. Вместо того, чтобы слушать толковых людей на семинарах продавцов, которые, по его заверению, добились многого, правда без конкретики, и хорошо разбирались в жизни, я делал свой выбор в пользу шалтай-болтая по чужим улицам. Только Майки не учел одного – лишь при мысли о том, что я могу стать приверженцем такой состоятельной жизни, меня начинало трясти и подташнивать. Меня не задевало ровным счетом ничего, кроме их святого убеждения в том, что они хорошо разбирались в жизни. Что они могли о ней знать, если раз в год выезжали из офисов погреть животы на курортных людных пляжах и считали это нормой.

— Насчет костюма. — Я решился заговорить об этом первым. – Я верну деньги.

Стоит отдать ему должное – он не стал терроризировать меня вопросами о том, кто ему сможет достать именно такой черный костюм. Как по мне, они все были одинаковы, но вот для Майка каждый перелив и складка имели свое сакральное значение. Не знаю, почему, но от денег он отказался, возможно, потому, что действительно смог понять, как тесно мне в нем пришлось.

Вместе с рюкзаком я карабкался по своей крутой лестнице наверх, когда заметил, что помимо серванта на ступеньки отбрасывало тень что-то еще. Какой-то мужик сидел, подогнув ноги и опершись спиной на мою дверь. Хотя не какой-то – я сразу узнал этот елочный парфюм. Наверху тусклый свет вкрученной в стену лампы подсвечивал знакомое лицо. Я едва удержал равновесие, чтобы не свалиться кубарем вниз.

— Что ты тут делаешь? – спросил я, сомневаясь в том, стоит ли поворачивать ключ от моей двери.

— Ну и клоповник, — ответил Даррен. – Ты бы поставил меня в известность, я бы тебе помог с этим.

Но, конечно, мне не нужна была такая помощь, ведь я хорошо понимал, сколько шкур он за нее сдерет. Бартерная схема в его голове давно вытеснила бескорыстные помыслы. И то хорошо, что Даррен не стал настаивать на том, чтобы войти. Хотя может быть, так он берег собственную нежную психику. Она, кроме как чистых домов в Мейфэре[19] и частных галерей, мало что могла усвоить.

— Что с телефоном? Неужто сломался?

— Думаю, что так, — ответил я. — Что случилось?

Даррен привстал с пола и потянулся за моим рюкзаком. Странно, что он так любезничал со мной после всей этой истории со Стивом.

— Да расслабься ты, давай присядем, — сказал он и приземлился обратно на пол, теперь упершись спиной о мой мягкий рюкзак. Я расположился напротив. – Если ты думаешь, что я никак не могу забыть о том, как ты отправил ему свой вариант, то ты глубоко ошибаешься. Предлагаю то оставить в прошлом.

Конечно, не зная, кто сидит напротив меня, я может быть даже и пустил слезу, но я был в курсе того, как все у него устроено. Вся эта напускная неформальность и прочее. При любых других обстоятельствах он бы ни за что не сел на пол или хотя бы подстелил газетку, дабы не испачкать подол своего кашемирового пальто. Забыть нанесенное мной оскорбление, а именно посчитать свою статью лучшей, он был бы просто не в силах, если бы не та сумма, которую он в итоге получил от Стива. Свое ущемленное самолюбие, как теперь оказалось, он запросто мог засунуть куда подальше, когда речь шла о деньгах. В его глазах я становился золотым прииском, дойной коровой с большим выменем, с помощью которой он собирался неплохо обогатиться. Вероятно, у него уже были на меня грандиозные планы.

— Давай, — выдавил я из себя. – Так в чем такая срочность?

— Стив говорил тебе что-нибудь о заказчике, который намеревался с нами поработать?

Я хотел было возразить, что поработать он хотел со мной и ни о каких «нас» речи вообще не шло, но вовремя понял, что Даррен сам был в курсе этого. Наверняка он не хотел, чтобы я почувствовал уверенность в собственных силах, потому как в таком случае корова могла бы уйти с луга и отправиться в свободное плавание.

— Было дело, но он не уточнял, кто.

— В смысле? Тогда так. – Он начал бить пальцами по полу, и в ту же минуту мне захотелось их отрезать и развесить как трофей у себя в комнате. – Ты сможешь полететь в Дели через два дня?

В его вопросе я, очевидно, слышал и ответ. «Конечно сможешь», — говорил он мне. И даже если послезавтра у меня были запланирован траур по самому себе в компании Тони, то его пришлось бы отменить. Я понял, что в среду уже буду в Дели. Или не буду. Но тогда останусь без работы. И без воды из крана. Такое количество праздничных коллажей мне не настругать, даже если пришлось бы делать это круглосуточно.

И вот что еще – я все понял. Ближайшее время мне предстояло проводить в компании Роберта Стейнбека. Режиссера, от чьих фильмов у меня бежали мурашки по коже, под чьи реплики в фильмах я шевелил губами. Даже «Мракобесие» не изменило мое мнение о нем – и пусть публика приняла его не совсем так, как должна была – я продолжал считать это киношедевром, опередившим свое время.

— Разумеется, все за счет издательства, — продолжал он, очевидно полагая, что мой внезапный коматоз связан с тем, что я прикидывал в уме свои возможности. – Это Стейнбек, Роберт который. Может, слышал? Стив снимался у него в «Мракобесии». У него сейчас нелегкие времена.

— Я знаю, кто это.

— По мне, так чушь какая-то. Мы с женой даже не смогли досмотреть, — сказал он. – В общем. Ему нужна биография, которая, скажем прямо, сняла бы с него все подозрения насчет кражи того сценария. Понимаешь?

— Ни к чему такие откровения. Смотри, все ему расскажу, — отшутился я и встал с пола. Меньше всего мне сейчас хотелось портить свой восторг от предстоящей поездки лицом своего начальника. Нужно было отделаться от него как можно скорее. – Не забудь прислать мне билеты.

Я не смог рассмотреть, насколько Даррен обрадовался моему согласию, но уверен, что при мысли о том, сколько Роберт Стейнбек отвалит ему за эту книгу, он испытывал сладострастную эйфорию. Тогда мне было не до этого – я впервые распознал, что счастлив. Моя работа становилась похожей на то, о чем я раньше мог лишь мечтать.

_______________________________________________
конец первой главы. Оригинал: kseniyabodhi.ru/archives/133

________________________________________________

[1] «Джанки» – автобиографичный роман американского писателя Уильяма Берроуза с описанием наркотических опытов и криминального дна общества.

[2] Кен Кизи — американский писатель. Известен, в частности, как автор романа «Над кукушкиным гнездом» (знаменитая экранизация называется «Пролетая над гнездом кукушки»). Кизи считается одним из главных писателей бит-поколения и поколения хиппи.

[3] «Жажда жизни» — биографический роман Ирвинга Стоуна о жизни нидерландского художника Винсента ван Гога.

[4] «A-level» — это двухгодичная учебная программа, предусмотренная британской системой образования. Готовит студентов для обучения в университете.

[5] « Фрэнк Синатра простудился» — репортаж о певце, написанный Гэем Талезе для апрельского выпуска 1966 года журнала «Esquire». Публикация представляет собой хрестоматийный образец направления в литературе, которое получило название «новая журналистика». Гэй Талезе создал многоплановый портрет человека, с которым ни разу не разговаривал. Фрэнк Синатра отказал журналисту в интервью из-за простуды. Но репортёр не сдался: следовал за певцом по пятам, беседовал с его секретарём, пресс-секретарём, парикмахером, агентом и тд. Образ Синатры выписан так, будто Талезе знал его с детства.

[6] «Лицо со шрамом» — американский художественный фильм 1983 года режиссёра Брайана Де Пальмы, где главный герой, амбициозный уголовник Тони Монтана, приезжает с Кубы и делает головокружительную карьеру торговлей наркотиками в Майами.

[7] Мега-мечеть – религиозное сооружение, которое планировалось возвести в округе Ньюэм на востоке Лондона. Мечеть была рассчитана на 9300 молящихся, тем самым обгоняя англиканский Собор святого Павла. Строительства крупной мечети уже более 10 лет добивалось мусульманское движение «Tablighi Jamaat», но в октябре 2015 года правительство Великобритании запретило возводить здание.

[8] Бакальяу – традиционное блюдо из трески.

[9] Форикол — одно из наиболее известных блюд норвежской кухни. Традиционными ингредиентами для его приготовления служат ягнятина с костью, крупные куски капусты, крупный чёрный перец и небольшое количество пшеничной муки, тушащиеся в кастрюле несколько часов.

[10] Пикадилли-серкус — площадь и транспортная развязка в центральном Лондоне, район Вестминстер. Находится рядом с крупными торговыми и развлекательными улицами, в самом сердце западной части города.

[11] Наполеон Хилл — американский автор, один из создателей современного жанра «самопомощь». Часто рассматривается как один из великих писателей об успехе. Его самая известная работа, «Думай и богатей» (1937) является одной из самых продаваемых книг всех времён.

[12] BAFTA — независимая общественно-благотворительная организация Великобритании, а также собственно награды, которые вручаются этой институцией за достижения в области кинематографии, телевизионного искусства, компьютерных игр и искусства для детей.

[13] Белгравия — район Лондона к юго-западу от Букингемского дворца. По праву считается одним из самых дорогих районов города.

[14] Инказан – антидепрессант. Как и другие препараты данного типа, противопоказано смешивать с этанолом.

[15] Бриджит Райли — современная английская художница, одна из крупнейших представительниц оп-арта.

[16] Мэри-экс — сорокаэтажный небоскрёб в Лондоне, конструкция которого выполнена в виде сетчатой оболочки с центральным опорным основанием. Примечателен открывающейся с него панорамой на город и необычным для центрального Лондона видом.

[17] «Любите искусство в себе, а не себя в искусстве» — цитата известного режиссера Константина Сергеевича Станиславского.

[18] Когда синтетическая икра только вышла на рынок, множество потребителей посчитали, что она делается из нефти и рыбьих глаз. Несмотря на абсурдность данных предположений, негативные стереотипы по отношению к искусственной икре сохранились по сей день.

[19] Мейфэр – престижный район Лондона.


Свидетельство о публикации №2400

Все права на произведение принадлежат автору. Ксения Бодхи, 09 Января 2017 ©

09 Января 2017    Ксения Бодхи 0    54 Рейтинг: +1

Авторизуйтесь, чтобы оставлять комментарии и оценивать публикации:

Войти или зарегистрироваться

Комментарии (2)

  1. Светлана Рожкова 09 февраля 2017, 02:06 # 0
    Здравствуй, Ксения! Плодотворно же вы пропали и с наваром и заграничным ореолом проявились, с чем вас и поздравляю! О многих сторонах закордонной жизни я судить не возьмусь, не в курсе, но что переданные вами события начинающего взрослую жизнь студента — журналиста живо с ироничным видением, чётко заточенным под мужское мировосприятие, держит читателя своей меткой язвительностью и метафоричностью стиля, рефлексией, динамикой сюжета, современной «подноготной» правдой и развенчиванием «деревянных», и прочих палевых кумиров молодёжи, где достаётся и среднему мещанскому классу торгашей, могу уверенно констатировать. Читать интересно! Иногда начинаешь думать «переживательно» относительно авторского «вождения» по произведению — куда же именно и сумеет ли вырулить из общего негатива реальности, и потому особо ценно относишься к проявлениям человечности и добрым порывам главного героя, желающего обрести ориентиры и сохранить в себе зачатки веры в людей и границы нравственных принципов. Думаю вещь равнозначно может считаться как законченной, так и претендовать на роман, если есть, что ещё сказать вам, как автору, и продолжить через профессиональную деятельность главного героя вскрывать «антисоциальные» стороны действительности. Прекрасный ход для вашего ироничного глаза! Достойно внимания и то, что повествование ведётся в настоящем времени и игровом действии, и типажи персонажей даны то через меткие характеристики работниц и описание интерьера, то через игровые действия, совершаемые известными личностями, уже не говоря о метафорах, сравнениях автора и замечаниях, подмеченных самим героем, собственно автор умело выдаёт от имени героя свои взгляды и позиции. А мечта героя о чистых фьордах Норвегии заставляет верить в возможность устоять и выплыть из моря лжи в настоящую и стоящую жизнь.Мечта — как образ истинности потребностей духовной составляющей, если таковая заложена в произведении, то это как ружьё на сцене, которое ещё должно выстрелить! Думаю, вы славно потрудились! Пишите! Остаюсь вашим благодарным читателем и если позволите, чутким критиком! Вдохновения! Времени! Любви! Р.С.
    1. Ксения Бодхи 16 февраля 2017, 10:38 # 0
      Светлана, благодарю Вас за отзыв! Приятно знать, что Вы достаточно высоко оценили мою работу. Это несомненно ободряет и дает еще раз понять, что я двигаюсь в правильном направлении.

      Ваше профессиональное мнение очень важно для меня, спасибо Вам!

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.


    + -