Пиши .про для писателей

И я там был...

Автор: Lena

I
Я не знаю, что такое сон без сновидений. Не одарила меня природа умением проваливаться в выздоравливающее забытье, как в яму, на шесть-восемь часов полностью выключаясь из всех доступных реальностей. Так получилось, что я не покидаю их двадцать четыре часа в сутки, каждую минуту отведённого мне времени. Мои сны похожи на кино: цветное, современное, наполненное спецэффектами и переживаниями. И я жду их, мои сновидения. Поверьте, я влюблена в свои даже самые невероятные кошмары.
Шел первый год войны. Маленький городок, уютно разместившийся на берегу Дона, был помят первыми авиаударами и напуган. Буйный цвет клумб и сочная зелень деревьев всего за несколько дней стерлись, превратившись в грязь и глину на разбитой главной дороге. От яркого, долгожданного лета остались лишь боль и растерянность. Город, словно потревоженный муравейник, был полон суеты: все, кто мог бежать, собирали узелки и чемоданы; груженные вещами, словно мулы, женщины и дети прерывающейся цепочкой тянулись в лес, подальше от опасного соседства дамбы и родного города, грозящего стать общей могилой.
Будучи комендантом, я бессильно наблюдал, как старые двухэтажные дома в центре при попадании снаряда разлетались щепками по округе или складывались, словно игрушечные, погребая под собой стариков, не успевших спрятаться в бомбоубежище или сознательно умирающих на родной кровати, уничтоженных и раздавленных невыносимой тяжестью слова «война».
Всего четырнадцать дней понадобилось незнакомым немецким пилотам, чтобы превратить солнечный, добрый городок в мрачную, разлагающуюся зону, вытравив из голов оставшихся жителей мысли о будущем и превратив весёлых соседей в вечно недовольных, агрессивных крыс.
— Пётр Андреич! — толстая, красномордая тётка повисла на рукаве моей шинели. — Че делать-то?! Зинка сковороду у меня сперла, пока ироды фашисткие город бомбили! Вот ты, глянь, стерва ж, не испугалась: все добрые люди в бомбоубежище побежали, а она, курва, по квартирам шастать! Ты, Петр Андреич, обыщи ёе хату, — брызгала слюной и тянула меня на второй этаж хозяйка украденной сковороды.
На ее недовольные крики сбежались еще три женщины. И по площадке, тесно набитой визгливой руганью, освещенной тусклой лампочкой, запрыгали, словно весёлые черти, густые тени.
— Цыц, бабоньки! — на помощь ко мне подоспел помощник, улыбчивый и неунывающий Митрич, который, казалось, знал по имени всех жителей городка. — Людмила, ну что ты к Петру Андреичу со своей сковородой прицепилась?! У тебя дом чуть не сгорел, а ты сковорода. — Митрич развел руки в стороны, словно намереваясь обнять необъятную Людмилу. — Да и по другому мы здесь делу. Вон, Семёну пожалуйся, он ведь милиционер.
— Да какой он милиционер? — встряла в разговор тощая и прямая, как палка, бабка из соседней квартиры. — Инвалид он одноногий. На фронт не взяли, а то бы так и сидел дома у радиво. Ишь, милиционер…
— Так ты, Вера Дмитриевна, говори да не заговаривайся, — пригрозил вмиг посерьезневший Митрич. — Семён — представитель Советской власти. Насчёт кражи-пропажи это к нему.

Увлеченная разговором, Людмила ослабила хватку, и я брезгливо вырвал рукав из ее пухлых, цепких пальцев.
— И это, — почесал Митрич затылок, — дорогие мои, не ругайтесь, вы же женщины.
— Женщины… — протянула Людмила. — Я уж, почитай, лет семь как вдова. — Разгоряченная собственными мыслями, забывшая уже сковородке, Людмила полновесной грудью прижалась к Митричу. — А так хотелось бы почувствовать себя женщиной. Хоть разок.
— Что делает-то! — зашептались довольные зрелищем товарки. — Вона, как притиснулась…
А Людмила между тем, уже крепко ухватив Митрича за талию, что-то сальное шептала ему прямо в щеку, левым глазом косясь на завистливо хихикающих, лишённых бесстыдной смелости соседок. А ведь она уже и сама почти поверила, что у неё есть шанс, пусть такой призрачный и, возможно, единственный, но всё же… И дело вовсе не в желаниях и хотениях, просто, оставшись абсолютно одна в этом погибающем городе, Людмила однажды утром чётко осознала, что умрёт. С тех пор, уже устав бороться со страхом, она смирилась и ждала, спрятавшись за безразличием и пошлостью. А по ночам, стряхнув себя грязь прожитого, горько ревела в подушку, до крови прокусывая свои пухлые, загрубевшие руки.
Так жили многие из оставшихся. Оттого сцена, разыгрываемая на площадке мрачного двухэтажного дома, была ещё противнее. И я отвернулся. Я видел, как по стенам, перилам, деревянным, немытым ступеням скачут довольные тени-черти, упиваясь вязкой грязью происходящего. Как будто от боли дрожит умирающая лампочка, испуская тусклый, предсмертный свет.
Внезапно воздух прорезал сигнал воздушной тревоги. И раскрасневшиеся тетки, словно тараканы, встрепенулись и разбежались по своим норам. Спустя мгновение они, уже перевязанные кофтами и платками, закинув за спины тугие узлы, сломя голову неслись сторону единственного в городке бомбоубежища.
Сирена, словно невидимая рука, вытягивала из ещё целых или уже полуразвалившихся домов взлохмаченных, злых, затравленных людей, каждый из которых тащил на горбу дежурный чемодан или большой узел с нехитрым и, в общем-то, ненужным скарбом. Потому после бомбежки то там, то здесь как немые свидетели жуткой смерти своих хозяев в грязи валялись разметавшиеся на страницы сочинения Толстого, Пушкина, осколки супницы, доставшейся еще от бабушки, или обгорелый портрет отца, густо залитый кровью замешкавшейся дочери. Регулярно и методично стираемый с лица земли, город замирал, сохраняя жизнь лишь в маленьком бомбоубежище, хранимом разве что чудом или молитвами.
В этот раз немецкие летчики, похоже, старались изо всех сил. Один за другим на затихший в предсмертном ожидании городок падали снаряды. Разносимые в клочья, по округе разлетались тротуары, дома, обрывки старых газет, осколки отчаянной надежды. Привычные и так хорошо знакомые улицы исчезали совсем или менялись до неузнаваемости, проваливаясь в кровожадные воронки или вздыбливаясь в небо разбитым асфальтом.
В бомбоубежище царила кромешная темнота, навалившаяся на затихших людей сырым, пыльным одеялом. Свои и чужие, все сбились в одну большую кучу у дальнего края душного помещения, затаив дыхание и прислушиваясь. Очередной взрыв, раздавшийся совсем рядом, дрожью прошелся по собравшимся.
— Кажись, мой дом подбили, — хрипло предположил сгорбленный старик с длинными седыми усами. — Это что же теперь… — прошептал он и затих.

II

Еще после первой бомбежки мы с женой четко определили план действий для каждой возможной ситуации. Это позволяло мне хоть ненамного отвлечься от мыслей о семье и сосредоточиться на обязанностях коменданта. Поэтому сейчас я точно знал, что жена с сыном в бомбоубежище, вокруг которого за считанные минуты все здания превратились в дымящиеся развалины.
Мы с Митричем наблюдали за авианалетом из ближайшего подлеска и когда хейнкели, словно огромные черные птицы, завершив очередной круг над разгромленным городском, двинулись в сторону дамбы, моё сердце сначала замерло, а затем бесшумно провалилось в тесную пропасть обреченности: если дамбу всё-таки взорвут, то шансов остаться в живых не будет.
Времени на раздумья не было, поэтому, оставив штабную машину под прикрытием потрепанных деревьев и кустов, мы с Митричем двинулись в сторону бомбоубежища. Развороченная дорога и едкий дым от горящих повсюду строений заметно тормозили наше передвижение. К тому же, там то, здесь валялись обгоревшие фотографии из чьего-то развороченного семейного альбома, и я внимательно вглядывался в грязь под ногами, стараясь не наступить на удивленно взирающие на меня с фотокарточек незнакомые лица.
— Пётр Андреич! — внезапно окликнул меня помощник. — Кажись, ребёнок где-то плачет.
Я остановился и прислушался. Над городом всё ещё надрывался сигнал воздушной тревоги, своим страшным, протяжный воем заглушавший, казалось, всё на свете. Но вдруг я отчётливо услышал где-то совсем недалеко детский плач:
— Похоже, в сороковом…
— Вы уводите людей, а я пойду гляну, что там, — уверенно проговорил Митрич и двинулся к дымящемуся дому напротив.
Ещё раз прислушавшись и убедившись, что надрывный детский плач не привиделся, я побежал в сторону бомбоубежища. И к тому моменту, как я достиг обшарпанных дверей, у дамбы стали слышны первые взрывы.
Схватив обломок закопченной, грязной трубы, я с размаху ударил ею в дверь:
— Эй, кто там поближе! Откройте, это комендант!
Очередная взрывная волна упала на меня густым слоем штукатурки, и я закашлялся.
— Ну же! — теперь я уже барабанил в дверь кулаком. — Откройте! Это Петр Андреевич! Комендант!
По ту сторону послышался какой-то шорох, и тихий, приглушенный голос поинтересовался:
— Петр Андреевич, это точно Вы?
— Да я это, я! Открывайте! Уходить надо: немцы дамбу бомбят!
На мгновение за дверью воцарилась гробовая тишина, затем послышался невнятный гул, а затем крики и женский плач. И вот уже невидимая рука поворачивала противно скрипящие затворы. Дверь тяжело ушла в сторону, и я увидел чумазых, испуганных людей, прижимающих к груди свои дежурные узелки и растерянно глядящих на меня.
Хотя я стал комендантом не так давно, но как местный до мозга костей житель знал почти всех в лицо. С кем-то играл в шашки по вечерам, с кем-то сидел в театре на одном ряду, кто-то таскал меня за ухо, когда я, еще будучи подростком, рвал цветы на главной клумбе для своей первой влюбленности. И вот теперь все они, старые и молодые, жившие много лет со мной под одним небом, могли умереть.
— Быстро бегите в сторону леса! Повыше! — не теряя времени, командовал я. — Оставьте всё, что будет вас тормозить!
И, схватив за рукав первую попавшуюся женщину, вытянул ее из бомбоубежища:
— Быстрее! Ну же!
Как безумная волна, люди хлынули на улицу и, спотыкаясь, на бегу отбрасывая тяжелые чемоданы, двинулись в сторону леса.
Заглядывая в лица выбегавших, я в нетерпении искал своих жену и сына. И чем меньше людей оставалось внутри, тем тяжелее становилось на сердце. Поэтому когда в дверном проеме показалась тёть Мария, добрая, морщинистая соседка, часто приглядывавшая за моим Антоном, я немного воспрял духом. Женщина, заметив меня, остановилась, растерянно заглянула мне в глаза, потом, подойдя вплотную, коснулась моей руки:
— Петенька, а Наташа с Антошкой? Ты их нашёл? Я побежала, а Наташенька замешкалась, велела мне не ждать, ведь я медленная, а они и так меня догонят. Только я их здесь не видела. И тебя не было. Вот я и подумала, что вы вместе.
Внезапно мой мир погрузился в тишину. Я видел, как двигаются губы тёть Марии, как в немом крике широко открываются рты выбегавших, знал, что где-то вверху надрывается сирена, заглушаемая грохотом доносившихся с дамбы взрывов, но в моей голове было абсолютно тихо, и только где-то там, позади, как смутное предчувствие, надрывался в плаче невидимый ребенок.
Всё ещё не веря в происходящее, я заглянул в опустевшее нутро бомбоубежища: повсюду валялись брошенные свертки, вещи, даже связка книг и старое жестяное ведро. Но ИХ не было.
Запинаясь об обломки кирпичей, разбитые оконные рамы, я выбрался наружу и, словно в бреду, двинулся в сторону своего дома, старинного, красивого здания у самой некогда живописной набережной. Не узнавая улиц, лишенный привычных ориентиров, я двигался скорее по памяти, поэтому очень удивился, внезапно увидев свой дом невредимым. Суеверно не давая надежде разрастись, но крепко, из последних сил, цепляясь за неё, я ворвался на площадку первого этажа и за пару шагов взлетел на второй. На секунду замерев перед до боли знакомый дверью, я ухватился за ручку и рванул ее на себя… Гостиная, доходя до половины, резко обрывалась, и в широком, с неровными краями квадрате, как на невероятно реалистичной картине, плескался потревоженный Дон. Истерзанная, израненная дамба рвалась на куски, накрывая бурными потоками, словно кровью, притихший у ее подножия городок.
Шел первый год войны…


Свидетельство о публикации №9823

Все права на произведение принадлежат автору. , ©






Авторизуйтесь, чтобы оставлять комментарии и оценивать публикации:

Войти или зарегистрироваться


Чтобы общаться и делиться идеями, заходите в чат Telegram для писателей.

Рецензии и комментарии ()



    Авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.