Пиши .про для писателей

Неделя в Ружсгахлу

Автор: Василий

День первый

Странно писать на бумаге карандашом, но компьютера под рукой у меня нет и не появится ближайшую неделю, а вести заметки как-то нужно — все-таки у меня какая-никакая этнографическая экспедиция, пусть и совсем короткая.
Сегодня двенадцатое марта, я нахожусь в деревне Ружсгахлу (странное название, сложно воспроизводимое на письме), что в ста двадцати километрах от поселка Тура. Самое любопытное, узнал я об этом месте совершенно случайно, когда поймал такси в поселке и пожилой якут, узнав, что я собираю информацию о малоизученных и неизвестных местах Красноярского края, поведал мне о старой деревеньке, где насчитывалось не больше тридцати жителей, к западу от Туры. Помню его слова, произнесенные хрипловатым голосом: “Ежели вас, товарищ, странности всякие интересуют, то езжайте в Ружсгахлу. Такого навидаетесь! Ваши институтские ахнут”.

На мои расспросы о том, что же такого невероятного в этой богом забытой деревеньке, старый якут отшучивался, однако ему удалось зацепить мое любопытство. Какой ученый откажется от возможности открыть нечто доселе неизвестное?

Якут довез меня ровно до конца дороги, что обрывалась прямо посреди засыпанного снегом поля. “Дальше только пешком. Но уже недалеко, километров пять-семь. Никуда не сворачивай. А как доберешься — спроси старуху Кюбяэ”, — сказал он и оставил меня с моим увесистым рюкзаком посреди заснеженной пустоты.

Путь через поле и небольшую рощу, что отделяла деревушку от остального мира, оказался труднее, чем ожидалось: ноги тонули в белой трясине по колено, рюкзак тянул плечи, а холодный мартовский воздух драл горло. Однако добрался я благополучно.

Удивительное началось сразу, как только я вышел из темной хвойной рощи, и моему взгляду открылось селение. Несколько деревянных домишек, криво сложенных, но в традиционном для этой местности стиле. Однако самым удивительным, сразу бросающимся в глаза, оказалось сложенное из камня здание, архитектурный стиль которого определить не представляется возможным. Оно и сейчас виднеется из окна комнаты в лачуге старухи Кюбяэ, где я пишу эти строки. Огромная черная трапеция, возвышающаяся над деревушкой, словно щупальцами оплетена причудливой формы опорами; на верху, на высоте порядка пятнадцати метров чернеет прямоугольник окна без стекол или ставен. Не знаю, причудливая ли это игра лучей заходящего солнца или мое воображение, но, когда я входил в деревню, с любопытством разглядывая округу, мне почудилось, будто из темного проема за мной наблюдает кто-то едва видимый, некий черный силуэт, скрытый мраком помещения на вершине здания. Впрочем, я склонен списать это на усталость и собственную мнительность.

Определенно, постройка имеет некое культовое значение для местных жителей, но за короткие часы, что я пробыл в Ружсгахлу, выяснить, кто явился архитекторами, и для чего использовалось странное здание мне не удалось.

Приняли меня в деревне прохладно. Кюбяэ, о которой я справился у сидящего без дела на скамейке мужика, оказалась пожилой якуткой. Кожа изрыта морщинами, на лице темнеют несколько родимых пятен, а седые волосы женщина носит собранными в пучок на затылке. Кажется, будто глаза Кюбяэ постоянно закрыты, между век едва виднеются темные зрачки. Когда я сообщил ей, что меня направил сюда таксист из Туры, она улыбнулась почти беззубым ртом и пригласила в свой дом. Живет она с внучкой по имени Саяна. Тихая девочка лет десяти, темноволосая и слегка полноватая. Когда я вошел в дом, она не обратила на меня никакого внимания, продолжила играть в свои странноватые игрушки: плетеные куклы, в которых я не мог узнать ни человеческие, ни животные черты, однако Саяна играла ими как живыми существами, со своим сюжетом, взаимоотношениями и тому подобным. Признаться, куклы эти мне не понравились, было в них что-то противоестественное. Тем не менее, нужно будет попросить в дар одну такую куклу, получится отличный экспонат для университетского музея.


Меня накормили голой вареной картошкой с водой, но даже эта скромная трапеза меня порадовала, ведь не ел я с самого утра. Затем Кюбяэ показала мне мою комнату и, узнав, что я приехал изучать неизвестные традиции народов Красноярского края, сообщила, что через неделю, как раз на весеннее равноденствие, наступит праздник плодородия, и я могу остаться и понаблюдать. Упустить такую возможно я, конечно, не могу.
Думаю, что достаточно для первого дня, тем более свеча моя почти догорела. Буду готовиться ко сну. Завтра постараюсь поговорить с местными жителями, узнать побольше о престранной постройке и истории деревни.

День второй

Весь сегодняшний день я провел в наблюдениях за бытом местных жителей в надежде обнаружить какие-то особенности народного промысла, традиций или творчества. Однако ни с чем из перечисленного столкнуться мне так и не посчастливилось.

Прогуливаясь между кривых домишек и заглядывая в окна, я замечал, что люди в бедно обставленных комнатах сидят на грубо сколоченных табуретках, пялясь в пространство перед собой, либо просто стоят посреди комнаты. Стоило им заметить меня, как они тут же выходили из странного ступора и хватались за веник либо топор, начинали делать что-то по хозяйству.

Я снова встретил мужика, у которого накануне справлялся о старухе Кюбяэ. Он, также, как и вчера, сидел на покосившейся скамейке, привалившись к стене дома, совершенно не обращая внимания на мороз. Его бледное лицо расплылось в самой жуткой и неестественной улыбке, какую я только видел. На расспросы о деревне мужичок отвечал с явной неохотой, говорил медленным, тянущим голосом.

Мне удалось выяснить, что сам Антон — так звали моего собеседника — переехал в Ружсгахлу лет пятнадцать назад, один. Семью он так и не завел, да и вообще семей здесь практически не было, что подтверждалось моими поверхностными наблюдениями: люди встречались бесцельно бродившими по деревне в основном по одному или по двое; дети, кроме Саяны, не попадались вовсе. Промышляют и питаются они сельским хозяйством, но животных не держат. Не получив прямого подтверждения, я, тем не менее, сделал вывод, что местные занимаются охотой.

О природе мрачного трапециевидного здания в центре селения Антон промолчал, сказав только, что место то для деревенских очень важное.

Черный исполин виден из любой точки деревни, нависает над ней точно страж или тюремщик. Во время моих прогулок опутанная щупальцами-опорами постройка все время возвышалась перед глазами. Признаться, это сильно давит. К тому же, избавиться от чувства, что кто-то наблюдает за мной из оконного проема на вершине так и не удалось. Даже сейчас, сидя в прогретом печью доме старухи Кюбяэ, я не могу избавиться от этого навязчивого ощущения. Черная трапеция видна из окна — темный силуэт на фоне звездного неба — и, стоит посмотреть вверх, я будто встречаюсь взглядом с кем-то неведомым и жутким, будто он не сводит с меня немигающие глаза каждую минуту моего пребывания в Ружсгахлу. Именно поэтому, к своему стыду как ученого, я не осмелился за весь день приблизится с зловещему зданию. Впрочем, отдаю себе отчет, все это, вероятно, моя мнительность и присущий любому человеку страх перед доселе невиданным. Завтра же спрошу старуху отвести туда.

К более приземленным проблемам: Кюбяэ продолжает кормить меня исключительно картошкой с водой, три раза за сегодня я питался пресными вареными клубнями. Старуха утверждает, что ничего другого из еды у них нет. Год выдался неурожайный, и местные надеются это исправить ритуалом через неделю. Не уверен, сколько я протяну на такой диете.

Расспрос старухи о истории Ружсгахлу тоже поведал немного. Кюбяэ поселилась в деревне более сорока лет назад, здесь у нее родилась дочь, а у дочери — Саяна. Расспрашивать о судьбе матери Саяны я не стал, предположив худшее. Когда Кюбяэ приехала в деревню впервые, самым старым ее жителем был некто Сергий, девяностолетний старик, что обосновался в Ружсгахлу еще в позатом веке. Тогда, как и сейчас, деревня насчитывала порядка тридцати жителей. Ни о каких примечательных событиях в истории поселения Кюбяэ поведать мне не смогла. Приведу здесь дословно ее ответ: “Мы здесь по-своему живем, в дела мирские не лезем, да и нас не трогают. Бывает наведаются вот как ты, так коли зла нам не желают, мы всем рады. И так уж сколько земля помнит было”.

Последняя странность, на которую я обратил внимание, было то, что никто не топил печь, ни днем, ни вечером дыма из труб не идет, несмотря на холодную мартовскую погоду. Подозреваю, что тепло сейчас только в доме старухи Кюбяэ, и причина тому — мой визит. Не представляю, насколько холодно должно быть в других домах.

На том заканчиваются мои скудные этнографические изыскания. Впрочем, свеча моя еще ярко горит, потому, дабы занять себя чем-то, опишу сон, что приснился мне этой ночью.
Мне виделось, будто я нахожусь посреди странного города, здания вокруг меня — совершенно грандиозных размеров — имеют необычайные формы, изгибаются под неестественными углами, переплетаются друг с другом, а улицы, или, точнее, пространства между постройками, вьются вверх и вниз, закручиваются сами в себя. Будто неведомые архитекторы этого причудливого города мыслили категориями иной, непривычной нам, геометрии. Я успел сделать лишь несколько шагов, прежде чем подступила тошнота, вестибулярный аппарат не справлялся, и я проснулся от подступающей к горлу рвоты. Это, впрочем, к лучшему. Почему-то я уверен, что совсем не хотел, пусть лишь во сне, встретиться с обитателями фантастического города.

День третий

Третий день моего пребывания в Ружсгахлу, и, откровенно говоря, сколь богата бы ни была эта деревенька на занятные для любого этнографа странности, находиться здесь все тяжелее с каждым днем. Если быть до конца честным с самим собой и потенциальным читателем этих криво написанных заметок, то нужно признать: мне страшно.

Ночь не обошлась без происшествий. Снова снился невероятный, не поддающийся описанию город из черного камня. Медленно блуждая по его улицам, я замечал лишь невнятные силуэты местных жителей. Перетекающие, движущиеся плавно, будто желе, с торчащими во все стороны неопределенными конечностями, уже один взгляд на их скользящую по фантасмагорически искривленным черным стенам тень внушал ужас. Собственно, проснулся я как раз от страха, однако ночной кошмар — ничто по сравнению с трепетом, что одолел меня, стоило только открыть глаза.

Прямо в окно напротив кровати пялились несколько деревенских жителей. Бледные лица, сухие губы, растрепанные волосы — совершенно нереальный вид. Пустые глаза не мигая таращились на меня неизвестно сколько времени. Какие-то мгновения они молча наблюдали за мной, пока, в момент осознания происходящего я ни закричал, и ночные наблюдатели поспешили скрыться. Опасливо подойдя к окну, я обнаружил лишь неглубокие следы на снегу, ведущие прочь от дома. Уверенность, что ночной визит произошел наяву постепенно покидает меня: на утро никаких следов под окном не обнаружилось, старуха утверждает, что никто к дому ночью не подходил, а грань между кошмарами о черном городе и утренним пробуждением становится все расплывчатей. Потому спешу перейти к более насущным вопросам.

Сегодня старуха Кюбяэ проводила меня к трапециевидному зданию, и я смог осмотреть конструкцию поближе. Постройка не имеет никаких швов, точно высечена из монолитного камня, идеально гладкого, будто ограненный драгоценный камень, однако точно идентифицировать абсолютно черный минерал мне не удалось. Щупальца, опутывающие здание, я сперва принял за своеобразные опоры, однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что никакой функции, кроме декоративной они не несут. Ни одна местная культура не славится такими причудливыми украшениями. Вообще высечь из камня подобную громадину с невероятным мастерством — без единой трещины или неровности — местным народам вряд ли было под силу. Для меня очевидно, что постройка несет в себе культовое значение, но какие-либо детали остаются туманны. Старуха Кюбяэ так ответила на мой вопрос о местных верованиях: “Мы, милок, верим в то, что видим. Что нас кормит, в то и верим. А тута, — она показала на черное здание, — духи приходят, нам помогают. В них и верим”. О возрасте сооружения ничего конкретного тоже неизвестно, только что оно “очень старое, старше всех”.

На просьбу пройти внутрь Кюбяэ отказала, сославшись на то, что “гость еще не готов”, и духи сперва должны разрешить. Настаивать я не стал, тем более, что даже просто рядом, в тени мрачной громадины быстро становится не по себе. Моя паранойя только усилилась после ночного происшествия, сколь нереальным бы оно ни было.

Разговоры с прочими жителями Ружсгахлу все также не дают результатов. За исключением Саяны, самая молодая селянка — девушка по имени Марина — рассказала, что поселилась здесь три года назад и ни о чем не жалеет. Будучи брошенной мужем, она случайно узнала о деревне и решила, что неплохо будет провести время вдали от цивилизации. Приехав на месяц, Марина осталась навсегда. Мне еще не довелось встретить ни одного, кроме Саяны, коренного жителя деревни.

На вопросы о духах и черной трапеции девушка отвечать отказалась, отослав к старухе Кюбяэ. Когда я спросил, чем она обычно занимается, как проводит время, Марина растерялась. Ей потребовалось не меньше десяти секунд, чтобы ответить просто “по хозяйству работаю”.

Конечно, я знаю, что это ложь. Никто здесь не работает: не латает дома, не убирает снег, не рубит дрова, не шьет одежду. Жители лениво, нехотя создают имитацию жизни, бродя по скрипучему снегу от одной лачуги к другой, обмениваются пустыми фразами и натянуто, жутко улыбаются мне. От этих улыбок мурашки по коже, а в каждом растянувшем тонкие сухие губы лице мне видится жуткий ночной визитер. Единственные, кто выглядит хоть немного живыми, это старуха Кюбяэ и Саяна.

С девочкой я попробовал сегодня поговорить, пока та играла своими бесформенными куклами. Диалог у нас не заладился, отвечала Саяна односложно и избегала смотреть на меня. Все, что удалось выяснить, так это что куклы для нее сделал “дядя Далан”, который как-то навещал их с матерью в деревне. Сама Саяна за пределами селения никогда не была. Я наблюдал за ее любопытными играми, в которых нелепые куклы совершали малопонятные, но осмысленные действия, и невольно мне вспомнились кошмары о фантастическом городе и его причудливых, жутковатых желеобразных обитателях. Холодок пробежал по спине, подступила тошнота, и я оставил Саяну, надеясь выведать у нее еще что-нибудь в следующий раз.

Время отходить ко сну, скудный свет дергающегося пламени почти угас. Не знаю, действует ли на меня так свежий воздух или что-то иное, но мне ужасно хочется спать, несмотря на страх снова наткнуться на наблюдающих за мной местных и отправиться в безумный город из моих снов. Ставни уже заперты на крючок, надеюсь, это поможет. Закрывая их, я смотрел на вершину жуткого здания, провал в стене освещался луной, и, готов поклясться, я видел, видел там какое-то движение.

Последнее. Это, конечно, не имеет отношения к моим наблюдениям, скорее, крик души, но Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ЕСТЬ ЭТУ ЧЕРТОВУ КАРТОШКУ.

Странно, только сейчас мне это пришло на ум. Я ни разу не видел, чтобы Кюбяэ или Саяна, да и вообще кто-либо, ели.

День пятый

вортлогхогхаг грооо врохглр ургыорг хр вогрыжгрур ружсгахлу хсовглов ог рооо гурдж гжору гор ружсгахлу вортлогхогхаг лурсг оарг жсу горжхару огр хр рооо гуржагрха хрогжаргруж угржураг рооо вортлогхогхаг гражсгруж гржуг руг жургхоргаж ружсгахлу
хругр оруго жругг ор гурожгорург лугруож грж рооо жугро угур ргуж оруг ружсгахлу рооо

Теперь я надеюсь, что события последних дней — просто кошмар, затянувшийся дурной сон, потому что иначе мне придется расписаться в собственном безумии, либо… Впрочем, о втором варианте думать не хочется. Медленно я чувствую как холодные стены сумасшествия сжимаются вокруг моего измученного разума.

Единственное, что еще заставляет рассудок теплиться во мне — эти короткие записки. Лишь они позволяют не сойти с ума окончательно и хоть как-то рационализировать происходящее. Но все по порядку.

Я проснулся, чувствуя усталость и сильнейший голод. Солнце стояло уже высоко, наручные часы показывали около полудня, но смущало не это. Дата на циферблате привела меня в ступор. Шестнадцатое марта, хотя еще вчера было четырнадцатое. Старуха Кюбяэ подтвердила мои опасения: до праздника плодородия осталось два дня вместо трех, как мне казалось. Я проспал целые сутки, даже больше. При этом, помимо ломоты в теле и голода, меня одолевала жуткая сонливость, будто на сон было отведено лишь несколько часов, а не день и две ночи.
Второй странностью, которую я заметил почти сразу, оказалась надпись наверху этой самой страницы. Готов поклясться чем угодно, я не писал жуткой бессмыслицы, что чернеет кривыми карандашными росчерками прямо сейчас между двумя дневниковыми записями. Однако приходится признать — выведены странные письмена моей рукой. Хуже всего, что текст этот не является полной белибердой из случайных символов. По крайней мере три слова мне знакомы: Ружсгахлу, рооо и Вортлогхогхаг.

Я слышал их во сне; в долгом, мучительно долгом сне, где впервые говорил с ужасающими желеобразными тварями, что населяли черный город. Они окружили меня, бесформенные сгустки темной плоти с копошащимися отростками конечностей. Уверен, ни один биолог не смог бы даже начать описывать морфологию чудищ. Я же, скованный страхом, мог только безвольно таращится на перетекающих, постоянно движущихся тварей. Они обступили, десятки их, и до моего слуха донеслись слова, значения которых я не знал, но в голове они будто переводились и трансформировались в запретное знание.

Желеобразные чудовища, рооо, как они сами себя называют, существовали на Земле бессчетные миллионы лет назад, до зарождения привычных нам форм жизни в мировом океане. Однако история рооо началась не на этой планете, и возраст их народа сопоставим с возрастом самых древних звезд галактики. Здесь, на Земле, они выстроили величественный город Вортлогхогхаг, где проживали долгие миллионы лет. Однако сотрясающие планету катаклизмы и дальнейшая экспансия местной флоры и фауны привели к краху хрупкой цивилизации, и рооо вынуждены были скрыться. Черным желеобразным созданиям чуждо старение и смерть, а потому, они ждут. Ждут, уснувшие в потаенных, скрытых уголках Земли, чтобы однажды, когда пройдут еще несчетные тысячи или миллионы лет, и планета очистится от отвратительной для пришельцев углеродной формы жизни, они смогли заново отстроить величественный Вортлогхогхаг.
Я перечитываю предыдущий параграф, и понимаю, что если мои записки попадут в руки постороннего, несведущего читателя, он будет склонен списать все это на вызванные картофельной диетой кошмары. Однако я уверен, что эти сны — не простые сны вовсе, в чем мне довелось убедиться, побывав сегодня внутри черной трапеции.

Старуха Кюбяэ сама предложила отправиться к башне. “Духи готовы тебя принять”. Все еще пребывая в смятении после продолжительного сна и пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний о черном городе, я, тем не менее, согласился.
Передо мной разъехалась совершенно гладкая стена, впуская в темноту. Стоило ступить за порог, как дверь позади захлопнулась, и я остался один. Внутри здание оказалось пустым, во мраке проглядывались только вьющиеся по стенам каменные щупальца, потолок терялся во тьме. Скованный страхом, я не смел двинуться.

Раздался грохот, скрежет, он окружил со всех сторон, оглушающий шум разбуженного механизма. Подняв глаза, я увидел спускающуюся с высоты платформу, скользящую вдоль стены. Никаких канатов, рычагов или устройств, приводящих ее в движение не было видно. На опустившейся платформе стоял человек в серой робе. Признаюсь, любопытство в тот момент пересилило страх, и я двинулся сквозь затихшую тьму навстречу таинственной фигуре. В тот момент уже была уверенность, что именно этот мужчина наблюдал за мной с вершины башни все эти дни.

Бледное лицо ничего не выражало, взгляд — пустой. Но он говорил со мной. Безразличным, холодным голосом, глядя сквозь меня, он поведал о предстоящем празднике плодородия.
Боюсь, что не смогу описать в полной мере те эмоции, что испытал, выходя из черной трапециевидной постройки. Наверное, так чувствует себя осужденный на смерть в ожидании приговора. Снаружи ждала вся деревня. Три десятка бледных, пустых лиц смотрели на меня угрожающе. Хотя возможно, это все воображение до смерти напуганного человека рисовало угрозу на безразличных физиономиях селян.

Приблизилась старуха Кюбяэ с Саяной, отвели меня обратно в дом и заперли дверь, забили ставни. В горшке на столике, за которым я сижу, остывает картошка.

Человек в башне объяснил мое предназначение. Я стану сосудом рооо. Мои тело и разум будут наполовину отданы древнему существу, что обитает где-то под ужасной черной трапецией, единственной постройкой, что осталась от фантастического Вортлогхогхага. Праздник плодородия на самом деле — ритуал пробуждения нового рооо, одного из жителей древнего города. Очевидно, им нужно человеческое тело, чтобы ходить по нашей Земле, и люди для них — не более, чем сосуд, наш разум — вместилище их разума.
Я могу лишь предполагать, для чего они почти неделю держали меня в неведении. Думаю, что кошмары — это некая подготовка рассудка, чтобы он не свихнулся при переносе.

Признаю, что все описанное выглядит как совершеннейший бред, и где-то во мне еще теплится надежда, что завтра я проснусь в своей съемной квартире и никогда не вспомню о произошедшем. Однако свеча на столе обжигает, от картошки мутит, а снаружи меня охраняет целая деревня. Нет. Это безумно, но совершенно реально.
И все же я должен бежать. Завтра. Бежать.

День шестой

Последние жалкие страницы моего дневника. Мне приходится мелко скрести карандашом, чтобы уместить все, что я хочу рассказать в последние часы моей жизни на оставшихся листах.

Когда стемнело, я бежал. Безжалостно вырвав чистые страницы из записной книжки, я сложил их кучкой в углу, сверху — вязанный веник. Пламя от зажигалки быстро перекинулось на бумагу, и далее, на связку прутьев. Комната мгновенно заполнилась дымом, и я принялся тарабанить в дверь и забитые створки окон, истошно зовя на помощь. Надежда на спасение таяла с каждой минутой, дышать становилось все труднее, слезились глаза, однако радости моей не было предела, когда снаружи раздался звук отъехавшей задвижки. Дверь открыл уже известный мне Антон, и я толкнул его, заставив отлететь в сени.

Побежал.

Изба занималась пламенем за спиной, из домов показались мрачные силуэты селян. Медленно, еле переставляя ноги, они шли за мной с холодной решимостью. Откашливаясь, часто запинаясь и падая в густой холодный снег, я бежал прочь от жуткой деревни. С собой удалось захватить лишь дневник, как единственное свидетельство всего, что здесь произошло.

Оглянулся я только минут десять спустя. Черный силуэт трапеции выделялся на фоне ярких звезд, снега, блестящего отражением лунного света. Мрачное, недовольное присутствие ощущалось всем телом. ОН смотрел на меня с вершины, из черного провала, тяжелый нездешний взгляд потустороннего существа. Страх сковал меня, но лишь на несколько мгновений, до того, как я увидел бредущую ко мне сквозь сугробы мрачную толпу селян.
Когда я скрылся в лесу, отделявшем Ружсгахлу от остального мира, поднялась метель. Ветер столь сильный, что приходилось пригибаться, чтобы устоять на ногах. Высокие волны снега взметались, кружили и больно царапали лицо холодом и острыми снежинками. Утопая в снегу и сжимаясь от холода, я присел у толстой сосны. Посмотрел наверх. Сквозь пургу и разлапистые кроны виднелись далекие звезды. Холодные и безразличные, какие ужасные тайны они скрывают? Помимо жутких бессмертных рооо, какие еще кошмары таятся в глубинах непознанного космоса, и что будем делать мы, если однажды им надоест ждать в укромных уголках необъятной Вселенной, и они решат навестить ничего не подозревающее человечество?
Кажется, с такими мыслями я провалился в сон, прислонившись к сосне, задрав голову навстречу метели и звездам.

Мне снова снился невообразимый Вортлогхогхаг, его неземная геометрия перестала вызывать у меня тошноту. Я вошел в высокую башню, что взвилась высоко над остальными постройками. Впрочем, понятие верха и низа в этом месте весьма неопределенно.
Внутри меня ждал рооо. Поверхность черного тела шевелилась, вздувалась, щупальцы скользили по полу и стенам. Он говорил со мной, я ощущал копошение его мыслей в своем измученном бессонницей мозгу, рооо тянулся ко мне омерзительными щупальцами, жаждая выкрасть у меня самое дорогое, что, надеюсь, я еще сохранил — мой рассудок. Разум затуманился, помутился. В сознании возникали странные образы, будто из других миров, с иных планет. Я видел бесконечные черные города, растянувшиеся на сколько хватает глаз. Миллионы бесформенных существ, преследуя одним им ведомые цели, копошились на темных поверхностях построек из неизвестного науке материала. Миллионы… Это видение внутри сна, я знаю, что оно не о прошлом, но о настоящем. Миллионы… может быть, миллиарды рооо ждут в глубине Вселенной, копошатся на изъеденных всепожирающей цивилизацией планетах, ждут сигнала от собратьев-колонистов с других миров. И они будут ждать, хоть сотни тысяч лет. Их прибытие неотвратимо.
Я проснулся на деревянном полу в пустой комнате, где и пишу сейчас эти финальные строки. Завтра мне предстоит слиться разумом с жутким рооо в башне, отдать часть своего сознания в безвозмездное пользование инопланетному существу. Свою судьбу я принял. Это место меня не отпустит. Должно ли человечество смириться с собственной судьбой, уготованной ему безликой расой мрачных жителей Вортлогхага?
Этот дневник я спрячу под отошедшую доску в полу. Если повезет, очередная заблудшая душа, решив посетить Ружсгахлу, найдет его и не примет все написанное здесь за бредни умалишенного. Однако скорее всего страницы просто сгниют от влаги.
Копошение снаружи, отодвигается затвор. Это за мной. Пришло время.

День седьмой

Здравствуй, Сергей!

Как дела в институте? Как диссертация?
Ты не поверишь, что я обнаружил. По правде сказать, я и сам до сих пор не верю в реальность своей находки. Целая деревня, десятилетиями изолированная от мира! Их обычаи, обряды, кухня — все столь причудливо, что я не берусь описывать в письме. Тут нужна целая научная работа, и твоя помощь мне бы пригодилась. Я останусь здесь до лета, меня приютила пожилая якутка по имени Кюбяэ, что живет здесь в внучкой.

Так к чему это я. Срочно отпрашивайся в командировку и приезжай. Поверь, на этой работе мы сможем из грантов не вылазить, нужен только первоначальный доклад об актуальности.

Единственное, добраться может быть сложно. Деревня называется Ружсгахлу, Эвенкийский район, Красноярский край. Как доберешься до Туры, поспрашивай местных о старом якуте по имени Далан. Он в такси работает. Он тебя довезет, он мне и с этим письмом помог.

Приезжай поскорее. Ты не поверишь своим глазам, обещаю.


Свидетельство о публикации №11394

Все права на произведение принадлежат автору. , ©






Авторизуйтесь, чтобы оставлять комментарии и оценивать публикации:

Войти или зарегистрироваться


Чтобы общаться и делиться идеями, заходите в чат Telegram для писателей.

Рецензии и комментарии ()



    Авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.