Пиши .про для писателей

Последний ремонт

Автор: Сати

Раньше
Мои дед с бабушкой часто повторяли, что раньше снег был белее, а снежинки – крупнее, что в притулившихся на том холме скворечниках жили лишь истинные ереванцы, что крошечный, размером с ладошку садик на задворках с парой-тройкой фруктовых деревьев, виноградных лоз и цветов – точная копия рая. А стоило мне подойти к саду, бабушка тотчас появлялась на деревянном балконе, водрузив тяжелеющий день ото дня мешок тревог и горечи на понурые плечи, вздыхала протяжно и говорила:
— Ты снова за смоковницей шла? Дурёха моя, утром я там вооот такую змею увидела. Ну и змеюка была, надо было видеть!
Завершив свою речь, бабушка хрипло кашляла в пригоршню и запирала кашель в иссохшей ладони, с блеклых губ выпадал сероватый контур агонизирующей сигареты. Увидев, что я в страхе иду обратно, снова вздыхала и погружала в медовую заливку краснощёкую пахлаву.
Маму с папой я помнила смутно. Когда мне было три, они уехали в дальние дали в поисках своей нити на переплетённых дорогах чужбины. Но дед гладил меня по голове и говорил:
— Краешек этой нити зарыт здесь, детка, куда бы они ни поехали, как бы ни запутались, всё равно вернутся.
Включался синеголовый, живущий на стене гостиной аппарат и строгий женский голос передавал мне тревожные вести с неведомого континента. Я, втайне от бабушки, остерегаясь воображаемой змеи, в мгновение ока оказывалась в саду, тоненькими, как пальцы, веточками рыла землю, в надежде найти краешек той нити. Не знала – что за краешек? Где его искать? Но помнила, что в бабушкиных сказках сокровища всегда прятали в земле, значит я на верном пути!
Долгие часы потом проводила на холодном балконе. Слёзы, голод, даже желание попи’сать в расчёт не шли.
Часто в такие моменты я слышала громкий, но бессильный голос деда:
— Женщина, ты что — фашист?! Разве можно так девочку наказывать? Простудится, умрёт!
— Вся в своих дураков-родителей. Разве я виновата?
— Её дурак-отец – твой сын! Эх… отойди в сторону!

Сейчас
“Сейчас” умеет быстро испаряться, сейчас дни тают в одночасье, снег больше не укладывается крупными хлопьями на деревянном полу балкона осиротевшего дома, сейчас он моросит так, как сахарная пудра осыпалась сквозь бабушкино сито на пирожки с творогом и изюмом. Сейчас – без семи дней новый год, но это не мешает всеядным железным глоткам экскаваторов один за другим разрушать каменные дома соседей, а стоящим рядом людям при галстуках — отвечать на проклятия старух ухмылкой и заученным текстом, мол, пора уже заменить хибарки современными новостройками…
Раньше
Каждый год, за семь дней до Нового года, дед покрывал стены новыми обоями. Он делал это совсем не так, как полагается: не мочил тёплой водой старые обои, не отрывал их, поверхность стен в этом случае, естественно, не нуждалась в мытье и выравнивании потрескавшейся штукатурки или неровностей.
В гостиной, раздвинувшая крепкие железные ноги стремянка, едва умещала на себе, облачённые в землистые тапки дедовы ступни 44-го размера… Началом к очередному украшению дома было деловитое молчание деда под сенью мистерически загадочного ритуала бабушки. Как истинный мистагог, бабушка то сокрушалась, что её неразумное дитя и его хитрая жена, то есть – мои родители, далеко от отчего дома, то благодарила, что хоть за неделю до Нового года они вспоминают обо мне – дурёхе ( бабушка называла меня “дурёхой”, а я, не понимая смысла слова, наполнялась теплом и радостью) посылают старикам-родителям разноцветную жвачку, витамины разных форм и размеров, чаще всего – ненужные и не знакомые, источающую неприятный запах одежду, конфеты… не забывая, конечно, главный итоговый подарок года – броские, разноцветные обои…

Сейчас
Сказали, чтоб семнадцатого января я освободила дедовский дом, в котором родилась и выросла. Его снесут и якобы дадут квартиру в другом районе. Арпик, Маро, Ашоту, Вартану – всем нашим соседям обещали то же самое, но вместо ключей от квартиры у них в руках оказались бесполезные транспаранты, что развевались перед зданием Правительства и в телевизоре моего приснопамятного деда.
Алекс снова оказался занят, снова обещал, что завтра приедет и восполнит моё одиночество. Сказал, чтоб я была спокойна, чтоб поменьше смотрела репортажи о демонстрациях по телевизору, что терпение – отворяющий двери ключ, которым я не умею пользоваться.

Раньше
Без семи дней Новый год, ранним утром, я просыпалась и сбегала в подвал, пряталась под лестницей, за креслом, иногда даже в исполинском сундуке – любимом приданом бабушки. Ничего не помогало. Щекочущий ноздри змеистый дым от бабушкиной сигареты, везде находил меня и с лёгкостью пресекал попытку побега. После чего я быстренько оказывалась на “месте событий”. Костлявые женские руки, хватая меня за узенькие плечи, словно тиски, сжимали их так сильно, что я скулила как щенок, защемивший лапу дверью.
— Эх, дурёха моя, плачь… но тихо, плачь душой, как я… Дед заметит – расстроится.
— Но я не…
— Не надо бояться чувств, милая, бойся бесчувствия. Бедный твой дед в последний раз приклеит эти чёртовы обои, и мы останемся одни-оденёшеньки.
По всей гостиной растекался заливистый смех деда.
— Софа, то что я мало говорю ещё не значит, что ничего не слышу, а тем более, что я – умираю… Каждый год ты говоришь одно и то же, женщина! И оставь, наконец, ребёнка в покое, — а потом, оборачиваясь ко мне, говорил, — Детка, садись за уроки или украшай ёлку.
Я, перепуганная хрупкая девочка семи лет от роду, всё ещё храня на плечах жар от боли и чувствуя огромную благодарность к деду за великодушие, убегала из одной комнаты в другую, не понимая толком что важнее – уроки или украшение ёлки, пока голос бабушки, словно компас, указывал мне — потерявшей ориентиры девочке, — верное направление.
— Дурёхонька, к ёлке не подходи. Либо мои чешские игрушки разобьёшь, либо ёлку опрокинешь. Жалко…
Я тихонько уходила в спальню, где мы спали – я, дедушка, бабушка,- открывала скрипящую дверь шкафа, устраивалась под вешалками, сжималась в комочек, брала в руки тёплый свитер дедушки, жалела, что в этом году дед действительно в последний раз клеит обои (и как же хорошо, что он не желает смириться с этим ужасающим фактом! ) грустила о том, что в следующем году мы с бабушкой останемся одни, что если деда не будет, бабушка сразу же бросит в ненасытную глотку печи прекрасный бумажный подарок папы, более того – вмиг оторвёт с каждым годом уменьшающие дом, приклеенные друг на друга рисунчатые слои, высвободив, наконец, пожухлые стены. Я плакала о заблудившихся вдали родителях, о своей никчёмной жизни, уместив всю эту боль внутри тёмно-синего в белую крапинку свитера дедушки, а потом – захлебываясь слезами и вконец истомившись, — проваливалась в сон…

Сейчас
Иду из гостиной в спальню, из спальни – на кухню, в коридор, туда-сюда, туда… Алекс прислал сообщение… Не может приехать и помочь мне, просит отложить поклейку обоев, просит не сердиться и быть снисходительной…
Я снисходительна, я всё понимаю, я сержусь, потому что дед никогда ничего не откладывал, мужчина не имеет права опаздывать и откладывать… что бы ни случилось!
Известил, что незамедлительно едет к ботанику, чтоб показать тому тот единственный судьбоносный росток.
Мы познакомились на вернисаже. Он продавал деревья, выполненные из натуральных камней и металла. Протянул мне дерево с гранатовым камнем и сказал, что глаза мои печальны, а этот камень принесёт любовь и теплоту. Мы быстро сблизились, и однажды Алекс рассказал душераздирающую историю, которая, признаться, не особо меня тронула. Я даже подумала, что он чрезмерно романтичен, несмотря на полноценные четыре десятка. Улыбнулась и забыла. Оказалось – напрасно.
— Мама, прежде чем отдать Богу душу, дала мне два росточка и сказала, что они имеют непосредственное отношение к моей судьбе. Из них должны были взрасти плодовые деревья, но моя невеста вернула кольцо. Через неделю росток увял, в ту же ночь ушла мама. Первый росток я положил с ней.
— А второй? — поинтересовалась я.
— Это зависит от тебя. Мне кажется, эти ростки – моя любовь. Одна меня покинула, потом я встретил тебя… Если твоя любовь искренна, она превратится в дерево, а мама увидит это с небес и благословит ту, что осчастливила её единственного сына, понимаешь?
Начиная с этого дня, раз в неделю росток получал удобрения и слушал утренние молитвы и монологи Алекса – об одиночестве и отчаянии…

Раньше
Бабушка и дед часто спорили, но раз в год, с момента появления свёртка в доме и до минуты, когда стены обретали второе дыхание, всё обострялось ещё больше.
Бабушка говорила, что мой отец специально присылает эти “циничные и ненужные” подарки, чтоб вывести из себя престарелых родителей. Дед иронично интересовался: какими именно узорами на сей раз украсим дом? Потом добавлял, что отца ведь тоже можно понять.
Папа работал в магазине обоев. Каждый год директор магазина, в качестве рождественского подарка, дарил сотрудникам рулон уценённых обоев. И отец, ради того, чтоб порадовать родителей, да и в глазах директора предстать в выгодном свете, покупал по скидке ещё несколько рулонов для всего дома и посылал их в Ереван.
Бабушка грозила всё оторвать, а потом, в который раз, спрашивала – почему дед клеит их друг на друга?
— Отдай их мне, я не сожгу, не выкину, обещаю! Стены надвигаются на меня, противно, не могу больше… не хочу Нового года! Господи, когда ты призовёшь меня?!
— Наверно, ты хотела сказать — Господи, когда ты призовёшь моего мужа, да? Пока я жив, всё останется, как было… так дом теплее и…
— И с каждым годом всё меньше и меньше.
— Для трёх человек вполне достаточно. Когда твой сын вернется, если, конечно, вернётся, пусть поищет их и не найдёт.
— Эх… совсем сдурел. И как я с тобой всю жизнь прожила?
Кутаясь в шерстяную шаль, бабушка уходила на кухню, чтоб лишить жизни ещё одну сигарету и усугубить свой кашель, дед приносил клей и стремянку, а я, утопая в диванных подушках, пряталась за книжку и плакала душой, как учила бабушка: глубоко дыша, слегка отводя голову назад, забрасывала слёзы глубоко вовнутрь.
Я привыкла к ссорам, к тому, что я дурёха, к необъяснимому упрямству деда и тому, что наш просторный красивый дом постепенно превращается в бумажный домик. Последний ремонт уже не мог причинить боль — когда дед вступил в восьмой год, я поняла, что он уже перешагнул порог бессмертия и бояться смерти уже не следует. Не знаю, догадывалась ли об этом бабушка, или это была некая негласная семейная традиция, но я быстро созрела и часто вынужденно соглашалась и с дедом, и с бабушкой, убеждая себя, что у каждого из них своя правда и она – непреложна.
Сейчас
Дом Арпик воет от боли, камни, объятые ужасом, рассыпаются по двору. Соседний дом тоже исчез, его больше нет, следующим в глотку железного бекаса попадёт наш дом. Я смотрю на купленные сегодня, безмятежно лежащие в углу белые обои и готова, не нарушая семейных традиций, приклеить их на стены, покрыв ими старые бреши.
Кончиками онемевших пальцев кое-как открываю сундук, достаю бабушкину любимую маленькую коробочку с толстенькими сигаретами. Дом наполняется ароматом бабушки. Погибают в духовке маленькие рождественские печенья-человечки. Дым обуял также наш холмик, где когда-то был рай, где снег покрывал деревянные балконы и невозмутимые крыши наших домов крупными белыми хлопьями …

Раньше
После очередного предпраздничного обновления, когда бабушка в который раз предсказывала деду последний ремонт и вытирала фартуком слезящиеся от сигаретного дыма глаза, она, как и всегда в этот день года, окропила медовой водой солнечно-золотистую пахлаву, выдохнула и неожиданно ушла из жизни, оставив нас — меня, дедушку, обклеенные обоями стены, ароматную пахлаву, — потрясёнными и осиротелыми…
Несколько месяцев спустя, за полночь, сидящий под смоковницей призрак бабушки призвал к себе деда и они вновь обрели друг друга…

Сейчас
Одну за другой зажигаю и вбираю в себя серые души оставшихся девятнадцати сигарет, отключаю духовку, выбрасываю в окно сгоревшие галеты.
Пишу Алексу, что мои обои уйдут завтра туда, где ночуют мои замёрзшие и бездомные соседи… пишу, чтоб больше не искал карту жизни в цветке, чтоб понял, что порой похороненные в бетоне металлические корни гораздо живее, чем уповающие на стеклянное солнце ростки.
Бросаю в жерло печи купленные бумажные полоски, в надежде, что бабушка сквозь дым улыбается и благословляет первое в жизни и, возможно, последнее верное решение своей дурёхи.
Однажды вот так в морской пучине сгинул самолёт, который вёз на родину моих депортированных родителей, вот так разрушаются собранные руками наших дедов по кирпичику каменные дома…
Распылитель плюёт в направлении стены, прямо в лицо старым обоям… тьфууу-тьфууу…
И вдруг, из-под цветастой шкуры последнего слоя бумаги, проглядывает, словно лелеющая забытую мечту, полузакрытая, как веко — дверь…


Перевод: Анна Варданян


Свидетельство о публикации №6575

Все права на произведение принадлежат автору. Сати, 20 Декабря 2017 ©

20 Декабря 2017    Сати 0    25 Рейтинг: 0

Авторизуйтесь, чтобы оставлять комментарии и оценивать публикации:

Войти или зарегистрироваться


Чтобы общаться и делиться идеями, заходите в чат Telegram для писателей.

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.


    + -