Пиши .про для писателей

Прораб Рая. Часть 2 Маскарад. Земля не заплёванная

Автор: Светлана Рожкова

Глава 1. Заоблачные страсти.
Ваше святейшество! Соблаговолите удостоить взглядом первую нашу резолюцию, я тут кое-что намарал, думаю не худший вариант, если мы хотим сохранить, собственно, монархию. Заметь, Федя, монархию для всех, и анархию для нас, так сказать, высшего синода или, скажем, магистрата. Мы, положим, знаем с тобой историю, плохо ли – хорошо ли, государства Россейского, но её ли нам надо брать в пример? Да ты и сам понимаешь, что застраивал ты этот уголок Земли открытой методами, скажем, телепатически – рабовладельческими, и хоть наши сограждане восхищаются сейчас грандиозностью замков Феодории, и в частности, поющим дворцом, признай, что сами впрячься в упряжку твоих колдовских волн и вкалывать, яко быки, они не захотят…
— Я совсем не собираюсь делать рабовладельческий строй здесь…
— Согласись, кто-то должен поддерживать красоту сих сооружений, да и новые твои помыслы, наверняка поведут за собой и новое строительство. Так я о том, что они… не захотят, – им надо немного помочь… впрячься, и вообще во всём должна чувствоваться сильная рука!
— Я думал о высшем братстве избранных! Здесь будут творить неизвестные, но великие художники, артисты, музыканты, поэты и певцы…
— Послушай, тех коров, свиней и прочую живность, что прихватил ты на земле оставленной, ты будешь доить, кормить, и выращивать сам? Ты, как будто бы говорил, что ты из деревни и бабка у тебя благородных кровей, и может, хочешь, уподобиться Льву Толстому…
— Я не люблю когда меня сравнивают с великими…
— Ты велик, Федя! Ты – гений! Но в другом!..
— Не помню, когда я тебе успел наговорить всего, но так оно и есть, что из деревни, и бабка моя была чистых кровей дворянка…
— Да-да, у тебя голубая кровь, я помню, ты что-то такое говорил в пивнушке, где мы с тобой познакомились…
— Не будем об этом.
— Но Федя, вот именно! Я знаю, чего тебе надо… Ты, как всякое живое существо, хочешь быть окружён заботой, лаской, вниманием, почётом, уважением – и говоришь о каком-то святом братстве! Ты думаешь, что все будут молиться на тебя там за то, что ты из одного небытия перенёс их в другое? Хорошо, предположим, будут молиться… но ты не будешь жив их одними молитвами… как всякий смертный ты жаждал признания себя, но если даже тебе памятник поставят при жизни, он тебя не согреет и не накормит! Ты хочешь быть окружён красивыми созданиями…
— Не говори о красивых созданиях! Я был ими окружён и без вас, но они были химерой, некие эфирные существа – я расщепил их…
— Да-да, я помню, ты что-то такое говорил, но теперь ты будешь окружён теплокровными существами, женщинами, братец ты мой! И любая будет желать воссоединения!..
— Эко ты загнул!..
— В людях необходимо поддерживать веру, хотя бы если брать в пример меня, я всегда занимался тем, что разрушал её! Впрочем, у меня несколько своё понятие о чести, и сейчас разговор не об этом. Если говорить обо мне, то возможно, я просто не встретил пока женщины, которая могла бы меня удержать; или правильнее сказать, которая могла бы меня терпеть! Все женщины уходят от меня сами! И удержать их, в сущности, не могу я! Но я отвлёкся. Федя, нам нужна система организованная и мобильная! Слушай, ты – падишах. Я – султан. Мы можем иметь сколько угодно, жён…

— Ты помешан на этом!
-Ну-ну… посмотрим, как ты будешь со своим братством! Каждый будет заниматься собой, а до тебя, старого дурака, никому не будет никакого дела!
В лучшем случае, ты отыщешь себе на пару старую калошу и будешь рисовать её голозадую и гологрудую с её грыжами и синюшностями. Старый ты, осёл!
— Это ты мне говоришь? А вот так ты не хочешь? – в глазах Грифа засветился злобный огонёк. Он слегка нажал на пружинку, одетой на руку конструкции, и Дон Март, повинуясь командам непонятного пульсара, быстро растянулся на земле, и тут же вскочил и вытянулся в струнку. Гриф же одними губами повторял: «Лечь – встать, лечь – встать!» И Дон Март с невероятной скоростью послушно исполнял тихие команды. Глаза его при этом были с блюдце величиной.
— Ты хочешь довести меня до припадка! – заорал, опамятовшись он…
Команды тут же прекратились.
— Вот и ладненько, хоть так, но по крайней мере, мы выяснили, что в случае нужды, этот приём придётся применить – вот твоё братство, сам понимаешь, что и требовалось доказать!
Федя Гриф упал на колени и тихонько постанывал, закрыв голову руками, покачивался из стороны в сторону.
— Да, ты прав, я старый осёл… — плакал он, – я дурак, я ничего не могу, я никого не могу сделать счастливым, и меня тоже никто… не может…
— Я сделаю тебя счастливым! А и дал бы я тебе сейчас по шее, плакса – вакса… Беда наша, и жить боимся, и помереть боимся, грешить надо весело!.. Имей наглость жить, Федя, коль угораздило тебя родиться! Так, значит, ты меня коронуешь, засултанишь, как бы сказать, — возведёшь в султаны, — и я тебе обещаю, заживём, как в малине! Я сам от твоего имени оглашу это! Верни на базу!- Дон Март отобрал резолюцию назад. – Мари поправит, чтобы поумнее выглядело! Она знает, как всё это правильно обозвать! У неё с историей что-то там не срослось, но, как говорится, роман состоялся!
— Я требую, — сказал Федя плаксивым тоном, — чтобы в магистрат входил Рома из белой церкви.
— Ро-ма? Ро-ма!.. Достал тебя Рома… Хорошо. Можешь даже сделать его своим тайным советником, но как раз Рома один из немногих, кто умеет обращаться и со скотиной, и с землёй! А вот другие в этом вообще ничего не петрят!
— Такие как он, а не ты должны быть окружены женщинами! – в сердцах выкрикнул Федя.
— Да? Ну, конечно, пай-мальчик, пусть пользуется теми же правами, что и мы, скорее всего, они ему не потребуются, полигамия ни в его вкусе, но чем чёрт не шутит!..
— И я хочу, чтобы в магистрат входила… — Гриф тяжело вздохнул, — Лена Кукушкина…
— А это что за птица? Впрочем, как угодно! Я даже шутить не буду! Я знаю, достать до любого тебе не составит труда! Она тоже будет иметь кучу мужей?
— Столько, сколько ей надо…
— Неужели, ей столько надо? Интересная птичка!..
— Хватит.
— Ку-ку! Ку-ку! Все они мои!
— Я сказал, хватит… — в голосе Феди было больше мучения и боли, чем приказа.
— Сдаётся мне, что здесь даже пахнет романтикой? Изволь! Я даже доволен, что ты… впрочем, молчу. Можешь сделать её наимудрейшей магистрессой, Богиней, покровительницей искусства и наук! Как это я красиво придумал! И слушай, что я тебе дальше скажу, воины, как таковые, нам не потребуются, но порядок некий создать не мешает, хоть бы и для солидности. Вместо телохранителей,- которые при таком небольшом количестве населения, направленном, я бы сказал, на выживание в странных условиях Рая, построенного великим грешником, — будут душехранители! То есть, свой человек для души! Захотел – разбудил, поговорил, душу отвёл! Или наоборот, надоел — так спать отправил! И нужны нам ещё будут доглядчики за батраками – дураками, и волеисполнители! Не морщись, словно кислятины объелся! Поясняю, значит: батрак, работник и вообще смерд! Усёк? Что молчишь, я сам ни черта не знаю до конца, но чтобы содержать группу сумасшедших, сбежавших на тот свет, не вороти нос, надо, согласись, в первую голову, знать, чем они дышат; понимаешь ли ты это или нет, но завёл хозяйство, так его кто-то же должен вести… не ты же и не я… а кто-то должен приглядывать за общим, так сказать, настроением, ты же не будешь всегда за их спинами стоять!
— А если оставить всё как есть на земле? Навряд ли, мы придумаем что-то лучшее…
— Смотря, кому лучшее! Ты на земле кто? Ничтожество, Федя! Ты, извини меня, говно благородных кровей, и я такое же, только без кровей. А здесь я буду господином! А ты вообще Богом! Ну, осчастливь кого!.. Дай ему хозяйский чин и заведение – что там, церковь, аптеку, клинику, лавку, трактир, театр… и они поддержут тебя и без твоей жуткой машины принуждения! И кучка людей будет содержать хозяйство, плодами которого будут жить все, не всегда же черпать пищу у старой родительницы – земли покинутой! Будут они сыты и одеты, будут иметь свой дом! Чего ещё надо? Возьми Мари, она будет с удовольствием вести хозяйство без всякого принуждения, стоит только найти ей мужа! Я, Федя, сам всё устрою! Ты только молчи и соглашайся! Но за первый бал всё-таки платить будет старая матушка – кормилица!
Итак, для первого бала нам необходим богатый стол, четыре трона в большом зале, — учитывая твои милые желания, — и один стул, а также сундук с костюмами, хорошо бы и из театрального реквизита театров – Большого, балетных, ну и заграничных – там для зрелищ больших денег не жалеют, — короче, тряпьё! Согласись, положение обязывает одеваться нам несколько отличительнее других…
А в малом, соседнем зале, неплохо бы оборудовать богатую гостиную, чтобы сразу стало ясно, кто есть кто… Швейцара подыскать… кстати, чтобы смягчить впечатление, можно исполнить для каждого его желание. Не думаю, что они будут грандиозными, и для, тебя, Федя, труда не станет. У меня всё. Подготовь всё как следует. А дальше дело за мной. Разрешите откланяться.
Дон Март отошёл к окну покурить и тут же вернулся.
— Нет, меня положительно убивают твои горы и этот кошмарный висячий мост! Федя, я боюсь высоты! Ты совершенно не заботишься о моём самочувствии, а без меня ты, прошу «пардонить», ничего не сможешь! Да ещё в ушах этот звон! И как же далеко он разносится в этих горах. Я думаю, если бы не эти дурацкие водопады – его бы было слышно даже внизу! Так – так, что-то он прекратился. Наверное, экскурсия возвращается. Чем будем встречать?
— Как легко ты это всё разбросал: батраки, хозяева, подглядчики, подрядчики… Я себе не так мыслил Великое Братство!
— Красивые слова, Федя, великий архитектор, не будь идеалистом, это утопия, я буду прорабом Рая, и каждый в нём будет на своём месте со своим разным счастьем! Ну, что ты хотел бы всех уровнять? Человек, Федя, от рождения не равен в своих возможностях с другими «гомосапиенс». И вся история земли оставленной подтверждает, что братство и равенство – красивая сказка для детей, рассказанная на ночь, чтобы спокойнее спалось им в колыбели, и чтобы послушнее они были! Ни один строй не устранит разницы между физическим и умственным трудом. А это огромное неравенство!
— А как же гармония? Немного тут, немного там.
— Ах, Федя, ведь ты же и сам знаешь, что хорошо сложенный и во всём красивый человек – редкость! Во всём гармоничный – небывальщина, не зря в твоих работах превалируют толстые карлицы и высушенные экземпляры, хоть под стекло клади! Уже то, что у меня, скажем, эпилепсия, а у тебя, скажем, геморрой, говорит не в пользу равенства. А скажем, почечник будет завидовать тому, кому не нужно сидеть на постной диете, кто может сколько угодно перегонять на мочу рассолы, и обжираться любыми острыми приправами! Так что, даже в этом, одному – каша, а другому – молоко сгущённое! Ах, Федя, Федя, съел медведя! Кушай, пока можешь! Слушай пока я в духах! Если ты, скажем, рылом не вышел, так всю жизнь будешь со своей визитной карточкой в очередях торчать. А другому в Голливуд двери открыты, только за то, что морда словно мёдом помазана, ромашкою светится! Ты вот, Федя,- голубая кровь, а я – хрен кто знает, хотя тоже, скажу, не на помойке найден! А ведь кто и там приживается! Как же ему?.. ах, это я всё по малости, Федя! Одному голова дана, что Дом Советов, а другому – кочерыжка капустная! Как же их уравнять, Федечка, мозги в граммах не взвесишь, разве что свиные! Подарить идею можно! Да дураку на неё ведь и нет нужды!
— Важна душа, наверное. Мне бы здесь поселиться с одной девушкой… вот что – как надо…
— Долго бы вы не протянули в одиночестве…
— Чтобы тут вот было! – Федя потёр грудь.
— О душах ли ты думал, когда расщеплял свои эфирные галлюцинации? Может, они тоже жить хотели!
— Они в упрёк мне были! И ты мне это в упрёк говоришь!
— А те несчастные души, которые ты терзал по ночам непомерной работой?
— Не надо… не надо… ведь это я для святого дела…
— Какого же святого, эгоист несчастный – это для того, чтобы поселиться здесь вдвоём с интересной птичкой и прокуковать всю оставшуюся жизнь?
— Но я ведь…
— О братстве?.. тогда его надо кормить! Или ты хочешь вечно жить паразитом? Здесь хламить будем, потом перенесём всю нашу грязь на Землю оставленную, а с неё сюда – пищу для Богов! Экий ты бартер придумал! В общем и целом, Федя, ты сам себя и разоблачил, а фиговый лист братства оставь какой-нибудь девице стыдливой, которой хочется да мама не разрешает! Все мы сёстры – братья, а каждый хочет для себя! В юности ранней ещё сколько-нибудь в дружбу верят, а уж как женятся или замуж прыгнут, тут и конец твоему братству, да после этого вообще никаких отношений поддерживать не дают или с таким скрипом, что сам передумаешь, и от старых друзей открестишься, уж о женском поле я и говорить-то не хочу, потому как, если ты дружишь с женщиной – значит, ты с ней спишь! И попробуй им всем докажи обратное! Хотя можно удовольствие получать просто от «общения, что высшая роскошь человечества», а? Ведь самая дешёвая «роскошь» по нынешним ценам, так нет же – такую цену разговорами вздыбят, что неплатёжеспособным себя чувствуешь! Для тебя-то это, может, как с гуся вода, а дамочку-то, непременно, на половине пути и потеряешь, потому что у них уже такие понятия выработались, раз с тобой приходят поговорить, как с человеком интересным, так непременно и жениться должны, не отходя от кассы. Оно, конечно, не плохо, а наоборот, распрекрасно, если от умных разговоров да к приятным ощущениям на двоих дело продвинется, значит, люди и духовно близки, и физически соответствуют, ну уж и пусть дальше решают, как им быть, также ли им хорош, как было, ведь можно оставить и как есть! Так у нас – пришёл на порог – женись, а разговоры потом, да и вовсе они не надобны! А где же роскошь общения, спрашивается, впрягайся без разговоров, паши, и шоры на глаза, как коню, чтобы только свою полоску земли видел, и не знал — ни что у него слева делается, ни что справа. Ты думаешь, почему у меня жизнь ни с одной женщиной сложится не может, а может быть, и поэтому!
— Почему?
— Вот те ну! Да потому, что шоры не хочу на глаза одевать! С разговорами своими никому не нужными лезу! А им бы лишь воспроизводство себя и продуктов питания не страдало!
— Я вижу, ты страдалец!
— Я думаю, что для твоего фигового братства я, Федя, человек самый подходящий, кого хочешь в свою веру пропишу, потому меня либо слушают, либо вовсе не слушая, в «шизе» обвиняют! Оно так проще – развесил ярлычки – то «шиза», то первый, то идол для поклонения, коего ни сном, ни духом не коснуся… и живут по своим понятиям! Они, Федя, фундамент жизни, я их не сужу, я просто объясняю популярно почему!
— И впрямь, ты какой-то чокнутый, надо же пристегнуть своё распутство к социаловке!
— А я, Федя в этой социаловке живу, можно сказать, нос к носу каждое утро в туалете с ней раскланиваюсь! Другие, как народ загрубевший, либо в «отрубе» да с «похмелюги» пройдут, не поздоровавшись, что с соседом в коммуналке, коего хоть и вовсе чёрт забрал бы, а я человек воспитанный, деликатный, с нежной душой; я не то что поздороваюсь, а ещё и остановлюсь и о здоровьице, о детках расспрошу, да что там говорить, я к ней каждый вечер на программу «Время» снисхожу, и покуда не выслушаю досконально о всех бедах — не покину; да ещё в дверцы изданий популярных ежемесячно наведываюсь, чтобы в письменном виде соболезнования свои выразить! Я к ней со всей душой, а она ко мне, кобыла бескрылая, — задницей и копытом оборачивается!
— Что-то я не понял, ты пишешь что ли?
— Пишу, да только не печатают! Кому читал сам – ржут, да у многих тяжеловато и мозги ворочаются на эту тему! А у других вовсе по таким темам не положено ворочаться!
— Может, не ту кобылу седлаешь?
— Не мы их, они нас выбирают! Ты вот, почему инженер, почему рисовать любишь несанкционированное номенклатурой? Кто позволил изобретать чужеродное пространство, когда тебе уготовано всего лишь место чертёжника и мастера по починке компьютеров? Да ты знаешь, какой ты преступник?! По каким мировым масштабам?! А я всего лишь актёр, нахально играющий по высшему классу, без специального актёрского образования и категории, обладающий талантом кляузника и энергией скандалиста! Разумеется, по их шаблонным меркам, но то, что они такого мнения обо мне – это меня радует, значит, я кое-куда уже продвинулся! Но дальше – стена! Поэтому, я нисколько не жалею, что я здесь, где всё ново и более чем любопытно!
— А я бы не подумал, что для тебя существуют стены!
— К сожалению. Одна из них – женщины. А стены нуждаются в штурме, иногда в длительной осаде. Можно, конечно, сесть рядом и ждать, когда их разрушит время, потоп или землетрясение, но существует опасность – не дождаться! К сожалению, время разрушает и нас! И потому, «моменто морэ!» Помни, что жизнь скоротечна. И поспешай с делами и телами! И проживай её в своё удовольствие! Если ты, Феденька, и всю жизнь свою будешь приносить себя в жертву чему-то чужеродному тебе, за это спасибо никто не скажет! Просто ты не сделаешь то, чего мог бы сделать лучше других! Чего хотел сделать! Да и на что тебе это «спасибо», к лешему? По головке ещё погладить, может, за послушание, что горшок свой знаешь?
— Не хорошо гадить в чужой горшок!
— А разве газетчики всего мира не тем же самым занимаются, и опять же в каких масштабах! И называется это по-другому – делиться своим драгоценным мнением! Беда в другом!
— В чём же?
— В том, что в горшках оказывается не их кровное! Гласного – кокнут, согласным заменят. Сейчас читать можно с промежутком во времени: оп – убрали, смело читай – своё гнал!
— Но пример ты всё-таки выбрал…
— Именно из-за этого и выбрал, что великие умы, как правило, с газетами не связываются, монументальные вещи делают, художественные! А чтобы на политические фекалии не наступать, искусство для искусства возрождают. Сейчас искусство для народа там же, где и народ, в загоне скотном. А мы, люди, разрешаем с собой делать всё, что угодно, и верим всему, что нам только по ящику не покажут.
— Может, нам с нашей машинкой чего-нибудь на земле старой выкинуть? Переворот там…
— Ты достаточно там уже наперемещал! Дай людям жить по-ихнему, так как они хотят, или как получается, исходя из общего хотения! Было бы не плохо, если бы они вообще чего-нибудь хотели! О чём-нибудь мечтали! И не изменяли бы своим мечтам, потому что большинство мечтают отоспаться, отожраться и обпиться, а я не эти мечты имею в виду! Боюсь, мы можем слишком сильно напортачить, о чём потом пожалеем! Не силой же надо действовать! Хотелось бы сначала, чтобы до них дошло всё это! Ты лучше вот что… сможешь ли сделать так, чтобы мои доносы и грязные пасквили на возлюбленное мной и любящее меня человечество исподволь прояснились в журналах, на газетной полосе или, чем чёрт не шутит, вышли отдельным книжным изданием?! Почему мне это не пришло в голову раньше? По причине своей простоты, конечно, всё гениальное – просто!
— Попробую, но ни за что не ручаюсь, кроме своей личной поддержки.
— Ну и всё! И живи дальше! Жизнь-то одна!.. Что все теории! Если сейчас ты живой, а потом помрёшь!.. Врёшь! После нас чего-нибудь да останется! Мысли останутся, дух, и книги выпустят, куда денутся! И мы будем в своих потомках! Я и эту миссию выполнил, считай. У меня сынуля есть! А ты что сделал, старый болван?
— Зачем ругаешься опять? Тысячи лет люди не могут понять, для чего они живут или для кого?..
— Для других, да? Чтоб другим не скучалось! Ах-ах, сантименты! — Это театр! Где-то в этих двух истинах: для себя и для других – есть точка соприкосновения. Для всего живут! Причём, не надо примешивать сюда инопланетян и всяческие астральные миры…
— Не забывай, что ты сейчас там, где был другой мир.
— Да. Это странность, возможно, существует и сама по себе, а возможно, чтобы попытаться сделать счастье хотя бы себе и близким тебе «человекам», «люди» слишком общее абстрактное название человечества.
— Или попытаться создать мини-рай.
— Из осколков человечества, с их маленькими мыслишками и недоразумениями, и возможно, не самыми лучшими экземплярами его, но кто сказал, что мы рождаемся, чтобы непременно нравиться всем или стать вундеркиндами технического прогресса, мы не роботы, возможно, наши недостатки, действительно, продолжение достоинств. А вот самодостаточность индивида сродни гордости, что есть грех десяти заповедей, — уж не такие ли как мы с тобой придумывали их? В общем, могли бы; все заповеди сводятся к одной – не делай с другими того, чего не хотел бы, что бы делали с тобой! В раю должны жить ангелы! В данном случае, я не стал бы задаваться такими большими целями, потому что повторяю – это утопия! Но дальше я помолчу, ибо единственное, о чём я не рискну поспорить – о первопричине: сознание ли определяет бытиё, или бытиё сознание? Порой мне кажется, что и то, и другое верно! Поскольку я считаю себя материалистом, я должен признавать также первичность материи, а не духа, а значит и первичность объективных условий. Но вот в чём парадокс! Исходя их моих объективных условий, я должен бы, по всей вероятности, смириться, и уйти из сферы искусства хоть в армию, что сделал мой дорогой и любимый папа – он у меня самоучкой играет на множестве музыкальных инструментов! Я же ни за что не откажусь от того места в жизни, которое сам себе определил своим, так сказать, сознанием, а не существующими объективными условиями! Кстати, Федя, каковы наши объективные условия на данный момент? Может, мы всё-таки в мире, где живут души после смерти? А ты их того… порешил?
— Я думаю, у тебя нет души.
— Я думаю, есть, то есть – это в том случае, если она вообще существует. Когда у меня начинается припадок, моя душа бросает меня на произвол судьбы, а сама носится по другим мирам, где навещает других существ, возможно, она ходит в гости к самому дьяволу. Но я не люблю об этом. Вернёмся к прерванному предмету. Великим сказано: «Жизнь – это театр! И люди в ней актёры!» У Шекспира немного не так, не дословно, суть одна! К тому же, в любом случае, это лишь перевод, да и самого Шекспира, возможно, и не было! Итак, роли розданы, и мы лишь действующие лица относительно предлагаемых обстоятельств на сцене жизни! Что важно актёру – минута, миг, полёт вдохновения, где ложь превращается в правду и успех у зрителя! Аплодисменты, цветы, как признание того, ради чего он творил – жил на сцене! Так вот и в жизни тоже важен миг! Надо уметь его поймать… поймать блаженную минуту вдохновения!..
— Ты всё перевернёшь только для себя!
— Что делать? Во что человек верит, то ему и даётся! Я, по крайней мере, себя понимаю. А вот тебя – нет! То ты говоришь о душе, то о братстве, то уничтожаешь ангелоподобных эфирных дев, которые не сделали тебе никакого зла, то мечтаешь жить здесь вдвоём с птичкой! Меня считаешь чуть не мерзавцем, а сам? Какого хрена с редькой ты из себя строишь? И чего ты стоишь? Что тебе, в конце концов, надо? Женщину? Братство? Мне думается, что какую раскрасавицу тебе не подсунь, ты всё равно выищешь в ней дефекты! Почему ты не рисовал тех дев, которые светились здесь перед тобой? Любой нормальный художник – то есть художник, это человек заранее не нормальный, — так вот, любой из них непременно бы воспользовался столь бесплатным обстоятельством, согласись, — натурщицы дорого стоят, и конечно, писал бы, как мог, живо, без передышки каждое появившееся вновь личико или контур великолепного тела, каждый изгиб, каждую линию! Возможно, он преуспел бы, даже вероятнее, уж очень это необычно! Может, даже девушки эти вошли бы во вкус и принимали всё более откровенные, но полные грации, изящества и достоинства позы! Не кощунствовал ли ты, отринув самое прекрасное и естественное, что шло само к тебе в руки и заволакивало взор? Может, тебя обучали видеть красоту? Почему рука твоя и кисть, как её продолжение, душа твоя, сердце, ум, честь и совесть остались циничными и равнодушными? Холодными и безапелляционными? Ты же не знаешь даже, что ты уничтожил?! Может быть, это нечто неповторимое, безвозвратно потерянное, может быть, это не рождённые души! И благодаря тебе, им уже никогда не родиться? Может, это будущее людей, твоё, моё…
— Прекрати. Это невыносимо!..
— Ты взываешь, как будто к красоте – чувств, мыслей, лиц, — а окружаешь себя уродством! Я не врубаюсь в твою психологию! Логика у тебя вообще отсутствует! Почему ты не родился женщиной? Мы бы с тобой по-другому поговорили…
— Ну, ты договорился! Не хочешь ли ты этим меня оскорбить?!
— Разве быть женщиной – это оскорбление? И ты никогда не задумывался, каково бы тебе было в женском теле? Как это отдаваться мужчине? И что такое родовая боль, которую ты никогда не узнаешь? Между тем, когда рожала моя жена, я был сам не свой, казалось, лучше бы вместо неё я сам рожал! Весь, как на иголках, понимаешь ли, звонил через каждые четверть часа, и только ушёл на работу, звонят в театр – жена родила! Я с репетиции на такси примчался, как дурак, к родильному отделению! Там топтался – топтался! Потом вышла санитарка,- так и так, говорит, такой-то мальчик, столько-то весит, находится в палате для новорождённых, показать пока не можем, жена пока лежит, не встаёт, отдыхает! Я ей цветы, яблоки – передачу оставил, опять на репетицию, неделю поздравления принимал…
— Не знаю… никогда не задумывался. И никогда не хотел быть женщиной.
— Почему я так сказал? Видишь ли, существует между близкими людьми, если это связь достаточно глубинная, не поверхностная, не случайная как бы, прямой путь передачи содержания духа; либо острой информации, необходимой одному из них, либо просто чтение мыслеобразов в моменты наивысшего духовного напряжения – гармонии, катарсиса, оргазма, в конце концов! Подсознательная, то есть неконтролируемая сознанием связь! Естественно, это только теория, но любопытная!
— Мне всегда чего-то в женщинах не достаёт!
— И прекрасно! Всегда чего-то должно не хватать! Когда на меня нападает хандра, и ничего не хочется, я возвращаюсь в родительский дом, запираюсь в кабинете, — так я называю мою комнату, — и перестаю существовать, пока меня не осенит господь, тогда я снова воскресаю!
— Я бы сказал, пока дьявол не вспомнит о тебе!
— Бывает, что и самое прекрасное в мире чувство – любовь, называют самыми грязными порочными словами. Всегда надо, чтобы что-то желалось, иначе жизнь осточертеет! Да нет, она просто остановится!
— Но у одних желания — это переменчивый ветер, а у других – компас, магнит…
— Вот жизнь и слагается из взаимодействия ветров и магнитных бурь, а человек – парус, плывёт туда, чей ветер его передует!
— Мой ветер меня надул! Кажется, я всему причина и господин, но я совсем не чувствую за собой права распоряжаться вверившимися мне людьми.
— Право и не нужно. Сгодится просто желание. Впрочем, это всё хорошо для какого-нибудь философа теоретика. Ты – философ, Федя, вот и рассуди – для чего мы живём? По существующей теории, некая субстанция, именуемая душой, живёт в нашем теле, и движет всеми нашими желаниями и порывами! Если верить теории, душа проживает на земле не одну жизнь, а несколько, переходя из тела в тело – мужские и женские, без разницы. В этом случае, надо говорить о предназначении души, а не нашей биологической жизни, которая является только средством, так сказать, методом проб и ошибок. Парадокс, однако, чтобы не ошибаться – надо получить опыт! А чтобы получить опыт – надо ошибаться! Что мы имеем в настоящем – всего лишь суммарно взятое собственное прошлое, то есть наша судьба – это последствие своих собственных действий, своего выбора! И за свой выбор придётся отвечать! Но в этом случае, на мой взгляд, несущественно, как ты сам проживёшь жизнь. Лишь бы твой опыт кому-то пригодился! Опыт и знание – видишь на какие две ценности мы вышли? Хотя, что с ними делать нам неведомо! Мы-то сами используем их по малому: стараемся передать их таким же биологическим роботам, какими являемся сами. А другому роботу они, может и не нужны – у него с рождения другая задача – поставить в неведомую сферу свои опыт и знания! Добыть их своими шишками! Опыт — два, чтобы подтвердить, или опровергнуть, или выдвинуть нечто новое! Так что, мы все некий эксперимент!
Может, и прямь, существует ад и рай! И неведомый нам босс наказывает адом непослушного биологического робота – раба, не желающего работать на него, заполнять собой уготованную ему нишу, выполнять энное предназначение – кто, когда и кому подменяет задачи, — это второе дело, и пока в расчёт не берётся! И живёт этот неправильный раб себе припеваючи, как ему нравится, как я, например. А других завидки берут! Они тыкают в него пальцем и лаются: «Ах, он мерзавец, такой – сякой!», а сами просто собаки, обожающие тех, кто их бьёт и бросает куски мяса, боящиеся выйти из-под власти своего хозяина! Так что же я теряю, живя так? Расположение господина? На что оно мне? Ведь я сам себе хозяин, бродяга – пёс, который сам о себе заботится или не заботится, в зависимости от желания и везения, и ничьи шеи не оттягивает, смел и проворен, не льёт пустых слёз и не донимает никого нытьём! Если же ничего такого нет – значит, я тем более в выигрыше и живу, тогда, как другие – существуют… в чём придётся, где придётся, где застанет…. А я делаю, что мне вольно выбирается, хоть бы и против ветра! Скажешь, что опять не прав?
— Я чувствую, что ты не прав, – ответствовал Гриф, — даже если всё так, как ты говоришь, то людей можно сравнить лишь с детьми божьими, коих он воспитывает через трудности, а дети, идущие по жизни, сами выбирают, чем отблагодарить родителя.
— Это-то и неправильно, дорогой, что родители относятся к детям, как к собственности, в которую вложили капитал, а потом желают получить с него как можно больше процентов!
— Ну, если этим капиталом являются опыт и знание, что же в этом дурного?
— То, что каждый должен жить свою жизнь, как ему надо, а не как этого хотят родители или кто-то другой! И не напоминает ли тебе это, своего рода, приручение человека?
Вот ситуация: человек приручает собаку, чтобы она стерегла его дом; или лошадь, чтобы пахать на ней; корову, чтобы пить молоко… вот кто-то и приручает человека, чтобы использовать для своих целей! Была охота быть дойной коровой! Ты здесь разбивай башку, рви на себе рубаху вместе с жилами, ковыряйся в грязи, а кто-то скажем, так, защитит на тебе диссертацию, поставит галочку в отчёте об эксперименте! Нет уж! Пусть каждый набивает свои шишки!
— Ну-ну! Умный — на чужих шишках учится, дурак – на своих!
— Если бы все учились только на чужих ошибках, не кому было бы их совершать! Вообще бы не было ничего нового; хорошо, что оно иногда появляется!
— Я думаю, выслушать можно всех, а дальше поступай, как знаешь!
— Вот мы и пришли к тому, о чём говорю я! Родители же хотят, чтобы мы непременно не только слушали их, но и делали, как им того хочется! А это опять же утопия! Спасибо, что вы нас произвели на свет, и «адью – чао!» и «ориведерче!» — «гудбай, май фазэ энд мазэ!» Ваш «бэббик» вырос «ин бой», и чтобы земля вращалась — идёт искать свою «лав»! Нас ждут победы и слава! Я – двигатель прогресса! Да здравствует новое человечество!
— Но если верная рука в потёмках ведёт тебя к свету, надо ли вырывать свою руку и бежать в заведомо тупик, не признавая опыта и знания поводыря? Не может родитель желать своему детищу зла!
— Мне почему-то видится другой образ, напоминающий сценку из пьесы Метерлинка, где слепой ведёт за собой вереницу других слепых! Или какого-нибудь вождя народов, которого ловится каждый вздох и истолковывается избранными, путём рулетки фортуны, мудрецами; в глазах же простых смертных их идол и в туалет-то не ходит, а уж подумать о том, что и он может ошибаться – для них вовсе не допустимая вещь! Жизнь – это всегда движение и удел неспокойных элементов, хотя в масштабах галактик, она может рассматриваться как постоянство ряби на воде!
— Я больше не в состоянии с тобой спорить, тем более, что изначальный предмет спора потерян давно мною! Философ. Демагог.
— Я практик, Федя. Остальное лишь хобби! А говорили мы о жизни, Федя! Всё о жизни! И только о ней! Ибо когда есть жизнь – нет смерти! А когда есть смерть – нет нас! Впрочем, это опять же к спору – «стакан наполовину пустой или полный»: для оптимиста — полный, для пессимиста – пустой! Я оптимист! А ты – нет! Ты открыл рай для меня! Я его открою для тебя! Изначальный предмет спора – братство, которое отменяется! Я вообще протестую против того, что это человеческое понятие, привнесённое, чуждое, даже вражеское, может, умышленно, как добавленные дрожжи для брожения умов… рай, так рай, как не называй, по мне хоть и сарай. Люди-то – те же люди! Но я полон планов и надежд! Ты чужд оптимизму! Ты – сама апатия! Федя! Я говорю о тебе! Чего Ты хочешь?
— Я и сам не знаю! Мне ничего не надо…
— Ну, не бери в голову, чего я тут плёл…это так – порномыслие… ничего нет – есть только желание собственное – его и слушай… оно-то и есть вечный двигатель… выпить хочешь?
— Хочу!
— Вот и ладушки! Упейся и проспись, а потом поговорим!
— Уволь! Я к тебе на пушечный выстрел теперь не приближусь!
-Вот что, гости, кажется, вернулись! Скажи им, чтобы они до завтра не рыпались, и доставь сюда тех, кого ты пожелал видеть в магистрате! Мне необходимо с ними переговорить. И ещё – ты знаешь, кого ты сюда запустил? Может, перенесёшь подходящего швейцара?
— Какого подходящего?
— Посолиднее. Раньше, чем солиднее швейцар, тем важнее хозяин считался… Проходите! Дорогие мои соотечественники! — тут же переключился Дон Март на вошедших в белокаменные Феодорские палаты артистов последнего захвата – как вам экскурсия по открытому раю?
— Тысяча чертей, если здесь есть публика, будь она хоть из ангелов, я готова здесь жить и работать! – вскричала импульсивная вечно молодая актриса и певица Чечёткина.
— Я готов работать и для чертей, если в обществе с вами… — пробасил потрёпанный жизнью идеал Дона Марта Джигитов, почтительно склонившись к ручке импульсивной особы.
— Мне тоже приятно было очутиться в компании с вами, — проговорила протеже Грифа Вещаева, – я готова пробыть здесь неделю или даже месяц, как за границей, но остаться здесь навсегда и забыть нашу беспокойную родину…
— А я собственно говорю о себе, ты как хочешь, — перебила «тихого ангела» Чечёткина. – Вы, Джигитов, способны возглавить труппу, подберём подходящих людей…
— Федя, Федя, ты домой-то нас вернёшь? – испуганно дёргала Федю за рукав Нюрка, самогонщица.
— Господи! Ну, я-то здесь, как оказалась? Я не артистка какая-нибудь, хотя костюмы им приходилось кроить… в общем, даже интересно посмотреть было, но меня дома ждут сын и муж, как я попаду домой и когда? Как всё объяснять буду? Где была? Как в дыру пространственную провалилась! Портал, что ли? Как назад–то? До сих пор не пойму, неужели это не юг?.. Есть же там какая-то Феодосия…- портниха Аделина…
Общество самодеятельных актёров под управлением студентки из театрального в полголоса скромно тарахтело о своих впечатлениях в сторонке. Ещё обсуждали свои проблемы две подружки – Кошки – рыжая Ирен и Лахундра Инка. Их третья подруга, Мари, вместе с медбратом Гришкой предпочла держаться вообще отдельно ото всех; они остались сторожить события снаружи. Они первыми и заметили восхождение по ступеням между водопадами новой группы туристов, состоящей из трёх человек. Нам они знакомы. Это Маргарита Николаевна со своими двумя «мужьями»: Эдиком и мистером «Позвольте». Оставив обстановку квартиры семейства питерских «сленгистов» под роскошным балдахином сплетённых ветвей дерев, недалеко от подножия водопадов, повинуясь инстинкту первооткрывателя, взбодрённый парой бутылок отличного пива, мистер «Позвольте» предпринял попытку взойти по ступеням, и с радостью был встречен на первой площадке в гнезде Грифа Маргаритой, и с ревностью Эдиком. Далее они путешествовали с перерывами на отдых между «гнездом» в горах и «шалашом» у их подножия, от одного к другому, и распили, опробовали, побили и разлили ни одну бутылку разномарочного пива, а может, дюжину. И наконец, трое дегустаторов, прихватив собой ещё по паре бутылок в руки, решили подняться и выше по ступеням, и теперь заметив наблюдателей, весело размахивали бутылками, приветствуя их, слегка пошатываясь, сильно рискуя свалиться вниз. Успокоив вас напоследок тем, что весёлая компания благополучно «вознеслась» на гору; для чего Мари пришлось впопыхах бежать к Грифу, и рассказывать сначала об исчезновении только что стоявшем с ней Гришки, а потом о сумасшедших, которые напились и скоро, как пить дать, сваляться в пропасть; а потом обнаружить пропавшего Гришку тут же в новёхоньком швейцарском мундире, а секундой позже лицезреть тех самых пьяных лицедеев со ступенек, которые новым переносом встретились с группой собравшихся вместе «горцев» — оставим их на время, и вспомним о невольных жителях таинственного острова с лесом и замком – шпилем, упирающимся в небеса.

Глава 2. Ужасы островитян.

Всю ночь прокричал не своим голосом новый Карлсон, устроитель увеселительных мероприятий Лазарь Карлович Пахай – Перекапаев, и наконец, под утро охрип и уснул беспокойным кошмарным сном. Проделав на своём балконе неописуемый пируэт, он прочно застрял на высоте ниже птичьего полёта между двух сросшихся кряжистых дерев, крепостью напоминающих русские дубы. Машина, перенеся его с балконом сюда, крепко всадила конструкцию в могучие их длани, создав, таким образом, тайный, скрытый от глаз несведущих, и великолепный наблюдательный пост. Но ночь была темна, хоть глаз коли! Сколько ни просовывал Лазарь сквозь решётку ногу, она неизменно зависала в пустоте. Зато спину, бока, грудь и лицо царапала когтистыми лапами нечистая сила, на самом деле представляющая собой ветки деревьев, стоило ему, лишь, сделать лишний шаг вправо и влево. Поэтому-то он, как блажной, то вдруг вскрикивал, то опят замолкал, то жалобно скулил по щенячьи, то начинал издавать такие вопли, что у всех, кто его слышал, волосы шевелились на макушке! А он уверился уже в том, что подвешен над бездной в окружении несметных сонмищ кружащихся крылатых тварей тьмы! Самому несчастному казалось, что в ответ он слышит такие же рождающие ужас звуки. И в этом он был прав, ибо ему откликался другой «счастливец», не могущий на этот раз удержать, казалось, чужой дурной голос, рвущий горло, эхом отдающийся в ночи; счастливец, которому уже была уготована участь стать визирем и тайным советником у Властителя Нового Мира Земли Открытой шаха Грифонии отца Феодора, мать его! Счастливцем был Рома! Пугающийся собственного голоса и неправдоподобного эха, — искажённого страхом и лесом голоса Лазаря, — пробегав в круговую, в кровь расцарапал лицо и руки, промочил ноги, порвал, напрочь, одежду, вывалялся в земле и траве, страстно желал он очутиться вновь с автоматом наперевес на границе с Китаем, где прослужил три года в армии. Там все видимы ужасы отличались реальностью и возможностью происходящего, а видео-ужасы не воспринимались серьёзно, лишь щекотали слегка нервы. Но сейчас они воплощались наяву с ним, и он сам себе не отдавал отчёта куда, зачем, от кого он бежит? Под ногами трещали ломаемые бегом сучья. Над головой не умолкал птичий гвалт, вспугнутой кладбищенской стаи, прихваченной машиной в Новый мир! Наконец, он замедлил свой бег, и теперь просто выбившись из сил, прорывался через кустарник, падал, спотыкаясь, вставал, брёл наугад и только тяжело дышал, напился из какой-то лужи. С рассветом он набрёл на затухающий костёр, оставленный семейством маляров, раздул его, и пригревшись, задремал. Ночь ужасов пережили и они! И если и не присоединились к блажным орущим, то только по причине собственного страха! Они просидели тихо, как мыши, и только Канючи подвывали противными тонкими голосами, да Волк шёпотом чихвостил Ленушку на чём свет стоит! Их преимуществом, несомненно, было то, что их было восемь, включая качка Алика, Ленушку Кукушкину, и двух приятелей – дружков, мазил с образованием, пользующихся своим случаем, и лишь по неожиданности вляпавшимся в наше повествование. Утром, оставив потухать костёр, разожжённый Аликом ко всеобщему счастью, — у него оказались в кармане спички, — они отправились искать дорогу и вышли к замку. Идти в него, правда, не решились, а понаблюдав из-за кустов за резвящимися голыми аборигенами, — Валечкой и Караваевым, — и оставив на этом посту свою странную маму, все во главе с Динозавром Аликом отправились добывать «жеванку». Кто на что горазд, соорудили орудия труда. Женская половина искала съедобные травы и плоды. Мужчины запаслись камнями для прицельной стрельбы по летучим целям. Вспоминали памяти незабвенного Пушкина сказку, когда там бочонок с юным царевичем и матушкой прибило к берегу, из чего тот удумался сделать лук и тетиву?.. Вместо охоты и рыбалки, до которой додумались молодые мазилы, набрели на избушку «на курьих ножках» сторожку, — там и остановились!
К этому времени, обитатели сторожевого домика, поэт Селёдкин с женой, дочкой Лялькой и подругой, дружно покинули это пристанище, дабы не разделяться, если избушка ещё куда-нибудь сиганёт, и выяснить положение вещей! Они прокрались к замку и проникли в него! Далее Селёдкин решил во избежание встречи с хозяевами, отправить всех ждать его в «подполье» подвала, удостоверившись, что это возможно, к тому же найдя в нём значительные запасы изысканного продовольствия, так и поступил! Юлюшка и Ангелина принялись рассматривать, а после и подсчитывать, невиданные миру продукты – колбасы, банки со сгущённым молоком, кофе и сливками, коробки со всевозможными сладостями…
Между тем, Селёдкин крался дальше. Каково же было его удивление, когда он наткнулся на комнату – залу, где хозяйничала знакомая ему директриса Лиса Патрикеевна! Она тоже его помнила по выдающемуся выступлению поэтов в клубе! Разговорившись, они, было уже, решили, что это их души встретились в раю, и были близки к истине, но реальные события вернули их на землю, хотя и Грифонии!
Далее ничего ужасного не произошло. Разве что аборигены, вернувшиеся в замок, ужасно смущались и приносили на чисто русском языке свои извинения по поводу их непростительно раздетого вида! Всё более-менее прояснялось, хотя и не было понятно, что же всё-таки такое произошло, что вырвало их всех из привычного родного мира! С верхней беседки замка опустились, и были обнаружены и опознаны Марьюшкой и Директрисой, а позже их мужьями, местные ребята – Гном, Антошка Пятачок и Винни! Последний приходился к тому же дальним родственником семьи Директрисы, точнее её мужа. Из подвала, вместе с частью диковинных продуктов, были извлечены Юлюшка с Лялькой и Ангелина. С охоты вернулись недостающие мужья, в качестве добычи, приведшие с собой одичалого истерзанного и замурзанного Романа, найденного ими у костра спящим, и в придачу к нему принесли пару летучих мышей, подбитых — таки острым глазом и меткой рукой Детинушки, мужем — атлетом Директрисы. Вскоре все собравшиеся восседали за богатым столом и наперебой делились своими впечатлениями от произошедших событий! Медленно отходил Роман. Если бы его волосы не имели врождённого белого цвета, появившаяся проседь в них была бы более заметна!
Полностью поседела голова и частично борода у Карлсона – Лазаря! Он всё ещё оставался в гордом одиночестве на своём балконе; и от волнения, незаметно для себя поедал из бачка, находящегося там же, неизвестно как устоявшего во время воздушных пируэтов, квашеную капусту; тогда как вяленая вобла, зазывно висевшая на бельевых верёвках, улетела другим маршрутом! Впрочем, седина Лазарю не повредила, придав экстравагантности и оригинальности, а вот капуста…
В сторожке же запасами Селёдкиных распоряжалась семья маляров. А странная мама невнятно рассказывала о замке, полном обитателей, с которыми им ещё предстояло встретиться!
Так, разделённые «человеки» вновь собирались в людскую стаю, ибо человек не создан, чтобы жить разделённым с подобными себе.

Глава 3. Репетиция «Наимудрейшая Бану Алёна».
— Федя, можно! – подал сигнал Март.
Оба они были одеты в ослепительно белые одежды. Только на Феде был накинут сверху красный атласный, расшитый блёстками халат, и красовалась на голове такая же красная чалма с блестящим на ней фальшивым бриллиантом, а Дон Март облачился в такой же балахон жёлтого цвета, и накрутил на голову жёлтый шёлк, тоже венчавшийся неким алмазным украшением с жемчужными бусами. Они восседали на белом мягком, искусственного ворса, ковре германского производства под столь же эффектным белым атласным балдахином, сооружённом над ними наподобие шатра. На скатерти с причудливым орнаментом, расстеленной перед ними, блестяще чаровали глаз дивной работы вазы, полные всевозможных фруктов, сластей и цветов, кувшины с вином и напитками, кубки и хрустальные бокалы. По бокам шатра в вольготных и живописных позах расположились две чародейки – красавицы в восточных штанах и блузах – признать в них двух «Кошек» — Лахундру Инку и рыжую Ирен «на семьдесят ре» не представлялось возможным. Подведённые и подкрашенные, в лёгких шелках и воздушном капроне, они выглядели, как две Шехерезады из «Тысяча и одной ночей», и сказать, наверняка, кто краше, было невозможно. Ещё две Шехеразы сидели на пушистом ковре, по-турецки скрестив ноги, около небольшого отверстия, ведущего в соседнюю залу тщательно задрапированного бордовым бархатным занавесом и огромной цветочной вазой с благоухающими в ней розами. Это были привыкшие к театральному действу и посвящённые в происходящее, режиссер «Оркестра» мадам Артанс и Железная Куколка Балерина. Они колдовали над большим серебряным чаном. В больших дверях арочной архитектуры стоял на страже с пикой в руке, облачённый в нечто напоминающее доспехи, толстый медбрат Гриша, приоткрыв рот и рассеянно хлопая ресницами. Стены зала были украшены похищенными из музеев картинами и драгоценностями из оружейной палаты. В метрах семи от чудесного шатра находился плюшевый красными цветами ковёр с маленькой думочкой на нём. Между шатром и плюшевым ковром на длинной расписной скатерти был накрыт роскошный стол, описанием которого мы не будем заниматься. Скажем так – здесь было всё, что душе угодно! Пусть читатель представит, чего сам хочет! Он непременно найдёт это на столе!
— Давай сюда свою птицу по началу! Общиплем ей пёрышки! – И Дон Март принял величественную позу.
Федя Гриф тяжело вздохнул, и нажал на пружинную конструкцию на руке. На плюшевом коврике появилась Лена Кукушкина, испуганно заморгала глазками, оглянулась и вдруг опустилась на колени, сложила руки пред грудью и произнесла: «О, господь. Неужели ты меня уже призвал в своё царство?» Теперь она вгляделась в лица Богов, поднялась и ещё произнесла, уже без молитвенного экстаза: «Бред собачий».
— Я тебя призываю, ты знаешь с какого времени? – возопил Федя, забывая величие момента.
— Ай-я-яй, — пожурил Март, — какие нехорошие слова изволит произносить наш симпатичный магистр наук. Разве она не знает, что собака – друг человека?
— Это вы мне? – уточнила Леночка. – Сюда бы моего Трезорчика, он бы вам показал друга! С тех пор как я связалась с Волком, со мной творятся сверхъестественные вещи, и мне от него ещё выслушивать разные пакости приходится, и воспринимать всё, как само собой разумеющееся. Может, я сама с собой заговариваться стала, и это лишь глаза меня подводят?! Они перестали видеть действительность, блуждают где-то сами по себе, подменяют её постоянно, то одной картиной, то другой! Вот и свяжись с художником! По-моему, поэтом быть менее рискованно. Рифмуй себе предложения, да ритм отбивай, да за знаками препинания следи. Художники все душевнобольные! Интересно, если их скрестить, что за гибриды будут их дети? Наверное, очень талантливые!
— Дети все талантливые! Сдаётся мне, что вы большой экспериментатор в этой области, и за науку и прогресс Великого Братства можно быть спокойным! А чудеса с Вами, уважаемая, творятся с лёгкой руки Отца нашего Феодора Грифа! Прошу любить и жаловать! Можно вместе с ним заодно и меня!
— Чудес не бывает! Это однозначно. Да, вроде бы я такая же, как и была, но может быть, я уже померла, а душа моя продолжает жить где-то в другом месте, возможно, антинаучном! Всё не может знать ни одна наука! Но это ещё не означает, что с точки зрения науки, это нельзя объяснить. Просто объяснения иногда запаздывают за событиями.
-О! Вы так близки к истине! И вы так рассудительны! Мы, кажется, не зря наградили вас саном магистры наук или, если вам угодно, магистрессы, о прекрасная леди! У меня к вам всего один вопрос, вы разрешаете его задать? – расточал словесный мёд Дон Март.
-Вы умеете говорить комплименты, хотя до прекрасной и леди мне в данный момент далеко, но приятно: да уж задавайте, ведь всё равно зададите этот ваш вопрос! Вас-то я, точно, раньше никогда не видела! А вот он мне явно кого-то напоминает…
-Сударыня, я хотел бы вас лишь спросить, не вредит ли подобная рассудительность вам оставаться женщиной?
— Я протестую! – заявил Федя.
— Вредит или нет, да от этого никуда не денешься!
— С этим можно не согласиться! За границей уже есть клиники, в которых исправляют ошибки природы, исходя из внутреннего чувствования человеком своего пола.
— Франкенштейн убил своего создателя; где гарантия, что после произведённой операции, рождённые в новом обличье, не захотят вернуть свой прежний пол и облик? – выдвинула аргумент Ленушка.
— Гарантии нет. На это идут ради гармонии внешнего и внутреннего! – парировал Март.
— Гармонии нет. Есть синтез, что означает соединение разных элементов в целое; ест мимикрия, что значит приспособление к окружающей среде; есть симбиоз, что значит взаимовыгодное соседство двух организмов. Понятие гармонии я могу принимать либо как абстракцию, либо как наиболее приспособленное состояние из возможные вариантов сосуществования организмов живой и неживой материи. Если же кого-то не удовлетворяет свой пол, и они его меняют, то всего лишь меняют свои неудовлетворённости, одни на другие, а впоследствии только чтобы не признавать своего поражения, ратуют за гармонию. Я полагаю, надо иметь смелость оставаться таким, каким сделала природа! – сев на своего конька, накормила всех сентенциями Ленушка.
— Если продолжить вашу мысль, — то болезни лечить вообще не надо, так же как не надо делать операции! Если от рождения у вас короче одна нога, и путём, пусть нелёгких, длительных процедур, но ноги можно уравнять, — этого делать, всё равно, не стоит. Надо иметь смелость всю жизнь хромать! Слепому – оставаться слепым, не смотря на возможность вернуть зрение, а глухому – глухим! А людей с признаками гермофрадитов тут же засовывать туда, откуда вылезли. Ведь в этом случае природой приходиться быть самому врачу! А как вы понимаете слово природа? – спросил с подковыркой Март.
— Я полагаю, это единственное, что можно в нашем мире назвать гармонией! И если вы думаете, что это слово доброе, – то очень ошибаетесь! Природа – это замкнутый цикл, где каждый поедает кого-то, и человек не исключение, а лишь звено цепи! Прорви её и всё полетит к чертям! Возможно, что человек – это вообще ошибка природы, если только она сама себя через него не порешила уничтожить, потому что он это сделает, да ещё под флагом гармонии и идеалов! Ведь, по-вашему, гармония – это когда всем равно хорошо? – не сдавалась Ленушка.
— По-моему, гармония – вещь сугубо личная, можно сказать эгоистичная, и к счастью – недостижимая! Желанное, но мёртворождённое дитя природы – играл Март.
— А человек – её тупик! – попыталась поставить точку Ленушка.
— В равной степени, как и единственная возможность создать нечто лучшее, что смогла она!
— Да? Вот это странно! – поскучнела Ленушка.
— Скорее, это парадоксально! – улыбался Март.
— Объяснитесь!
— Парадокс, как вы знаете, объяснить невозможно! Просто искать его надо в многообразии опыта и бесконечности выходов и возможностей!
— Но это противоречие! – поджала губки Ленушка.
— Это парадокс! – сияя, возвестил Март.
— Я естественник! – обиженно уклонилась Ленушка.
— Боже мой! – не выдержав, вскричал Федя. – А я-то думал, что вы поэт!
— Раз поэт, так обязательно дурак? А поэтесса – дура? Или у вас поэзия всё то, что на «ля – ля» читается?
— Вас не затруднит что-нибудь прочитать? – попросил Март.
— Пожалуйста. Про природу и мечту, так сказать, гармонию, как раз к нашему с вами спору:
«Она была ещё жива,
Пока не облекли в слова,
А препарировала ты,
Ещё не зная перемены.
Над трупиком своей мечты
Смиренно преклони колена!»
— Нельзя убивать свою мечту. У вас была мечта? – наставительно произнёс Март.
— У меня были желания. В своё время. Я хотела поступить на естественный факультет.
— Что же помешало?
— Обстоятельства.
— Вы верите в силу обстоятельств?
— Безусловно. Я же стою здесь перед вами, а с какой стати?
— Так вы присядьте!
— Это ничего не изменит! – вздохнула Ленушка.
— Что бы вам хотелось изменить в данном случае?
— Если бы я это знала?!
— Может быть, и в том случае вы тоже не знали?
— Да хотя бы, чтобы вы тут стояли передо мной как на экзамене, а я бы в шатре прохлаждалась!
— Это не трудно.
В ту же минуту Ленушка оказалась в шатре, а Федя и Март на плюшевом коврике.
— Чудеса! – выскочило из Ленушки.
— Всё-таки они случаются?
— Исключительно редко, да и в этом случае повинно нечто объективное, уверена.
— Или субъективное, скажем, чудо – продукт вашего мыслетворчества.
— Ерунда. В этом чуде повинны вы, а не я!
— Логично. Но без вас, мы никогда бы не додумались поменяться с вами местонахождением!
— Вы что думаете, что убедили этим меня? Что причина во мне?
— А разве нет? Для этого даже и не требовалось чуда! Вы могли просто вашими милыми маленькими ножками пройти эти несколько метров, разделяющих нас.
— Вам нравятся мои ножки? Они у меня слегка кривые.
— Не имеет значения. Они здесь ещё кое-кому нравятся! – закатил глаза Дон Март.
— Да?
— То, что вы здесь сейчас находитесь – да, причина в вас, да ещё вот в Феде. Его-то вы ведь узнали?
— Так это вы, который в кино, а потом из шкафа со стихами и портретом? Очень признательна! Из-за вас у меня испортились отношения с Волком, а всё уже было на мази…
— Ну, а в любовь-то вы хоть верите?
— А что это такое, тоже из области гармонии и мечты?
— Как же вы живёте?
— У каждого свой крест.
— Так вы не живёте? Вы только крест несёте?
— У вас был лишь один вопрос.
— Я не услышал ответа.
— Ответ такой! Парадоксальный! Очень мешает, с вашей точки зрения! И очень помогает – с моей, потому что у меня холодная голова, и я не бросаюсь в воду, не зная броду! Я имею всё, что захочу, потому что делаю только то, что мне надо, не теряя при этом того, что положено носить на шее…
— Ошейник?
— Голову! Ошейник я приберегу для мужа!
— Он будет у вас сидеть дома на цепи?
— Нет, порвать цепь – ему такой возможности не представится! Он будет носить его, как галстук, и гордиться им.
— И он будет верен вам?
— Ещё одно понятие к счастью и любви? Мне плевать на его верность! Пусть у него будет хоть два джентльменских набора с запасными частями, на сколько его хватит – жена, подруга, любовница… лишь бы он делал то, что надлежит мужу!
— Боюсь опрохвоститься? Любил жену?.. Нет? Отдавал деньги?
— Ну, любил, конечно, тоже не плохо, если допустить, что существуют парадоксы!
— Сдаётся мне, что у вас не голова холодная, а сердце! Дай Бог вам не таких рассудительных гибридов!
— Я вижу, вы тут очень мило беседуете, а у меня от таких разговоров «мозга за мозгу» забегает! – признался Федя.
— Позвольте вернуть ваше драгоценное внимание истинному виновнику всех событий и напомнить вам, многоуважаемая, что перед вами властелин мира, шах Грифонии Феодор Гриф, а также наша собственная скромная личность, наша светлость султан Альдонсо Март ибн Адальби.
-Так, некая восточная терминология пошла! Может, вы мне всё-таки скажете, что случилось? – Ленушка приложила указательные пальцы к вискам, что выражало крайнюю степенно напряжения.
— Вы удостоены чести войти в высший магистрат! Что, собственно, ещё сказать? Вы сами всё сказали! Будем пока придерживаться вашей версии. Зачем мне вам объяснять и доказывать, когда вы сами прекрасно всё себе можете доказать и объяснить!
— Но что именно? Что всё осталось, как было, и это лишь мне видится и слышится? Или что-то случилось, и я в другом мире? Живу я или умерла? Или что?
— Какая разница, в конце концов, если всё равно всё так, как есть! Принимайте всё таким, каким оно видится вам! Или вы сами себе боитесь поверить? Быть или не быть, вот в чём вопрос, я бы сказал, пить или не пить? Могу и ответить: напиться, напиться, и ещё раз напиться! Столько вина на столе, закуски, а они антимонии развели! – «Вот, гад какой! И тут он влез. Надо же повыпендриваться! Хотя о чём бы стал я с ней говорить сейчас? Надо же, как он её наизнанку вывернул, что она мне даже совсем не симпатична стала… она не такая… это всё он! Или я тоже боюсь поверить своим ушам? Что такое уши, в конце концов? Грубый инструмент для восприятия звуков? Может, надо слушать, чем-то иным? А глаза?» — Я где-то прочитал, кстати, — продолжил вслух Гриф свои мысли, — что туземцы слепые видеть участками кожи научились. Так что можете при желании свои версии – ощущения расширить и углубить! Но в другое время, и в другом месте. – («Не дай Бог! Вот бы офигенная пара надыбилась! На галоше не объедешь!») – А то, знаете ли, любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда… — тут он подумал, что ляпнул лишнее, да и вовсе противоположное тому, о чём думал, словно споря вслух с мыслями, которых, оказывается, сам и застеснялся. – «Чёрт возьми! Да где же мы бываем сами собой, такие, какие мы есть, если думаем одно, тут же говорим другое, а делаем и вовсе, кажется, необъяснимые вещи?» — подумал Гриф, а вслух произнёс – Соловья баснями не кормят! – а про себя – «Не хлебом единым!» — а вслух – А пошло всё к чёрту!
— Вот именно! – обрадовался султан Март, до этого явно не знавший, как выпутаться из словесных пут. – Для той жизни мы все умерли, и теперь давайте жить другую жизнь в другом мире!
— А что случилось с нами в том мире?
— Много знать – скоро состариться! Ну, теперь в знак того, что вы посвящены, выпейте серебряный ковшик нашего божественного нектара, а девушки вас оденут приличествующим вашему сану образом!
На сих словах полилась мелодия, ласкающая слух, и изящная балерина закружилась под неё листиком на ветру, в танце приближаясь к Леночке. А рядом с «кружащимся листиком» шла с высоко поднятой головой божественно величавая мадам Артанс и держала перед грудью серебряный ковш с вином, зачерпнутым из серебряного чана. Они подошли, музыка смолкла, но остался звук журчащего ручья. И пока ошеломлённая таким приёмом Леночка не смогла отказаться и пила сладкий, но стойкий неизвестный ей алкогольный напиток, всё журчал ручей. Потом музыка продолжилась, но стала тише и грустнее. (Что ж, знакомых с режиссурой, постановочной частью, чувствующих красоту и эстетику оформления и музыкальный лад в труппе Артанс хватало! Кое-что они умели! — Произвести впечатление! Подать товар лицом!) Леночка услышала печальный голос шаха Феодории, показавшийся сейчас приятнее и нежнее: «Я исполню твоё желание, скажи — чего тебе хочется?»
— Да. Мы исполняем одно желание каждого, кто принимает наши законы, — не в силах промолчать вмешался Март и испортил такую минуту!
Впрочем, Леночка, заглотившая на голодный желудок ковш вина, была уже достаточно опьяневшая, чтобы не заметить этого.
Звёздочки побежали у неё перед глазами, и она с чувством произнесла: «Я всю жизнь жила в убогом покосившемся домишке, а мечтала жить в загадочном замке…
— Я исполню это желание. Ты можешь жить в любом из моих трёх замков горной страны Феодории. Но я хочу, чтобы ты была рядом! Просто так!
— Магистр наук просто обязан жить рядом с властелином мира, чтобы вовремя поддержать, дать совет! – влез Март. – Мы с радостью исполним ваше желание!
— По восточной терминологии, это называется – наимудрейший, а если это почитаемая женщина, к её имени добавляется – Бану. А для советов есть также визирь, высший подданный шаха! – растащилась Леночка. – Я историю восточных стран изучала! Самостоятельно! Надо же… пригодилось!
— Очень занимательно! А как по-восточному называются воины? – поинтересовался Март.
— Воины – кшатрии!
— Кшатрии? А, скажем, батраки, смерды?
— Ха! Прямо, как на экзамене! Шудры или каландары, в общем, нищие.
— Так! Наимудрейшая Бану, нам надо будет с вами поговорить поподробнее!..
— Как? Ещё подробнее?
— Я бы не против и совсем подробнее!.. Ну-с, когда вы переоденетесь – милости прошу к нашему шалашу! – и Март перебрался в шатёр под балдахин.
— Я хочу, чтобы Волк был рядом – сказала, обернувшись, уводимая под руки подошедшими Шехерезадами – Кошками, наимудрейшая Леночка. (Не судите, да не судимы будете! Она, действительно, всю жизнь жила в маленьком покосившемся домишке!)
— Но мы исполняем только одно желание принявших наш закон! – улыбнулся Март, подмигнув Феодору.
— А я не знаю ваш закон! Закон должен издаваться на бумаге и оглашаться всем! – заспорила уводимая, но упирающаяся Леночка.
Вино стукнуло ей в головушку.
— Ну, зачем лишнее волокитство, бюрократизм, бумаготворчество! Мы сами себе закон! – скалился в многозначительных улыбках Март.
Леночка что-то неразборчиво пробормотала себе под нос, типа: «Мы ещё посмотрим!» и скрылась вместе с Шехерезадами – Кошками за бордовым занавесом. От музыки, запаха пищи, вина, роз, и доброго ковшика зелья у неё всё пошло кружиться под ногами, и она призналась вдруг сразу ставшим пьяным голосом девушкам: «На стройке, кажется, всё пили, но такого я ещё не пила!» — (Если вы помните, она была студенткой Строительного, и практику проходила, конечно, на стройке). – «Ой! Девочки! Какие там были мальчики!) – (Но это уже другая история).
А Дон Март потирал руки:
— Антракт! Аудиенция закончена! Наши малышки с музычкой не подкачали, со скатёрочкой, и прочей бутафорией! Я и сам, конечно, великий режиссёр, но согласись, женский вкус очень пришёлся кстати!
Март встал, потянулся, прошёлся, подошёл к уставшему стоять, присевшему на пол швейцару с фельдшерским образованием:
— Как тебя там? Ты понял, кто ты теперь есть?
Медбрат Гриша заалел от натуги понять – обидеться или нет?
— Ты есть теперь этот, кшатрия или кшатрий, воин, ясно? Встать! Сейчас можешь посидеть, а потом встанешь на второе действие! Секёшь?
— Секу – секу! У меня тоже, между прочим, желание есть!
— Говори!
— Вот из ковшика хочу попить!
— После работы, сын мой, итак тебя ноги не держат!
— Тебе бы мой вес!
— Отставить разговорчики!
— Лексикон армейский!
— У меня батя генерал! Слухай, прыщ, со мной обращаться на вы! Мне козлом отпущения быть там надоело! Секёшь? Что такое лечь – встать не знаешь?!
— У меня медотвод от армии по слоновости!
— Слухай, Слон, я тебя теперь Слоном буду звать! Ты – почётный кшатрий! Чего хочешь – говори!
— Да отстань!
— Нет проблем?
— Тебе бы мои проблемы, сразу бы образумился!
— То есть, Слоник?
— Если б я был как ты, дом бы завёл, жену, детей, хозяйство… а про тебя все говорят, что ты такой кобель…
— А ведь могут и врать, Слоник, ты всему подряд не верь! Телевизор-то часто смотрел?
— А что, не так что ли? Причём тут телевизор – то?
— Доверчивый ты слишком, вот у ж засомневался, почаще бы так-то… телевизор-то, он, конечно, сам по себе… а что у тебя медотвод-то и от жены также, и от детей? Недееспособный что ль?
— Сам псих!
— Так кто ж тебе в своём весе жить не даёт? Живи, как знаешь! Вот ведь, Мари в штанах! Женись, размножайся, делись, как амёба…
— А где взять жену-то?
— А где давать будет! Ну, бди! Первым делом – что? Самолёты! Ну, а женщины потом! Без женщин наши почётные кшатрии не останутся! Портосик, ты мой!
Март потрепал его по щеке, сделал ножкой «па», запел и заплясал: «Без женщин жить нельзя на свете нам!»
Вся эта сцена со стороны напоминала отчасти басню «Слон и Моська». Маленькая вертлявая шавка Дон Март, наскакивал на Гришу, большого и неповоротливого слона, — захочет, пальцем раздавит! А Гриша отмахивался только от него, как от назойливого комара! Дон Март меж тем уже бабочкой порхал по зале, иногда запихивая что-нибудь вкусное в рот с уставленной яствами скатерти.
— Ну, и дурак же ты! – произнёс Федя.
— От дурака слышу… — пропел в ответ Март и вдруг остановился с не дожёванным куском во рту и вылезающими на лоб глазищами! За его взглядом последовали остальные присутствующие.
Из-за занавеса, опираясь нетвёрдой рукой на железную ручку балерины, покачиваясь на высоких каблуках чудных серебристо-чёрных туфелек, вышла Бану Леночка, облачённая в чёрное, серебристое платье, мягкими складками спадающее от маленькой груди в эффектном декольте! Белые крашенные волосы венчал высокий серебристо-чёрный колпак, от верха которого падала чёрная же с люрексом вуаль, и спускаясь по плечам, спине, фигуре трепеща от малейшего движения, доставала почти до пола!
— Фея гор! – произнёс Федя.
А Леночка, приложив пальчики к вискам, запричитала: «Я ничего подобного не одевала, а и видела подобное, может быть, разве в кино! Так захотелось показаться кому-нибудь… ах, если бы так да нарисоваться!»
— Я исполню твоё желание! – проговорил Федя.
— Уже третье желание! – вдруг возмутился Март, — поумереннее аппетит кое-кому!
— А я недостатком аппетита не страдаю, — не поняла не успевшая докушать в избушке, из которой была извлечена, попросту выкрадена, Леночка, — я бы всё съела, что тут стоит!
— Добро! Давайте перекусим! – согласился Март. – «Акула! Такая Федю мягкотелого сразу перекусит… всю жизнь будет её желания исполнять, о своих забудет! Спасать бы надо человека, так ведь, как есть, — влюблён! Ату его чистый незапятнанный паспорт! Ату его загнанную жизнь! Если бы я сейчас за ней приударил, может, отвёл бы от Феди несчастье, но этого он бы мне не простил… Что ж, добро! Подставляй свою шею для петли! Что называется, попался под уздечку! Под галстук – ошейник с цепью на привязи!» — Во время сего молчаливого внутреннего монолога Март ходил вдоль разостланной скатерти и напряжённо тёр ладошку о ладошку, но вслух произносить ничего не стал, тяжело вздохнул, и вернулся в шатёр. Случай, видимо, был безнадёжный…

Глава 4. Шабаш.

В шатре из атласов и ковров остались откушивать шах Федя, султан Саня и наимудрейшая Алёна.
За длинной скатертью, напротив, устроились пировать все оказавшиеся в горах, ничего не подозревающие, дивящиеся изысканностью угощения и красотой убранства залы, бывшие Россейские граждане и товарищи.
— Господа и дамы! – по старой привычке поднявшись в полный рост, открыл собрание Альдонсо Март. – Вы первые граждане свободной Земли Грифонии! Это величайшая честь для всех нас быть первыми и, скорее всего, последними. Мы избранные! За нами последуют разве наши дети. В этом раю, должно быть, станут ангелами, и мы не будем подрезать им крылья, как любят делать на старой матушке земле покинутой. Пусть летают! Но взлётную полосу предстоит для них приготовить нам и вам! И то, что мы с вами там, где мы есть – заслуга выдающегося гения мировой науки, а также искусства, Солнца Вселенной, Звезды Галактик, Великого Шаха Грифонии, преподобного отца Феодора, искусника и мага! Да славится его имя во веки веков! Аминь! – он залпом опорожнил бокал.
Его примеру охотно последовали и граждане свободной Грифонии.
— Господа! – продолжал Саня. – Вы теперь все господа! По случаю обретённой свободы от закостеневших догм и набивших оскомину истин, Солнце Вселенной, отец Феодор, даёт пир на весь мир! Господа, но этого мало! Шах Грифонии, а также я – его наместник, Светлейший султан Альдонсо Дон Март ибн Адальби, и Наимудрейшая покровительница искусства и всех наук Бану Алёна, берёмся исполнить одно ваше желание! Подумайте, какой волшебник мог вам предложить исполнить целое желание! И что может быть прекраснее, чем миг его исполнения! Вы же, господа, граждане свободной Грифонии, должны этим признать новые законы земли, подаренной вам, открытого для вас Рая на земле, и отдать себя, свои судьбы, и своё сердце во власть Величайшего Гения Вселенной, первооткрывателя Земли Божьей! Кто же это не признает, господа, тому не место среди нас! Мы – свободны! Наши помыслы чисты! Наши дела прекрасны! Наши мечты – удивительны! Господа! Ест ли среди нас дураки, которые не хотят жить среди этого блага, средь сада цветущего, среди мёда благоуханного?
Воцарилось молчание. Вдруг среди общей тишины раздался слезливый голос Аделины Андроновны – портнихи:
— Пожалуйста! Ах, пожалуйста! Я вижу, что здесь действительно хорошо! Я бы хотела, чтобы сюда перенесли моего мальчика – сынишку…
— Будет исполнено! – ворвался в паузу Дон Март.
— Ах, нет, я не договорила! Ещё моего мужа! Они остались там, а я здесь! Я не могу без них…
— Ах, нет, господа! Это вопрос принципиальный! Перенести мальчика – да. Перенести мужа – это уже второе желание! Мы можем исполнить по одному для каждого, только одно желание вы приготовите к нашему исполнению!
— Но…
— Нет и нет! Одно! Выбирайте!
— Какая разница? – прошептал Федя, — всё равно я её пацанёнка не помню, и мужа не знаю, я ни то, ни другое исполнить не смогу из-за этого! Придётся её, что ли вернуть?
— Молчи… — зашипел в ответ Альдонсо -…ты не знаешь, что такое желание! Стоит только спустить, и у них разгорится такой зверский аппетит, что ты всю жизнь свою только и будешь заниматься тем, что исполнять их желания… итак, что вы решили, прекрасная дама? – пропел он громко.
— Как это? Я могла бы сказать, что хотела бы соединиться со своей семьёй! Что? От того, что я свою семью представляю, как сына и мужа, я должна лишиться части её?.. Представьте, я всю жизнь получала зарплату, над которой всегда приходилось ломать голову, — как сделать так, чтобы и сыты были, и одеты прилично! Подумать о таком пире…
— Всё ясно! Но надо принять решение!
— Ты меня не слышишь, я не могу ни того, ни другого, я не помню…
— Хорошо, спустим на тормозах!.. Мы можем вернуть вас назад к вашей зарплате! Подумайте пока! – милостиво разрешил он, — сам решая, как выйти из первой же ситуации, которая не хотела складываться в их пользу так, чтобы не потерять лицо, как говорится! — Он снова присел, точнее сказать, прилёг в шатре на белую и пушистую шкуру ковра «под медведя».
— Друзья! – С места подняла бокал наимудрейшая Алёна. — По-моему, отец Феодор уже доказал нам своё могущество, и оставшись здесь, мы ничего не потеряем, кроме наших паршивых сторублёвых зарплат, хозяйственных сумок, оттянувших нам плечи, пустых прилавков, очередей и конуры два на три метра – у меня лично такая была! Здесь есть шанс стать кем-то больше и, возможно, лучше! Кто боится потерять вышеупомянутое – может вернуться! Я же поднимаю свой бокал с этим великолепным вином во здравие отца Феодора и за процветание Грифонии!
— По-моему ей уже хватит!.. – зашептал Март.
— Я не желаю больше быть тягловой лошадью! На мне великолепное платье! Сравните его с вашими повседневными шкурками! Я чувствую себя самой красивой женщиной в мире, не смотря, так сказать, на свою нестандартную внешность! Во здравие, господа!
Ей аплодировали! Раздавались возгласы: «Вы и в самом деле, самая прекрасная! Почему такое недоверие к себе!.. Вы – инопланетянка!»
Алёна пила свой триумф, понимая, что плеснула воды в нужный момент на мельницу Феди и Сани, и могла потребовать себе от них зачёт! Она ожила, глаза заблестели лихорадочным блеском, и поверили всему, что видели! Не было! Не было сейчас той холодной, скупой, брюзжащей на весь мир и эгоистичной особы «себе на уме», возвышающей надо всем трезвый расчёт разума. Она вдруг стала сейчас в глазах всех особой женщиной и желанной для всех! В такие минуты в человека и влюбляются, когда он живой и горячий.
Федя сначала Алёниной речи «восстал из мёртвых», да так и остался стоять натянутой струной провода, через который проходит ток высокого напряжения, внешне он выглядел застывшим себе памятником, внутренне – содрогался от вновь прихлынувших в область сердца эмоций! Алёна опрокинула свой бокал, осушив его до дна, продолжила:
— Моё желание таково: я хочу лицезреть рядом с собой моего жениха – Волка в качестве жениха и телохранителя! Но как мне тут сказали, главный закон нового общества состоит в не нанесении ни малейшего вреда телу и здоровью человека, и как мне опять же растолковали, в понятие «малейший вред» входят и малейшие ушибы, синяки, ссадины и пощёчины, нанесённые умышленно, — то и хранители тела не понадобятся никому, а будут заменены душехранителями, которые будут приставлены к хранителям Грифонии, то де правителям,- (но оговорка хорошая!), — в их число теперь прописана и я, — в области науки и искусства! Сему постараюсь соответствовать, а своё желание я уже сказала.
— Ты можешь иметь хоть зоопарк мужей и женихов… — обиделся вслух Федя, — (всё же в своём нелепом одеянии и при парадных речах, он оставался непосредственным собой — с приступами величия, минутами безразличия и недоумения, мнительностью, обидчивостью, и не очень-то облагороженной речью с дефектами и слегка шепелявою). – Целый домашний зоопарк мужей и женихов – волков, дятлов, кроликов, кенгуру и обезьян… и дрессировать их, как в цирке… только одень их всех в паранджу, чтобы глаза их мои не видели! – Федя бубнил всё это вполголоса, но так, чтобы Леночка могла слышать! И под конец своего «бубнёжа» нажал на пружинку механизма, спрятанного на руке.
Тотчас четыре фигуры в паранджах предстали пред очами заинтригованных и любопытных зрителей, открывших рты от изумления. К чудесам трудно привыкнуть. Даже если это чудеса инженерии! И вот началось настоящее представление – спектакль – жизнь с непосредственными участниками из зрителей. Саня режиссировал в основном. Федя верно ассистировал. Но сейчас инициатива была в его руке с волшебным механизмом. Ведь дело касалось Ленушки! Закрытая тема для Марта, на которую он собственноручно наложил табу, что было совершенно против его правил! И хотя с предложенными обстоятельствами он не любил считаться, но знал, что такое «лечь – встать!» и маленькая пружинка на руке Грифа. Пружинка вела спектакль! Одна паранджа резко заметалась и спрыгнула со своего хозяина. В боевой стойке каратэ остался стоять качёк Альбертик. Не обнаружив нападающего, бородатый дядька опустил кулачищи, и подняв поверженную паранджу, мял её в руках.
Вторая паранджа умудрилась свалить своего хозяина на пол, запутала его в себе, а тот яростно отбивался от неё, катаясь в ней по полу, как в мешке, и наконец, сосредоточенное иконописное лицо маляра Игоря – Вороны явило себя свету, сопровождавшему звуки борьбы с самим собою восторженными возгласами!
Третья паранджа задумчиво изрекла голосом Волка: « А почему не бьют?» А четвёртая медленно раскрылась и спала с высоких узких плеч Циркуля Бориса – Беркута. Султан Март медленно подошёл к третьей говорящей парандже и, ткнув в неё пальцем, произнёс: «Энтот? Уес?» — он двумя пальчиками приподнял завесу на лице: «Гюльчитай! Открой личико! Ой, нет! Не надо!»
Вопрос паранджи: «Ты кто?» — потонул в общем грохоте смеха наблюдателей, так уж как-то необъёмная шутка Сани пришлась в точку и сняла общее напряжение. Смех на какое-то время заглушил даже шум водопадов. Не смеялись только, сбросившие паранджу, не врубившиеся в новую действительность герои, хотя понять, что смеются про них, ума хватило. Когда поутихло, султан Саня продолжил:
— Вылупились наши утята, и мы можем предложить пощипать вместе с нами травушку – муравушку. Смелее, граждане – господа, присаживайтесь к столу! Не к этому! Это для белых! Вон к той длиннющей скатерти – самобранки! Не морщите клювики! Угощение там не уступает этому. Здесь вы можете только опустить головку, сделать лапкой вот так, и поблагодарить вон, ту жирную утку, вот так: «Кря – кря!» — конечно, этот текст не готовился, Саня в ударе шпарил импровизации. – Фу, рыжий! Ненавижу рыжих! Какой гадкий утёнок! Гюльчитай, закрой личико и встань за спиной своей госпожи Елены Премудрой, ты теперь почётный кшатрий, воин – душехранитель! – возможно, Саня даже перестарался, потому что по изменившемуся характеру гула, можно было понять, что симпатии перешли на сторону отрешённого и находящегося на пути к абсолюту рыжему Волку. Не снимая паранджи с плеч, только обнажив гривастую голову, он подошёл к шатру:
— Твои штучки, дядя Федя! – произнёс он нараспев. — И ты здесь! Хороший костюмчик! Хоро-о-шая де-е-вочка… а я думаю, куда де-е-вочка пропа-а-ла?..
— Ты снимешь эту паранджу? – неожиданно и великолепно, как не сыграть на сцене, смутилась вдруг Алёна.
— Зачем? Тепло…
На порванных в ночном лесу штанах Волка, прямо на заднице, красовалась большая дыра, и чувствуя неловкость за свой вид перед великолепием костюмов господ, он кутался в паранджу, испытывая к ней даже некоторую благодарность.
— Как тебя там, Чебурашка, что ли? У тебя есть какое-нибудь желание – я могу его исполнить, говори! – вмешался в молчаливый разговор глаз Федя.
В ответ получил неприличный жест, который видели только сидящие в шатре.
— Главное – чтобы костюмчик сидел! А все остальные свои желания я исполню сам!
— Прекрасное желание! – воскликнул Март, удерживая, рванувшегося, было, на оскорбительную фигуру пальцев Федю, потому что сам уже понял, что пережал с юмором, чем не меньше, должно быть, обидел гостя, итак на удивление спокойно реагирующего на все выпады, внутренне уже готового к ним заранее. – Главное – чтобы костюмчик сидел! Да здравствует наш маскарад! Главное – чтобы костюмчик сидел! – Залихватски подмигнул он Феде. – Выпьем за это, господа!
По залу прокатился согласный рокот, и господа дружно выпили. Такое представление требовало разрядки. Федя решил послушаться Саню в этот раз, что ж взялся дирижировать «оркестром» — держись крепче за палочку! Может, палочка и в руках Марта, а вот волшебство – в Фединых пружинках! Март настойчиво кивал головой, уставившись на Федю, тот только вздохнул и отвёл глаза.
Волк, вдруг почувствовав, что на нём что-то шебуршится и щекочется, не успев испугаться, откинул верхнее одеяние и не смог сдержать возгласа изумления!
— О, клёво! – выпало из него.
За паранджой оказался неизвестно откуда взявшийся новый костюмчик: сатиновая чёрная рубаха с короткими рукавами при белом узеньком галстучке; чёрно-белые варёные джинсовые шорты; на ногах красные сандалии на босу ногу; и кепи на голове, такого же яркого цвета, повёрнутое козырьком назад, в довершении наряда.
— Ого! – он ещё раз ощупал себя, дабы удостовериться в реальности. – Борис! – позвал дружка. – Ущипни меня! – тот ущипнул. – Ну, не так же больно!
— Где мы? – оглянулся Борис – Циркуль.
— Где – где! Да нигде! – рассердился Рыжий.
— Твоё желание исполнено, а это значит, что ты теперь посвящён в гражданство свободной Грифонии, и подчиняешься всем её законам, главным правителем которой и хранителем оных, является отец Феодор!
— Да? Ну, и что теперь от меня требуется?
— Твоё предначертание определила Наимудрейшая! Ты останешься при ней душехранителем!
— И всё? Ну, положим, я согласен! Пока!
— Я бы тоже от такого костюмчика не отказался! – Борис – Циркуль подошёл и пощупал матерьяльчик.
— А я от стола! Чтоб меня так каждый день кормили! – восхитился Игорь –Ворона.
В это время султан дёрнул за рукав Федю и зашипел: «Исполняй скорей! Желания доступные идут!»
На Циркуле замелькали одежды, которые — то были слишком широки, то коротки! Как фантики с конфетки, они сами собой разворачивались и облетали. Кучка барахла росла на полу. При этом самого Бориса– конфетку подёргивало так, как будто его невидимые глазу бесы щекотали.
— Пардон, дамы и господа! Это не было запланировано! – приложив руку к груди, расшаркался Саня. – Ах, как не предусмотрительно…
Волк спасая честь друга, накинул на него паранджу.
— Впрочем, насколько я знаю, для художников человеческое тело, не более, чем предмет изучения красоты и гармонии, хотя, по правде сказать, до Аполлона вам ещё далеко, но наш свежий ветер перемен, чистая вода и чистое вино дают новые шансы и возможности. Мы все можем стать Аполлонами и Венерами, Амурами и Психеями! Господа! Дамы и господа! Ведь это символично! В этом виден рок! Судьба! Господа! И особенно дамы! Давайте сбросим без стыда и страха старые одежды! Давайте раскроем свои души, надежды, желания, мысли и тела! Не будем стесняться себя! Человеческое тело – не роскошь, а необходимость! Нас мамы рожали без всего! Прочь старое тряпьё! Оно жмёт! Оно ограничивает вашу – нашу индивидуальность! Наши возможности безграничны! Выбирайте себе сами, что хотите! Да здравствует маскарад! Это истинная жизнь духа, ваших желаний и стремлений! Пусть исполняются надежды! Ура! Господа! То есть браво! Бис! Банзай! Да здравствует пир! Слава Солнцу Вселенной шаху Грифонии! Те, кто не с нами – тот против нас! Я показываю пример! Господа! Я раздеваюсь!
И Саня картинно сбросил с себя халат и чалму!
— Федя, скорей одежды с неба им на головы! Шокотерапия – психоатака! – зашипел он. – И забойное что-нибудь… хард – рок!
Федя послушно исполнил заказ деятельного Сани. На Белые Палаты пали режущие звуки тяжёлого металла. Дребезжание гитарных струн запилило виски. Раскаты ударных тарелок били по ушам и мозгам. Группа «Скорпионы» неистовствовала с записи магнитофона, перенесённого из неведома откуда в непонятное куда.
— Добавь сверкалок и сирену милицейскую! – проорал в Федино ухо Саня.
Фотовспышки бесконечно засверкали по залу, завизжала сирена.
— А теперь можешь, чтобы вещи маленько летали? – на последней громкости своего голоса завопил Саня.
Вдруг по залу, отделившись от стен, столов и пола полетели вещи. И началась полная «вакханалия»! Шабаш нечистой силы!
— Микрофон мне! Рупор мне! Рупор! – сорвал голос Саня.
По жестикуляции рук Федя дошёл до его желания, и снизошёл. И бешеное хрипенье Сани – урчание зверя, настигающего жертву уже в предчувствии насыщения – захватило зал, добивая остатки облика человеческого, и уже нельзя было уловить связную речь, но только отдельные слова падали на головы, на смущённый рассудок свидетелей: «Давай!.. Долой! Хр-р-р! Пр-р-р! Вон… Ш-ш-ш…» — он рвал на себе одежды и выделывал своим тщедушным телом такие кренделя, такие фуги, что неутомимая белка в колесе, только его при этом ещё и ломало, и крючило!
— Он мне нравится! Даёшь правду жизни! – кричала, в только что отобранный у Сани рупор, вечно молодая актриса Чечёткина.
Она первая подхватила эстафету; бросившись туфлями в вазу, начала рвать с пуговицами с себя платье и раздирать его в клочья! Возможно, никто не понял, о чём она кричала, но всё, что она делала – а получалось это у неё очень выразительно, — видели все! Почти одновременно с ней бес взыграл в Маргарите Николаевне и звезде Мари – Памелле, привыкшим раздеваться на сцене, и не желающим уступать пальму первенства. Инка и Мари, рыжая Ирен, держащиеся передних взглядов на свободу любви; Балерина – Железная Кукла, которой не раз приходилось зарабатывать себе на жизнь позированием; режиссёрша Артанс, вдруг почувствовавшая в этом свободу от своих комплексов, — не долго думали; присоединившись к бушующим страстям, кидались одеждами и предметами в ещё не раздевшихся; носились друг за другом в экстазе обуявшего исступления… ловили падающие на головы тряпки: атласные, шёлковые, капроновые, тюлевый, бархатные, махровые, разных цветов и покроев…
К общему безумию приобщились Гриша, позабывший свою стыдливость и слоновость, — который гонялся за ускользающими нимфами, и неожиданно даже для самого себя поймал Мари, не зная, что предпринять дальше, начал её целовать, и она этому охотно поддалась; и лупоглазый флейтист, произносящий какую-то пламенную речь, судя по нескладной угловатой жестикуляции, по тому, как он, разодрав свои одежды, начал биться головой об пол, а потом кататься по нему. Также Пианист – Авангардист, легко сбросивший свои одежды, принявшийся гоняться, как ребёнок за бабочками, за летающими по залу тарелками со снедью и бокалами с вином. Также господин «Позвольте», который долго колебался, то развязывая, то завязывая галстук, наконец, разделся, и стал методично вливать в себя, расплёскивая и разбрызгивая вокруг и на встречных – поперечных, бутылку за бутылкой. Джигитов, идеал Сани, раздевшись до плавок, ухватил подвернувшуюся под руку самогонщицу Нюрку, стал раздевать её, тискать и мять. Богатая разнопёрыми талантами блондинка, по роли благонравная Патриция, без излишнего пафоса раздевшись и также благовоспитанно одевшись во всё белое и пушистое, невестой, подняв бокал вина, взирала на «бесноватых». Её примеру последовала молоденькая протеже Грифа, актриска Вещаева, белым цветком распустившаяся посреди зала. Её задевали, а она, не замечая будто, шла и шла кругами по залу.
Вдруг, управляемый Грифом, Альдонсо поднялся по воздуху и стал летать над головами. Яростно молотя по воздуху руками и ногами. Вслед за ним стали подниматься и другие. Гриф экспериментировал. Летающие махали руками, как крыльями; некоторые изображали плавающих; другие, приняв максимально удобные позы, находились в свободном парении. Были те, кто бросился к выходу, но оторвавшись от земли, засучили ногами по воздуху, и почувствовали себя, раздетыми, помимо своей воли, пошли описывать «ведьминские» круги по залу в полёте. Свою орбиту, взявшись за руки, прокладывали Элли – Воробей и Сюзи – Золушка. Ухватившись в полёте за подставку для факела, креплённого к стене, корчилась в борьбе с невидимой силой Солоха – Леона, и наконец, вывернув из стены подставку вместе с горящим в ней факелом, полетела Прометеем, несущим людям огонь! Обнажённая Аделина Андроновна летела, судорожно зажав ком белья в охапку, она не успела в него облачиться, и то и дело роняла что-нибудь; её длинные светлые волосы распустились и развивались по воздуху, а голубые глаза были широко раскрыты. Волк, Циркуль, Ворона, Алёна и качек Альбертик, также как и все, находились в свободном парении. Хочется добавить что-нибудь ободряющее, например: «Люди – не обезьяны! Не будут копировать поступки своих соплеменников», однако, психологи говорят, что безумие заразно, а массовый психоз, на то и массовый, чтобы начавшись с одного, перекинуться на всех сразу!
Огромного роста самодеятельный фотограф, по роли хозяин кафе Лебонз, начавший фотографировать ещё внизу, теперь, долетев до люстры, и уцепившись за неё, щёлкал и щёлкал налево и направо, и долго ещё после того, как плёнка была истрачена вся!..

Глава 5. К людям.

Да. Нехорошо. Нехорошо. Нехорошо было поступать так категорично и безапелляционно с теми, кто сопротивлялся внутренне и внешне, во всю силу своей нервной системы, и всё-таки был отторгнут от твёрдой почвы под ногами и ввергнут в пучину хаоса и секса. Уж о тех, кто сам шляпу себя рвал, говорить вовсе не приходится – чего хотели – то и получили.
Но вот буйная минута прошла, и группа измождённых взрывом эмоций людей, опустившись на твердь, тихо расползалась по углам, переваривая в головах случившийся бред. Всё стихло. Было слышно лишь невнятное их бормотание. Да ещё безутешно, навзрыд, как маленький ребёнок, плакал Федя Гриф.
— Федя с тобой-то что происходит?!
— Мы о детях! О детях не подумали! Их число так мало, что мы здесь все вымрем в первом же поколении!
— Может быть того, детский садик, перенесём!
— Никого больше не переносим! С ними надо будет переносить нянек! Горшки, пелёнки! Я не хочу за всё это отвечать! Я не готов!
— Ну, будет, будет! Нарожаем своих! У нас большинство переселенцев особы женского пола – один «оркестр» чего стоит!
— Ну, я и голоден, как тысяча чертей! – раздался бас Джигитова, ухвативши поросячью ногу, лоснящуюся от жира, стекающего с неё, он жадно по-звериному впился в неё зубами, другой рукой не выпуская из объятья очень довольную, приодевшуюся в норку Нюрку, улыбающуюся и льнущую к нему телом. А она чувствовала себя чуть не первой леди, вдруг одарённой вниманием в райской обители приличным мужчиной, и даже артистом.
— Тысяча чертей! — подхватила Чечёткина. – Но это богатейшие возможности для театра! Мгновенная перемена декораций, чудеса на сцене! Я за новую жизнь! Но не знаю, как же, тогда, отличать театр от жизни?
— Это полёты не во сне, а на яву! – задумчиво изрекла Вещаева. Ах, если бы мы сами так летали, как птицы, по своей воле!
— Вы не замужем, голубонька? – поинтересовался Альдонсо.
— У меня есть муж. Он старше меня на тридцать лет…- Альдонсо присвистнул, — и кстати, известный режиссёр – Аркадий Петухов. Но ему хватает забот на земле. Я всегда где-то на втором плане. На вторых ролях. Я его никогда не вижу дома…. – продолжала она задумчиво и тихо шелестеть воспоминаниями, — но и это к лучшему… мне теперь думается, что я его никогда по-настоящему не любила…
— Гм…
— Просто, мне было удобно так жить! Всегда всё было. Я играла, что нравится… я его, наверно, только за это и любила, а ведь надо не так…
— Говорят, что любят ни за что-то, а вопреки… — промолвила Аделина Андроновна.
— Сантименты… — грубовато прервала Чечёткина, – хочешь жить – умей жертвовать собой и своим личным… Тебе просто повезло в жизни! Я прежде, чем добиться настоящих ролей, переиграла всякую шваль. А мои мужья попросту не уместились бы в паспорт.
Аделина Андроновна, затянувшаяся в чёрное воздушное платье Кармен, – оно ей было великовато, — подошла к Вещаевой, и с вежливой улыбкой спросила:
— Так что, тебя мужик твой бил, что ли?
— Ну что вы! Откуда вы взяли?
— Пил по-чёрному?
— Да Аркаша вообще не пьёт!
— Ну, может, от него табаком за версту несло?
— Нет, Аркаша мало курил. Он очень бережно относится к своему здоровью!
— Аркаша!.. дедушка Аркаша! – влез Альдонсо, — ведь, он ей в деды годится! Неужели непонятно?
— Понятно. Интеллигентный мужчина. Солидный. С положением. Без вредных привычек. И запросто оставить его! А мой, вот, и матом брешет, что кобель! И дымит, что паровоз, а если что не по нему – полкухни переколотит, потом, правда, сам всё и сделает, а ты ещё спасибо скажешь, что по башке утюгом не заехал! И ремнём, было, гонял, просто так, «приблызилось» что-то…так что, если кулаки распустит – мало не покажется!
— Как же вы с ним живёте? – ужаснулась Вещаева.
— Так и живу, где с топором, а где с балалайкой, а много у нас по-другому-то живут? Где лучше, где хуже, а всё одно также.
— И вы ещё думаете, расставаться вам с ним или нет?
— Да вот, гляжу на тебя, как ты своего интеллигентика без слёз и сожалений оставляешь, так думаю – нешто мне хуже будет без своего? Ты, попробуй-ка ему объясни, почему не ночевала дома! Да он меня на порог не пустит!.. Вон, смотри, синяк на руке – позавчера руку ломал! Пусть-ка теперь один помыкается!
-Позвольте, и мне сказать! Меня сюда, собственно, экспромтом занесло, вот… с лёгкой руки Маргариты Николаевны… я-то, поначалу, думаю, что за лажа!.. Такое видео в шкафу открылось…
— Самое главное – пиво! Пива – море! Мы как с Марго увидели…
— Нет, позвольте, Эдуард Иванович…. Я уж сам договорю!
— То есть мы, конечно, пиво уже потом увидели, а сначала прямо из воздуха сотворилось чудо…
— Позвольте, Эдуард Иванович…
— О! Шатёр Шехерезады!
— Ну, да я не про это вовсе хотел говорить! Позвольте же!
Как вы уже догадались, разговор завязали два приятеля Маргариты Николаевны. Невольно они притягивали внимание всех, такое рассеянное и без того возмущённое, — эффектная яркая Марго, бесцеремонно распоряжающаяся двумя противоположностями – нескладным с поражающей жестикуляцией и экзальтированным взором Эдиком и рассудительным, несколько неуклюжим и скупым в жестах Евгением Руслановичем Пластинкиным, известным нам под «мистером Позвольте».
— В чём дело? Кто говорил о пиве? Здесь на столе есть пиво – вон в том сосуде! – указала пальцем Железная Кукла Балерина – я только что пила из него…
— Здесь очень непонятно вершатся чудеса, — решил вмешаться фотограф Лебонз, — я бы сказал, что вещи проявляются в воздухе, как фотоснимки в проявителе… Я надеюсь, что сумел запечатлеть эти моменты… — он похлопал свой фотоаппарат.
— О! Это интересно! А пойдём-ка со мной, дружок! – оживился, сразу переключив внимание с несуразной троицы на версту Лебонза, маленький Саня ухватил его за рукав и потянул за собой, бросив через плечо, – с пожеланиями, господа, непосредственно к Феодору!
— Эй, послушай! – окликнула его балерина. – Я тут долго думала, чего бы мне загадать и решила так: подарите-ка мне эти два водопада, которые окружают ступени.
— Водопады?!
— Водопады?! А что ты с ними будешь делать?.. Может, звезду с неба? Впрочем, я думаю, что твою просьбу мы удовлетворим…
— Это желание, а не просьба. Я вообще никогда ни у кого ничего не прошу…
— Загнула, мать… — влезла Артанс, — ей самой до ужаса захотелось понравиться, если уж не гению Феде, то хотя бы Сане, который здесь явно вершил бал… по пожалуй, Кукла и тут перебьёт инициативу, – думалось ей, — эко загнула с водопадами! Что бы самоё-то загадать? Чего нужно? Чего хочу? Любовника хорошего? Только, пожалуй, этого желания вслух и не выскажешь…
-Альдонсо… — трагически перегородила дорогу Инка.
— Без семейных драм! — почувствовав неладное, он резко оборвал её, – назначаешься кшатрием! Моим личным душехранителем! — он обернулся, — а также в воины производятся – ты, ты, ты, ты, и ты! – ткнул он поочерёдно пальцем в мистера «Позвольте», Эдика Ивановича, Алика – качка, Бориса Циркуля и толстяка Гришку.
— А я? — не выдержала Артанс.
Альдонсо удивлённо вскинул брови, обошёл её кругом, вдруг неожиданно обхватил рукой её шею, притянул к себе и на ухо, но громко во всеуслышание произнёс, одновременно разглядывая через плечо её свою ревнивую Кошку Инку: «Будешь моей служанкой!» — потом откинулся назад, заговорщицки подмигнул и, выбрасывая ноги вперёд, двинулся к выходу, не забыв поманить пальчиком за собой Лебонза, всё это время топтавшегося поблизости.
— Ты чего это? – угрожающе зашипела подошедшая к Артанс Инка.
— А чего? Я ничего! – воззрилась на неё Артанс, недоумевающая от такого поворота дела, не знающая радоваться ей или печалиться.
— Ну, ты смотри!
— Вот ещё! Угрожать мне будет! – дёрнула Артанс носиком.
— Пойдём, выйдем! – Инка схватила её за руку.
Артанс выдернула руку:
— Мне и здесь не дует! Не о чем мне с тобой разговаривать!»
— Зато мне есть о чём! Боишься?
Подошла Балерина:
— Девочки, вы о чём? Вам секундант не нужен?
— Вали, без тебя застрелимся! – оттолкнула её рукой в грудь Инка.
— Ах, вот как! Ну, вот уж нет! Без меня никак нельзя! – вспылила та, перехватив руку Инки в запястье, и встала рядом на сторону Артанс.
Со своего места к Инке потянулась Мари, а вслед ей, облачённый в тогу, с лавром под золото Гриша, вырядившийся римляном или греком. К тому времени, как Альдонсо и Лебонз дошагали до бордового занавеса, Мари и Гриша примкнули на сторону Инки. Лебонз обернулся и указал на них пальцем. За движением руки последовал взглядом Альдонсо, и прихватив «матюгальник», поднёс его ко рту:
— Да, господа! Наш главный закон всем известен – неприкосновенность личности! Не нанесение ни малейшего дефекта! Преступивший его просто вылетит отсюдова к едрене – фене в родной оставленный навоз, где будет с личной инициативой по- ударному и в дальнейшем перегнивать на удобрения! – и более не обращая внимания на выстроенный редут продолжил, — господин Джигитов! Я склонен узнать о вашем желании! Просите, чего хотите! Я давно являюсь ревностным поклонником вашего уникального творчества. Можно сказать, воспитался на фильмах с вашим участием! – и Альдонсо явил на лице благосклонную улыбку, оставшуюся не оценённой.
— А мне, мальчик, ничего не надо, — осклабился и прокричал в ответ Джигитов, – жизнь свою спокойно дожить бы, да вот разве, чтобы под боком бабочка не особо причудливая имелась – и он многозначительно покосился на Нюрку. Жить подачками со «второплановых» ролей подлецов, ему уже, порядком, поднадоело! От этой шутовской работы «воротило» и подташнивало, но каждый раз не напряжный заработок манил маслицем на кусок хлеба, да ничего другого он и не умел, а тут час-другой оплачиваемой и лицензированной подлости и месяц, как говорится, безоблачного существования, до новой роли – грехопадения. Да и подлость, вроде как, не настоящая, срежиссированная и поставленная, по жизни кроме мух, особо никого и не обижал. Поэтому отдыхал незапланированный отпуск в «кайф» и своё полное удовольствие! Вряд ли он до конца осмыслил, что находился в каком-то другом пространстве и времени! И бабёшка не ломалась! Не без женского кокетства и лукавства, да ведь от этого только интереснее, что называется, с перчиком!
Нюрка, уловив, в какую сторону дунул ветер, не смолчала, усмехнулась и горячо отчеканила: «А вам всем, коли мёд – так и ложку давай!»
— Ну что ж, папаша, уважим… уважим старость… — процедил сквозь зубы Саня и поспешил скрыться в складках занавеса, дёрнув за собой и Лебонза.
Султан Альдонсо Дон Март ибн Адальби, – сколько бы, не прикреплял к своему имени званий, всё оставался, как есть, – Саней, и не ведал, что в этом было его счастье – быть самим собой. Это так редко кому удаётся!
— Как будто бы я тоже ничего не просил, а невесть откуда берутся щенки и грозятся выполнить в один присест желания на всю оставшуюся жизнь… — развёл руками Джигитов.
— Молчать! Или тебе дорого придётся платить за свои слова! Этих щенков наплодили и воспитали такие, как ты! И ты сам являешься его кумиром, хочешь этого или нет! – вскричала, пылая «благородным» гневом, Инка.
— Мати, родная! Поборники новой власти объявились! Девочка моя, если ты имеешь в виду моих киногероев, то я тебе вот что скажу: кино – это только работа. Я получаю деньги за то, что изображаю Иуд и падших ангелов. А по жизни – я простой человек! И мне не нравится, что сопливый мальчишка, у которого молоко на губах не обсохло, изображает власть надо мной! Берётся благодетельствовать! В минуту выполнить желания, на которые я жизнь положил, и к тому же – берёт мои роли себе на подражание, членя «прекрасное на куски», где каждый сам по себе ничего не значит, не имеет смысла и цены, а познаётся только в целом, — надо следовать замыслу творца, но не отдельно взятому человеку!
— Говорите-то вы красиво и правильно, а только молоко от бормотухи отличить не можете! Вашим падшим ангелам – море по колено, они всегда сухими из воды выходят, а благородным – шиш да шишки достаются! Когда вы деньги в карман кладёте, – вы много думаете о замыслах тронутого плесенью или проказой творения? Все ваши фильмы по трафарету: мафия, погоня, убийство, деньги плюс порно, дурак – милиционер и страдающий подлец, алчащий взаимопонимания! Много у вас артистов, кто хоть один раз полностью сценарий прочитал? Только от сих и до сих! Свои реплики! А то так, – впервые на съёмочной площадке их слышите!
— Как вы нас, стариков, девушка!
— А! Стариков! Девушка! Теперь вас пожалеть надо! Но ведь это же вы не оставляете нам другого выбора – быть или овцой, или волком! Это же вы постоянно внушаете нам мысль: хочешь жить – умей вертеться! Перед кем вертеться? Почему нельзя просто жить, не вертясь? И почему вам сейчас не нравится то, что произошло? Не потому ли, что вы предпочли, чтобы вертелись перед вами, а тут самому придётся не зевать? Вы получили, что хотели и не вправе негодовать и злиться!
— Но ведь я был всего лишь винтиком в общем механизме…
— Это и плохо! Что собственного голоса у вас не было! Всегда пели чужие партии в хоре! Всегда вами дирижировали! Что обижаться? Сменился дирижёр? Предложил вам спеть свою песню? А вы её забыли и не знали никогда! Вот вам творец – представитель общества с задачей поплотнее набить желудок!
— Кстати, о желудках… тут подаются отборные деликатесы, может быть, перейдём от слов к делу, и как простые обыватели набьём поплотнее желудки… в баньку бы! – вздохнул Джигитов.
— Всё! Купился! – вздохнула Инка. – А мог бы хоть для виду побрыкаться!
— Бессмысленно. Дураку ясно, что фильмы для средней дебильности зрителя. – Подвела черту Артанс.
— Последнюю живую эмоцию, как окурок загасили! Жестоко, девочки! – присоединилась с усмешечкой Балерина.
Противостояние плавно, перетекало в дружественный кружок беседующей молодёжи.
— В древнем Риме… — глядя на Гришу, обёрнутого в тогу, продолжала Инка, — гладиаторы, по крайней мере, проливали кровь, защищая собственную жизнь, но не изощрялись, чем бы ещё насытить больное воображение маньяков и садистов.
— Не фильмы, а наглядные пособия для начинающих… — поддержала Артанс.
— Если бы некоторых наших героев вытолкнуть на арену Древнего Рима, — они бы не кровь пролили, а что-то другое…
— Сила необходимости, мадам, и рефлекс! – откликнулся Гриша.
Стоявшая прежде «стенка на стенку» группа теперь ораторствовала «под единым знаменем». Инка, примиряясь, похлопала Артанс по плечу:
— Ну что, Гриша, кровь пришёл пролить за меня? Или в силу необходимости?..
Гриша хмыкнул.
— Кушайте на здоровье, господин Джигитов! Это лучше, чем ваша баланда из секса на крови для идиотов! – благосклонно приняла предложенный мир Артанс.
— Вы ещё буксуете, Джигитов? – также обратилась к киногерою Кошка.
— Лежу на двух лопатках и только ножками дрыгаю! – хмуро отозвался он. – Только по голове не бейте, девушки!.. Уровень ни к чёрту! Но удивляюсь, почему ваш знакомый, наш султан-то этот, имея такой парламент, не смог разобраться в уровнях!
— Как вы похожи на него, даже в выражениях!
— Ну и оставим это! Мы своё дело сделали – вас нарожали и воспитали, значит, а вы – придумали лучше – и флаг вам в руки! Чего стоптанной портянкой перед носом размахивать! Мы своё отпотели!
— Вот и ладушки! А удивляться тоже нечего! Вы вдруг об уровне вспомнили – это для этих, это для третьих – так я отвечу почему, потому что ему выгодно быть на разных уровнях, как и вам!
— Эгоист!
— Все эгоисты!
— Тогда он просто умалишённый! Строить новое общество из сплошных эгоистов старой закваски и новых народившихся из старых дрожжей! Поддержим сумасшедшего, друзья!
— Он не сумасшедший! Он, просто, конченый оптимист!
— А что, это лучше?..
— Он просто есть такой, а как надо? Может, все знают, как надо? Могут знать только, как хочется…
Вдруг затараторила Балерина:
— Я, что называется, дома при родном отце – сирота, и всю жизнь околачиваюсь по общежитиям, — у мачехи своих двое, и маленький народился, как говорится, «не до тебя», оперись скорее и слети! Я ни в коем случае не жалуюсь! Есть свои прелести и в этой жизни! Главное, не сосредотачиваться на своей боли! Идти к людям! К соседям, хотя бы… Мне представляется, что жизнь – площадь, где тебя могут окликнуть и позвать; и можно пойти на этот зов; конечно, могут и толкнуть, но главное – не засиживаться долго, собрать силы и снова встать! И только помнить про себя, что человек начинает чувствовать усталость задолго до того, как иссякают силы, а голод – задолго до того, как он может с него умереть… Главное, двигаться! Искать выход! Не дать себя заживо похоронить… и не дичиться, не запирать себя в стенах. Но идти к людям! К людям!
В полный рост поднялся поэт – авангардист:
— Друзья! И подруги! Я скажу про себя. Я пытался придти к людям! Я задумал собрать литературное товарищество – его запретили маститые литераторы с дипломами под видом непотребщины, бескультурия и несения чуждых и низких идей, а у меня стихи про любовь, мир, нас с вами… на самом деле они испугались конкуренции! Вдруг они потеряют свою дутую популярность! Я тогда попытался собрать литературно – пластический театр! Нас вышвырнули из клуба, объявив дурной самодеятельностью. Тогда я пошёл на улицу. К людям и стал читать прохожим свои стихи! Их головы не выдержали. У них стали заходить шарики за ролики, они постоянно подкручивали их пальцами у виска! Потом за мной прислали карету милиции, и я дочитывал обрывки своих творений в изоляторе людям в белых маскировочных халатах. Тогда я подобрал на помойке драного щенка, он оказался самой настоящей породистой дворнягой! Я ему всё рассказал, и он меня выслушал с большим вниманием, и всё понял! С тех пор мы не расставались! Это к вопросу о людях! Я поднимаю бокал за лучшее в мире существо – собаку! И ещё за то, чтобы любые двери для всех и каждого были открыты!
— Ну да! И отмычки не нужны! – усмехнулся сам себе Джигитов.
— Здорово сказано! — отозвалась Наимудрейшая Бану Алёна, присоединяясь к импровизированному митингу. – Правда, с оговоркой – кроме частной жизни.
А поэт – авангардист уже крепко держал повод любимого конька:
— За мир! В котором много дыр,
Латать которые придётся!
Не всем в лучах купаться солнца,
Но как сказал один мессир, — Нет тени чёрной без деревьев!
И значит, надо в полный рост,
Пока не в щах, пока мы в перьях,
Поднять бокал за этот тост!
Нам для того и не везло,
Чтоб различать добро и зло!
— А это ещё лучше! Отвечу вас подобным образом, — приняла эстафету поэтического турнира Алёна:
— Может, это только сон
Про безумную затею?..
Изумрудное вино
Пью по каплям, не пьянею.

В зазеркалье Вальс Цветов,
Маскарадные одежды…
Улыбается любовь…
И сбываются надежды.

Пусть в вине свою вину
Мы находим понемногу,
Мы сольём её в одну
Соловьиную тревогу.

Пью за счастье и любовь!
Пью за то, чтоб всё сбылось!
Чтоб играла в жилах кровь!
Чтоб и пелось и пилось!

И ещё пью за то, чтобы люди общались между собой стихами! И да уйдут из нашей речи все низкие слова и ругательства!
— И дай нам Бог чистой воды и очищения! – выдохнул Джигитов.
— Долой самогон и бражку! За игристое вино! – засмеялась и Нюрка.
— За то, чтобы люди летали, как птицы! – обронила Вещаева.
— Или хотя бы мечтали! – вышел из-за занавеса Дон Март.
— За детей! Пусть они будут счастливее нас! – подняла бокал Аделина Андроновна.
Поднялся Пластинкин Евгений Русланович, он же мистер Позвольте:
— Позвольте мне! За освобождение от страхов потерять работу и дом! Страшнее потерять себя, изменить себе!
— Господа! За Бога и свою музыку в душе! – в восторге выкрикнул флейтист Эдик и попал «в яблоко» — Евгений Русланович через Маргариту потянулся к нему губами и с распростёртыми объятьями: «Позвольте!»
— За любовь и дружбу! – подняла свой бокал Марго, оглядывая своих обнимающихся мужчин.
— За вечную и всепобеждающую красоту! – победно улыбнулась звезда Мария – Памелла.
Рассеянно подняла вместо руки с бокалом, руку с очками Мари. И тут вскричал Альдонсо:
— Да замолчите вы все! Давайте скорее выпьем!
Потому что дальше уже шла «лажа», по его лексикону.

Глава 6. Большая лужа.
— Гудвина! Волшебника Гудвина сюда! Пусть исполняет желания!
В воздухе повисла торжественная пауза. Её прервал глухой кашель вышедшего из-за занавеса Грифа. Он взял из рук фотографа бокал – который тот, обслуживая себя и Саню, не успел выпить, — отхлебнул из него, протянул вновь Лебонзу, но руку с бокалом перехватил Март:
— Чтобы веселее жилось, ребята, давайте дружить с шуткою! Сейчас мы устроим маленькое представление, так сказать, развлечёмся на досуге! Есть такая приговорка: иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что! Эй, Хват – Наум, а подать сюда Ляпкина – Тяпкина! Я надеюсь, — все любят импровизации? – Саня многозначительно улыбнулся и подмигнул Феде.
Тот было отмахнулся, но жалостливо шевельнув бровями и усмехнувшись про себя уголком рта, шумно выдохнул воздух, и потревожил механизм пружины.
Далее, кто боится разочароваться в авторе – пусть не читает эту главу, а я утверждаю, что автору не изменяло чувство меры, но раз всё шло к тому, пусть и продолжается естественным образом…
***
Поднеся щёпоть с квашеной капустой,- из уже наполовину опорожненного за сутки бочка,- ко рту, Карлсон Перекапаев от неожиданности вздрогнул! Убедившийся вновь, что чёрту или Богу, до него есть дело, — как был с зажатой щёпотью капусты в руках, — начал креститься, тыча себе капустой в медный блестящий вдруг вспотевший лоб с величественной седой прядью, опустившейся на него, в голые острые плечи, поддерживающие майку и в пуп, высвечивающийся из-под неё. Забыв с перепугу, как подобает креститься верующему христианину, махал рукой то слева направо, то справа – налево, к сердцу, от сердца, не выдержав сатанинского ведения, заорал:: «Ежи – еси – на небеси… да светится имя твоё! Да прибудет царствие твоё во веки веков!..» — споткнулся, забыл и благим басом просто заорал: «а-а-а!» Повернулся, было, бежать, но успев сделать два шага, оторвался от земли, завис в воздухе в нескольких сантиметрах от пола, перебирая ногами, как белка в колесе, уже не мог продвинуться ни на пядь! И только зелёные розовыми цветочками семейные трусы бурно колыхались под движениями быстро мелькающих ног, осваивающих бег на месте.
— Не блажи! Сын мой! Не ори, яко Соловей – разбойник! И прими сие видение, как знамение от Бога, отца твоего! – увеличенный мегафоном могуче зазвучал голос Альдонсо.
— Господи Исусе! Прости своего раба – ослушника за то, что он считал тебя доской рисованной, и дай уверовать, что не дьявольское наваждение посетило его! – взмолился неведомому Богу несчастный неверующий. – У меня нет сзади пропеллера! Опусти меня на землю, о Боже!
Трудно было не откликнуться на столь искреннюю просьбу. Лазаря Карловича бросило наземь. Он приземлился на четвереньки. Тут что-то окончательно разладилось в организме его от перееденной капусты, бурного бега на месте, работы мышц, страха, волнения, только он вдруг почувствовал, что «струсанул в трусы от стресса». Одновременно он услышал: «Это сон, сын мой! Ты спишь…» — голос вдруг прервался на секунду и закончил – Фу!..» Видимо, что-то почувствовали и другие.
— Приснится же! Случись взаправду – со стыда на месте сдохнешь! – почесал затылок указательным пальцем ушастый толстячок, натянул майку на пятки, по-дурацки улыбаясь сохраняющему молчание обществу, засеменил на четвереньках за спасительную бордовую занавеску, и не дойдя до неё, сгинул федиными стараниями с глаз долой, как будто его и не бывало! Только большая лужа на полу свидетельствовала о сне, что подсмотрели все, и обрывающийся мокрый след босых ног, тянущийся в сторону занавески…
— Шутка не удалась! Ну что ж, что естественно, то не позорно… — обронила Балерина, как только несчастный исчез с глаз долой. – Бывает хуже…
— Например?
— Когда музыканты валят лес, зарабатывая на жизнь, вместо того, чтобы заниматься музыкой. Или когда художники и поэты строят заборы…
— Или некоторые из них городят огород! Сравнили! Нюхать-то всем придётся! – закончил падший ангел киногерой Джигитов.
— А вы всё надеетесь отстояться в стороне, или улизнуть в персональном противогазе?
Саня – фокусник затолкал вновь за кулису Лебонза и Федю, осушил наконец-то одним рывком бокал, расшаркался на публику, поклонился, ломаясь, как дурной актёр и скрылся сам, оставив за собой многообещающую фразу: «Пардон, господа – товарищи! Антракт!» — и за кулисой прошипел, забыв отвести ото рта мегафон: «Идио-о-ты… всем вам клизму не мешает… ш-ш-ш»
Наверное, был неудовлетворён произведённым впечатлением.

Глава 7. Фантазии и домыслы островитян.

После изрядно поглощённого количества пищи, островитяне разморились и разбрелись отдыхать по комнатам замка. Мужчины образовали свой кружок. Дамы – свой. Но, в общем, и здесь, и там разговоры сводились к одному. Говорили о таинственной силе, перебросившей их в другой мир. У дам преобладало мистическое начало с инопланетным уклоном. Мужчинам были близки идеи параллельного мира или военного эксперимента, аналогичного эксперименту с эсминцем «Элдридж» покойного Альберта Эйнштейна, жертвами которого они стали. Божественное начало было отброшено. Мужчины – практики. По-своему, они правы. Им строить внешний мир, женщинам – внутренний.
В разговорах не участвовали трое: Юлюшка, Ангелина и Роман. Юлюшка – ввиду забот с Лялькой, Ангелина – по складу характера и своего особого видения мира, а Рома был подавлен ночным марафоном, и вскоре, накормленный и обогретый, отрубился от всего глубоким сном.
В кулуарах курились дебаты. На женской половине всплывали из памяти, когда-то услышанные странные и страшные истории, к месту и не совсем, о любви земных женщин с инопланетными существами.
— Не помню где, но я слышала, что одна женщина родила инопланетянина: ребёнка – слона! У него был — хобот! А другая, вообще, забеременела от Ангела! У неё родился ребёнок, у которого на спине имелись небольшие наросты в виде сложенных крылышек! А ещё одна – дважды рожала детей – рыб, имеющих жаберные щели для дыхания – вместо носа – две дырочки, и тело, покрытое чешуёй. Но эти дети, гибриды, не долго прожили…
— Машенька, это ты читала в газете «Слухай слухи в оба уха», хотя, надо признать, пищу для ума она, несомненно, даёт! Но и верить всему, что там печатается – спаси и сохрани!.. Я это тоже читала. Доктора грешили на травы и медикаменты! По статистике сейчас всё больше рождаются детей – мутантов. Играет свою роль среда — экология, продукты, радиация, всё! Но здесь, где мы сейчас находимся, такой чистый воздух, что мне постоянно хочется зевать и кружится голова!
— Ну, конечно! Это вам не в декорациях вдыхать интеллигентную театральную пыль, да пожалуй, и мне после свинарника, эта разница очень заметна, а про Валечку и говорить нечего – как она тут носилась после Московского угара!
Ответом Марьюшке был громкий и бесстыдный смех Валентины:
— Так я ведь не знала, что вы на мне родинки в бинокль разглядываете!
— Эва! Она бегает, в чём мать родила, а нам шоры на глаза надевай? Хорошо у нас мужья такие – не соблазняются!
— Ну, это мы ещё посмотрим! — показала вновь белые зубки Валя.
— Вот мы смеёмся, а вдруг сейчас за нами какой-нибудь инопланетянин наблюдает, и уже на Валечку запал!
— Хотите, расскажу историю?.. Жила – была женщина. Был у неё муж – пьяница, и дети от него, но уже большенькие. Надоело ей всё. Сидит она как-то и думает: «Скучно… любовника, что ли завести? И стала перебирать в памяти своих знакомых – этот не подходит, другой не подходит…
Вдруг чувствует – в комнате кто-то есть! И стало ей очень хорошо! Как будто кто ухаживает за ней»! Так и пошло! Как вечер – так он у неё! А потом, будто простился он с нею. Поняла она, что больше никогда он не придёт, и ещё поняла – будто она беременна! Время идёт – никак внещне это не проявляется, а только подходит срок! И однажды, как будто по ногам тепло прошло — родила она ребёночка, — вроде, как не видит его, а чувствует! Взяла его на руки – словно, комочек какой! И стал он расти! Стали замечать за бабой – чудит, то разговаривать сама с собой примется, то по воздуху руками шарить начнёт! Работать ведь надо! Так она с этим невидимым ребёночком на работу ходит! Он ей, вроде, как иногда показываться стал – зелёненький, прозрачный, с рожками, мамой называет, но слышит это только она! А кончилось тем, что упекли бабу в сумасшедший дом!
Подогретые подобного рода историями, молодые женщины решили в полночь устроить гадания на блюдце. И занялись приготовлением к вечеру. Требовалось нарисовать карту – круг в круге. По внешнему кругу – буквы. По внутреннему – цифры. Слева – «нет». Справа – «да». Внизу карты, слева – гробик открытый. Справа – закрытый. В центре кругов – место для блюдца гадального, кверху дном перевёрнутого. Одним словом – мистика, по научному – спиритизм! Не справившись собственными силами, решили они у духов порасспросить – куда их, собственно, и каким ветром занесло! Известно, что все бабы – ведьмы! Мужики – не то! Они, скорее, за предмет схватятся, что вместе с ними тонет, чем за руку помощи из вне если, конечно, рядом бабы нет — они, шельмы, не гляди, что слабый пол, живучие, как кошки! На том сошлись мужики – держаться своих баб! Рассудив о других мирах и экспериментах, они пришли к чисто мужскому решению – принять действительность, какая она есть, и приступить к практическому её изучению и освоению! Они не исключили возможности своего нахождения на земле на необитаемом острове под воздействием какого-либо научного эксперимента, и допускали, что где-нибудь южнее, севернее или восточнее шумят большие города! Они склонны были думать и о массовой галлюцинации под гипнозом воздействующих неведомых излучений, и об искривлении пространства по временным или пространственно – параллельным координатам! Масла в огонь бесконечно подливал поднаторевший в чтении фантастической литературы муж директрисы, Атлет – Детинушка, пока, наконец, исчерпав кладезь фантастических премудростей, не изрёк: «Ребя!.. А может, мы все – шизики?» После чего женатая часть мужского коллектива отправилась проветривать запотевшие от потуг мозги, а холостая – к жёнам женатой части, проверять, чем те занимаются, и не требуется ли их развлечь в отсутствии своей половины. Так Гном, Пух и Пятачок прознали о гадании и выпросили у дам разрешения присоединиться к ним.

Глава 8. М-истерические чудеса!

…В полночь в чёрной тишине замка была зажжена дрожащей от волнения рукой Директрисы свеча! Пламя её отбросило таинственные тени собравшихся! Взгляды всех были обращены к нему, дрожащему и приковывавшему! Над ним Директриса водила блюдцем! След пламени копотью ложился на него вырисованным крестом! Подошедши к раскрытому окну и обратив в него протянутые с блюдцем руки, она зашелестела едва уловимым шёпотом призывные слова: «Дух… войдите, пожалуйста, под блюдце! Придите к нам!» — называя полностью по имени, отчеству своего недавно усопшего родственника. Трижды повторив призыв, она с большой осторожностью перенесла блюдце на рисованную карту, поставив его на раскрытый гробик, и вопросила дрожащим голосом: «Вы здесь?» — блюдце не шевельнулось.
— Кладите по два пальца с каждой руки.
Двенадцать пальцев легло на тарелочку. Ребята остались наблюдателями. Директриса повторила свой вопрос. Блюдце слегка шевельнулось. Ойкнула Валечка. Вздох ужаса и восторга вырвался у Винни. Гном запротестовал, завертелся вокруг стола: «Кто пальцами двигает. Кто?» У Директрисы и без того большие глаза. Раскрылись ещё больше. Блюдце вернулось. Валечка отдёрнула руки.
— Ставь на место! – скомандовала Директриса. – И спокойнее! Если не можешь это видеть – лучше удалиться! Или сядь – посиди!
Она вежливо заговорила с духом. Блюдце опять дёрнулось и медленно с остановками стало двигаться к центру.
— Вам трудно говорить? Что-то мешает?
Блюдце дёрнулось в сторону нарисованного «да» и застыло на месте.
— Вы хотите уйти?
Словно вздохнув, блюдце едва шевельнулось.
— Спасибо за то, что вы пришли. До свидания.
Блюдце дёрнулось в сторону рисованного зарытого гробика и встало. Каждый раз, обращаясь у духу по имени, отчеству, вежливо понуждая его к действию, медленно с остановками, они проводили его до рисованного места успокоения. Наконец, все облегчённо вздохнули и отпустили пальцы от блюдца. Со всеми предосторожностями директриса подхватила его и, поднеся к окошку, вежливо трижды попросила духа выйти из-под него.
Вернувшись к столу, она произнесла:
— Может, крест неяркий получился? Ещё покоптим… — и снова принялась водить блюдцем над пламенем.
— Кого вызывать будем?
— Какого – нибудь поэта! Слышали, говорят, Шота Руставели, таким образом, поэму с того света продиктовал?!
— А души живых вызывать можно?
— С ума сошёл? Вдруг что-нибудь случится с ним потом или с тобой?!
— Мне рассказывали, что кто-то попросил Есенина показаться на минуту, и тот согласился и возник посреди улицы, окружённый сиянием, вокруг которого черти копошились!
— Чего пугаете, дураки, и без того страшно! Может, не будем больше?
— Может, просто бумагу пожжём?
— Зачем?
— По тени узнать, что тебя ждет! Так тоже гадают!
— Давайте спросим, где мы находимся?
— А я знаю, что после подобного рода гаданий всякие барабашки и появляются!
После минуты сдерживаемых эмоций, каждый стремился разрядиться, высказать что-то по поводу и без оного. Наконец, с общего согласия, гадания продолжились. Стали по очереди вызывать духов великих писателей и поэтов, политиков и полководцев! Блюдце резво бегало от одной буквы к другой, бросая начатое на половине, если кто-то догадывался и произносил вслух слово или мысль! Блюдце явно умело думать! В его ответах был смысл! К тому же оно было не лишено чувства юмора! Его спросили о муже Директрисы. Оно стало излагать длинный список мужских имён, среди которых, правда, оказалось имя и мужа Детинушки – Атлета – Серёжа!
Если бы блюдцем водила Директриса – Лиса, по подозрениям некоторых, навряд ли, она стала себя так компрометировать! На нескромные вопросы блюдце порой не хотело отвечать, грубило или даже посылало всех куда – нибудь подальше! На вопросы «где они?» и «что с ними происходит?», оно уклончиво и расплывчато отвечало, что они в мире толи грёз, толи гроз, толи роз, что если немножко пофилософствовать, одно и то же, с какой стороны посмотреть. Один дух утверждал, что всё сон и выдумка; другой настаивал на том, что жизнь не имеет ни начала, ни конца; третий сухо констатировал: «результат эксперимента», что, впрочем, тоже не противоречило друг другу, — с какими мерками подходить!
Им-то хотелось, конечно, попроще, скажем: «…так и так, это Федя Гриф, сволочь инженерная, вас на тот свет занёс, чтобы использовать для своих эгоистических нужд!» А им вместо этого, в масштабах вселенского разума излагают, что де не конкретно Федя виноват, а никак не меньше, чем всё человечество, погрязшее в страстях, и экспериментах над себе подобными, творит злодеяния вокруг себя, самоуничтожаясь! А может, просто, не тех спрашивали, слишком интеллигентно мыслящих, философствующих умников других измерений!
На уровне представителей всего человечества, — желающих общаться не нашлось, вернулись к мелким страстям. На призыв легко и быстро откликнулся дух известного поэта тридцатых годов. Резво выбежало блюдце на середину и пробежало по буквам: «А-б-в-г-д, ё-к-л-м-н!»
— Ругается! – обронил кто-то.
Блюдце бешено начало вращаться по кругу, поражая скоростью своего вращения даже самых недоверчивых! Послышался сдержанный, но у же истерический смешок! Едва удалось, уговорит поэта вернуться на место успокоения!
— Под хмельком, наверно! – восторженно произнёс Антошка – Пятачок.
— Мамочка! — Валечка дрожала, как осиновый листочек. – Я больше не буду!
Валечку усадили между Гномом и Пятачком, и призвали дух великого прозаика, описывающего ужасы и страсти – мордасти! На все вопросы тот неторопливо, и казалось, величественно отвечал «нет» или «да». Когда ему надоело общаться с дураками, он ушёл сам, не попрощавшись.
— По – английски! — бросил Пятачок вслед и пожалел, блюдце остановилось, повернулось и стало двигаться в его сторону, и уже миновало магические круги, выехав на чистый лист бумаги…
Пятачок и Валечка застыли не дыша! Вдруг Валечка громко взвизгнула, вскочила и бросилась к двери!
— Не открывай, нельзя! – сдавленным дрогнувшим голосом произнесла Директриса.
Неожиданно в дверь постучали! В тишине это прозвучало настолько громко, что страшно стало всем! Раздался новый крик ужаса и теперь Валечка отскочила от двери, метнулась в сторону к стене!
— Не отклывайте, не отклывайте! – и без того немного картавящий Винни от волнения перестал выговаривать букву «р».
Стук повторился.
— Он уходит! – прошептала Директриса.
Она поднесла блюдце к окошку и выпустила духа на волю. За дверью было тихо.
— Теперь можно, открывайте! – разрешила она.
Только желающих что-то не нашлось! Она подошла к двери и медленно растворила её, убрав задвижку. За дверью никого не было!
— Привидение! — выдавил смешок бледный, как мел Пятачок.
Вдруг новый крик ужаса со стороны Валечки потряс присутствующих! Она бросилась к выходу! В проёме окна показалась чья-то голова – вся замотанная в чёрную материю, с оставленными щелями для глаз! Валечкин вопль подхватили и продолжили остальные! В узких дверях возникла на короткое время пробка! Вдребезги разбилось гадальное блюдце, выпавшее из вздрогнувших рук Директрисы! Гном схватил за ножку единственный стул и прикрыл отступавших, приготовившись к нападению! В комнату влез казавшийся огромного роста с могучим телосложением человек, одетый во всё чёрное и легко поднял вверх за стул Гнома! Тот выпустил стул и перегородил собой путь к Директрисе, не успевшей выбежать из комнаты!
— Благородно! Спасибо, друг! – проговорил чёрный человек и уселся на стул посреди комнаты. – Если что, знай, всегда буду рад помочь тебе! Ну, как я в роли Нинзя? – с этими словами Детинушка – Атлет размотал с головы чёрный шарф и предстал улыбающийся и довольный произведённым эффектом перед глазами своей изумлённой супруги и обрадованного таким поворотом дела Гномом, мысленно примерившего уже белые тапочки.
Град тумаков и нагоняев посыпался на мужа Нинзя от своей благоверной, нервно смеющейся и всхлипывающей одновременно. Он только подставлял широкую спину и ойкал, — пока, наконец, не схватил свою любовь огромными лапищами и не поцеловал крепко и долго в надутые губки.
В дверь заглянул вооружённый охотничьим ружьём Караваев. За его спиной возникли поэт Селёдкин и Марьюшкин Иванушка.
— Ну, что там? – донеслось издали.
— Нормалёк! Целуются! – усмехнулся Караваев.
— Да! Похищение века! Муж украл свою жену! Я даже взмок весь! Думал, драться придёться! Ё-карный бабай! – Гном закурил и спрятался в тень.
— А мне кричат: «Беги! Стреляй!» Как будто, если я сторожу и ружьё есть, так обязательно стрелять умею! Я и в тире-то по мишеням не попадаю! – начал оправдываться Селёдкин, хотя его никто ни в чём не обвинял.
— Я, признаться, тоже стрелял только в театре и кино, — промолвил Караваев и добавил, — там с моей Валечкой истерика!
— А я соли принесла! – просунулась в дверь Марьюшка, — думала, солью будем заряжать!
— Отбой тревоге! Ну, ведьмаки! Сами на себя страхов понагоняли, и мы туда же! Кликушки! Чертяки!
— Ты уж не поминай его на ночь! К нам тут кто-то стучался! — подал голос Гном.
— Это я! – откликнулся Селёдкин.
— Ты? Зачем?
— Хотел глянуть, чем это вы тут занимаетесь?
— А почему ушёл?
— Да тут кто-то заорал!
— Испугался?
— Вас хотел попугать немножко, да передумал, потом ещё за последствия отвечать. Я-то знал, что вы гадаете, жена сказала! А зачем так кричать, когда человек тихонько в дверь стучится?
— Ничего себе, попугал немножко, называется, с человеком чуть плохо не стало!
— Да я постучал не только, чтоб попугать, просто сказать хотел – там сетрёнки пришли, артистки, приколистки с маманей клоуном! Ищут братьев… по разуму! «Откуда, — говорим,- вы, девчонки?» А они в ответ: «Из лесу, вестимо!» Зовутся Рысь и Белка! Не оборотни, поди? Рыжие и конопатые, близняшки! Инопланетяшки! «А с нами, — говорят, — мамаша, счастье наше!» Не соскучишься, короче! С ними сейчас ваши молодые пионеры тусуются! Те, что драпу дали отсюда, герои! А ты, Гном, малый, ничего! Комиссаром будешь!..»
— Пойти, что ли туда, может, медалью наградят?.. – отшутился Гном.
— А шутки, всё равно, идиотские, что у одного, что у другого! Я вот блюдце разбила! А это плохо!.. Это нельзя!
— Посуда бьётся к счастью!
Директриса нагнулась подобрать осколки:
— Оно ж гадальное!.. Эй! Убери башмак! – буркнула она, и медленно подняла голову вверх.
— Извиняюсь!
Около стола стояли возникшие из «ниоткуда» два человека! Один в богатой белой одежде, другой просто в белой простыне. Тот, что в простыне, указал рукой на гадальное поле на столе и усмехнулся, сделал шаг и вдруг завыл по-волчьи: «У-у-у!» Тут же видение исчезло, будто его и не было!
Директрису затрясло! Вязкая дрожь пробирала всё тело! И даже зубы иногда постукивали друг о друга!
— Что-то мне холодно! – сказала, хрюкнув она, и провела рукой по глазам.
Мария завизжала, рассыпала соль и бросилась бежать! Вдогонку за ней припустил Иван. Послышались беспорядочные выстрелы в воздух! Это палил из ружья Караваев! Селёдкин окаменел! Муж – Нинзя подхватил теряющую сознание супругу на руки, и вынес из колдовской комнаты.
-Меня не убей! – заорал Гном, приседая.
— Мне показалось, что…
— Что?
— Что-то… оно исчезло!..
— Что?
— Это было привидение в белом, а с ним ещё какой-то дух! – подытожил трагически Селёдкин.
— М-массовая галлюцинация! – не сразу выговорил Гном. – Для одного вечера – это слишком! – он поспешил покинуть помещение.
— Это… это надо к Ангелине!.. – и Селёдкин последовал за Гномом.
Караваев внимательно осмотрел место происшествия. И вынув из кармана белейший носовой платок, вытер им что-то на полу. На платке осталось кровавое пятно:
— Ясненько… русская инженерия! — усмехнулся он и отправился восвояси.

Глава 9. Неудачная тусовка с клёвыми гёрлами.

А «юные пионеры» — Антошка Пятачок и Винни Пух уже «тусовались» с «клёвыми гёрлами» Рысью и Белкой. Последние, оставив свою мамашу доедать остатки «халявной хавки» на столе, поддавшись искушению дотянуться до неба, подались с пионерами в верхнюю беседку замка, оканчивающуюся шпилем, который, собственно, и протыкал небо насквозь!
— … таким образом, мы заберёмся на облако и прокатимся!
— Я тащусь! Во «настебал»!
— Ну! Крутой «мэн»! А ничего… цивильный «видак»!
— Хватит прикалываться!
— Лады! «Ништяк! Лови кайф»!
Так перебрасываясь незначительными фразами, они поднялись на облака.
— «Клевота»! – восхитились девочки.
— «Застопи тачку»! Всё! Вписались!
— Чего? — не понял Пух.
— Прикинь, он не врубился! – обратилась одна к другой.
— «Аскни» переводчика, Пух! «Флэт сняли»! Глуши мотор! Толкай телеги, без лапши!
— Ну что? «Динамить» будешь? «Сэйшн давай»!
Окончательно сбитый с толку Пух, наконец, выдохнул:
— Ну и «чувихи»!
И в ответ молниеносно заработал:
— Ну, чмо! Один стрём! «Кумариться» шли или как?
На эти слова в беседке и проявились знакомые привидения – одно завёрнутое в белую простыню, другое – в великолепных восточных одеяниях. То, что было в простыне – прыгало на одной ноге и скулило, ибо было ещё и босиком, и только что порезало ногу, наступив на осколок разбившегося гадального блюдца! Оторвавшись вдруг от своего занятия, оно вдруг неистово заржало…
Антошка Пятачок упал без чувств! Винни бросился бежать, споткнулся и отчаянно, с воплями покатился вниз по ступеням! Рысь и Белка громко заорали и вцепились, что было силы в духов, которые оказались, вполне, во плоти! Вцепились так сильно, что повалили их на пол беседки! Путаясь в простыне, накинутой на Саню и длинном халате – балахоне Феди, — ибо понятно, что это были они,- куча – мала визжала, ругалась, брыкалась, кусалась и каталась по полу беседки!
— Ну что? «Фачиться будем, мочалочки!? – донеслось густое ржание Сани.
— Отпусти, дурак, больно руку!
— А не ори! Тут «фуражек» нет! Чай, в питерских трубах «тусовались»?
— Ой, и ты там был?
— Ага! Мёд — пиво пил! По усам текло, а в рот не попадало! «Шнифты» напильником, чай, точишь?
— Почему это?
— Укусила больно! Вот почему!
— Сам виноват!
— За нанесение телесных повреждений!..
— Каких это?
— … ввиде следов от «шнифтов», ты мне заплатишь!
— Чем это? У меня «прайсов» нет!
— «Прайсы» здесь не в цене! Это что? – Саня сорвал ленточку с головы одной из сестрёнок. – Отдай! Это «хайратник»! – возмутилась та.
— Зачем?
— Для «понта»!
— А на шее что?
— Это «ксивник»!
— Ну? Для паспорта, что ли аль «цэ мисто для моей собачьей родословной»? Дай-ка!
— Нет! У меня там фотография! Не смотри!
— Кобель? – Саня уже содрал с её шеи кожаный шнурок с кошелёчком и извлёк маленькую фотку.
— Сука! – вырвалось у Канючи.
— Хороша, пра-а!.. на кобеля похожа… — изголялся Саня.
— Дай!
— Не лай!.. вишь, где глиста завелась, под сердцем точит, да и желудок портит! Аппетит «е»? Отвечай? Бессонница «е»? А то излечу!
— Сам глиста!
— Значит, в твоём вкусе? Рад! Ну, пусть проветрится! – с этими словами он сбросил карточку вниз.
Беленькая бумажка закружилась по воздуху.
— Ы-ы-ы!.. — завыла огорчённо – обиженно пострадавшая.
— Улетел «хипан»! – улыбнулся Саня. – А это «фенька» зачем? – Саня больно дёрнул за одинокую серёжку на ухе.
— Ну, просто так, что нельзя что ли? – всхлипнув, протянула Канюча.
— Я «балдю»! Похожи, как две капли жигулёвского пива! Вот что, ты носи свою «феньку» на правом ухе! Как тебя звать?
— Рысь!
— Ой! Как страшно! А другая, значит, на левом. Ты кто?
— Белка!
— Вот так, значит, мы вас и различать будем!
— А зачем нас различать? Нас маманя родная путает!
— Как зачем? Ты будешь моя подружка, она – его, хотя можно и без различия обойтись, если вы настаиваете!..
— Ещё чего!
— Ну, как скажите, значит, с различием… лады, девочки? Мы вас берём с собой! И вот этого мальчика тоже… — указал Саня на очухавшегося, испуганно глазевшего Антошку. – Глядишь, сынок? Гляди! Соглядатаем сделаем! Ну, ты смотри, яблоку негде упасть! Осваивают новую подлунную! Ну, народ! Сейчас я план рожу! Да здравствует операция «Куриные мозги!»
И компания растворилась в воздухе!

Глава 10. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих!

Сбивчивый рассказ Пуха о случившемся смутил тех, кто ещё не успел напугаться! Разве что Караваев с загадочной полуулыбкой поглядывал на остальных!
Обследование им, по указаниям Пуха, беседки, как он и ожидал, не принесло больших результатов, в смысле поимки или контактов с привидениями! Но им были обнаружены вещественные доказательства происшествия: золочённая пуговица, выдранная с мясом с белого атласного халата Феди, маленький пустой кошелёк – ксивник Рыськи с порванным шейным шнурком, а также, что немаловажно, следы крови на полу! Всё это вызвало у него радостное удивление и довольный смешок! Он даже потёр одну об другую ладошки рук! Впечатление было такое, что ему одному лишь известно нечто! Как вы, верно, соображаете — это, и в самом деле, было так! Пух в беседку не поднимался! Стоял внизу, вместе со всеми, на небольшой площадке замка на уровне второго этажа. Несчастная Директриса, чуть было не схватившая за ногу привидение, поминутно возвращалась к теме, что следует просить привидение покинуть замок, что его появление вызвано сеансом спиритизма и разбитым гадальным блюдцем! Караваев её не разубеждал, предпочитая держать свои знания при себе! Зато под давлением обстоятельств, стали выплёскиваться знания, нахватавшегося верхушек его, поэта – сторожа Селёдкина.
— Мне представляется, что я знаю, что с нами происходит… наши невротические симптомы – следствие внутрипсихических конфликтов и комплексов; я думаю, они уже привели нас к общему неврозу. Психоаналитическая интерпретация литературы и искусства связаны, кстати, прежде всего, механизмом преобразования энергии инстинктов в неинстинктуальные формы поведения, то есть перемещение энергии от объекта инстинктивных влечений к объектам иного рода, так сказать, трансформацию эмоций, десексуализацию их, дезагрессификацию. От инстинктов следует освобождаться, так сказать, преобразовывать их в социально – приемлемые формы! Литература и искусства являются спасителями человечества, они разряжают его эмоции, переводят их в сферу умозаключений! Искусства и литература являются катализатором развития логоса, что есть космический разум! Я думаю, чтобы спастись, нам бы следовало сейчас всем засесть за чистый лист бумаги. Он вдохновляет! Так и хочется скорее заполнить его смыслом, любовью, страданием, жизнью, душой! У меня есть с собой чистые листы бумаги и несколько ручек и карандашей. Нам просто необходимо разрядиться! Пусть каждый сам с собой поговорит наедине, пусть напишет, что его беспокоит! А потом все вместе прочтём! Я согласен быть критиком. Я уверен, что наши страхи, таким образом, пройдут! Мы совершенно утратили ориентировку во времени, месте, обстановке, пространстве! Для общего нашего состояния характерна спутанность, полная неясность, бессвязность событий, массовые галлюцинации, навязчивые мыли, действия… По-латински, безумие – ametia. Аменция может появиться во время психического заболевания! Мы все больны! У нас массовый маниакально – депрессивный психоз!
— Диагноз поставлен! Каково будет лечение, «дохтур»? – усмехаясь, откликнулся Караваев.
Не принимая игривого тона, на полном серьёзе, несколько мрачновато Селёдкин распорядился: «Выдать всем присутствующим по листу бумаги и карандашу!»
— А я бы вам прописал касторки и йода!
— А себе?
— А себе «чифира» и мёда! – однако, Караваев не стал отказываться от выданного лекарства. – Я согласен с тобой в одном: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих!», как говорил Остап Бендер, а мне довелось его сыграть на сцене родного театра! Так вот, спасение гарантирую! Я знаю то, чего не знаете вы!
И Караваев, довольный произведённым эффектом, отправился спать! Если бы мысли и руки не были заняты у всех вручённой бумагой и карандашами, вряд ли бы ему удалось так легко ускользнуть! Но муки творчества уже переполняли давно не писавших даже писем граждан! И фразочка артиста была воспринята лишь, как желание покрасоваться, а умные термины журналиста и вдохновенная речь его вызвали уважение к знаниям, и все решили поучаствовать в излечении самих себя! Тем более они ничем не рисковали и ничего не теряли, кроме невесть откуда взявшегося, в достатке времени, которого всем и всегда в своей жизни не хватало!

Глава 11. Операция «Куриные мозги». Пункт 1.
Утро островитяне провели в беспокойном сне. В полдень Селёдкин попросил принести ему на суд начатые произведения искусства. И ближе к вечеру листы были собраны. День для многих отличался болезненным недомоганием, расстроенными нервами, плохим настроением и мелкими неприятными срывами друг на друге.
Чудеса же имели продолжение вновь под вечер.
Перед общим собранием вдруг из воздуха проявились, как две капли жигулёвского, игристого пива, рыжие сетрёнки – приколистки, и под весёлую музыку «Ламбады» принялись синхронно наворачивать танец живота бёдрами и ягодицами. Рыжие кудри лохматились, то закрывали глаз, то костистое веснушчатое плечо. Через минуту возникли два знакомых привидения. Рука в простыне указала на Селёдкина.
— Псс-с! – произнесло привидение. А рыжие сестрёнки бросились к испуганной мамаше, схватив её за руки, заорали: «Мамочку нашу!», которая от неожиданности тоже начала кричать что-то вроде «Спасите!» В ту же секунду и сестрёнки, и мамочка, и Селёдкин, и оба знакомых привидения пропали с глаз долой.
Караваев бросился было к ним, но остановился и разочарованно произнёс: «Опять не успел!»
Зато оставшиеся прибывали в шоковом состоянии!
– Надо помолиться и просить привидения покинуть нас! – прошептала потрясённая Директриса и медленно начала креститься.
— Эх вы, атеисты беспросветные, сказал бы я, да погожу маленько, что дальше будет… — произнёс Караваев и вдруг… исчез. – Конечно, его заметили, о нём вспомнили, и решили убрать знающего человека от ничего не понимающего большинства, отделив «зерно проросшее»…
И здесь необходимо всем перевести дыхание – слишком много чудес сразу! Ведь и наши, оставшиеся герои, заперлись в самой маленькой комнате и держали совет – как быть дальше!

Глава 12. Куда же всё-таки пропал Караваев или Одно слово – артист!

— Олухи вы царя небесного! Дурят вас, как дуриков! Водят за нос! Мозги у вас вяленые!
— Эй ты, оратор! «Датый» или коричневый?
— Простите! — Караваев увидел вокруг себя новый пейзаж.
Представляемые слушатели отсутствовали. Зато рядом внимала его речам котла воинствующих нацистских молодчиков разбойного вида.
— Да ты не прощайся, папаша, раскрой-ка своё марксистско – ленинское нутро! Тут наци тебя услышать жаждут!
В руках шпаны позвякивали цепи и кастеты. Перекошенные злостью бритые рожи наступали на Караваева, отрезая путь к отступлению.
— Да что вы, ребятки, шуток не понимаете?
— Где ты был, воспитатель хренов, когда мы были ребятками?
— Ну, мужики… парни… хлопцы…
— Ишь, расчирикался… — цепь со свистом порезала воздух над головой Караваева.
— Да вы что, товарищи?
— «Коммуняк» вонючий!
— Граждане, да что это творится в стране моей родной! Господа! – тут Караваев принял трагическую позу и воззвал, — Господа! Господа в свидетели прошу! Создатель! Почто позволяешь твориться злодеяниям?! – и он вскричал, по-актёрски вращая глазами и производя руками ломаные театральные жесты, – пейте, мою кровь, вампиры! Рвите мои жилы, изверги! Но прежде, чем вы вкусите моей плоти, я вам покажу кузькину мать! – тут он выхватил из-за спины совсем было забытую берданку Селёдкина и начал беспорядочно палить по гнусным рожам, которые вытянулись от испуга и неожиданности.
— Шиз, братишки!
— Да это артист, ёжики!
— Атас! Валим!
Теряя цепи и браслеты, группа наци бросилась врассыпную.
— Сопляки, подонки! Мутанты, монстры, выкидаши, недочеловеки, выворотни, мать вашу! Тра-та-та-та!.. Только без аплодисментов, без рукопожатий, без рукоприкладства, без рукопашной! Тра-та-та-та! Бей бесов!
Казалось, у него, по меньшей мере, в руках пулемёт! Расстреляв все патроны, Караваев отбросил прочь ружьё, вытер рукавом пот со лба, и пошёл прямо по дороге мимо окон с закрытыми форточками и задёрнутыми занавесками.
За углом дома его ждала седая старушечка. Она перекрестила его дрожащей щёпотью и прошептала: «Храни тебя ангел – хранитель! Житья от хулиганья не стало!» — и тихонечко засеменила за угол.
— Автографы кончились! – пробормотал смущённо Караваев, и поспешил покинуть это место, меряя землю длинными шагами…
Шагов за пятьдесят ему попалась бочка с квасом. Любезная и милая торговочка, подметив липким глазом Караваева, налила ему кружку водяного кваса и обслужила вне очереди:
— В отпуску али на гастролях, товарищ артист? – Караваев в ответ неопределённо помычал.
— Да, конечно, у вас артистов – все дни воскресенья! – ответила сама себе продавчиха – не то, что мы…
— А что, очень трудно квасом торговать? – стрельнул глазами Караваев.
Подошёл хлюпкий гражданин:
— Господа, кто последний в очереди?
Господа заволновались, но определённого ответа не дали. Узрев знаменитого артиста, хлюпкий слегка нагнул плешивую голову:
— Господин артист, кино снимаете? Слышно, выстрелы были?
— Уже сняли…ну и ну! Господа – товарищи, что-то вы не знаете, как друг друга величать! А, кстати, граждане, какой сейчас год?
Очередь странно посмотрела на него.
— Ну, как же, — начал было поддерживать разговор плешивый – год великих свершений, победы демократии, свободы мысли, НЛО тоже… летают…
— Тарелочки, говоришь, летают? Значит, скоро контачить с зелёненькими будем?
Неожиданно он схватил под мышки плешивого и поднял его:
-А что же у нас тогда с цепями на людей ни с того, ни с сего бросаются?
Плешивый заболтал ножками, покраснел, как рак и попытался даже что-то ответить! Но у него получилось одно недовольное пыхтение.
— Ах ты, самоварчик, какой! Ужо, я выясню, какие вы тут чаи завариваете!
Он опустил господинка на землю; продавчиха хохотнула и, несмотря на полувозмущённое – полуодобрительное гудение очереди, закрыла бочку на замок и поспешила догнать уходящего прочь большими шагами Караваева.
-Тебе чего, красавица? Не автограф ли?
-Нет-нет. Лучше сигарету. Любкой меня зовут.
— Здоровье портишь, Любка.
— Всё равно! Скоро все помрём!
— Чушь!
— Я и детей, поэтому не завожу. Что их обрекать на страданья?
— Нет! Нельзя! У меня их трое, и девочку хочу! Жизнь должна быть и после нас!
-Не жалеешь, стало быть, свою старуху, сам-то, поди, ведь вот, в разъездах, а она там вертится… все вы, мужики, такие, своё дело сделаете, и шляетесь, шалапуталы, да ещё речи толкаете о жизни после нас! А у меня никаких перспектив. Вокруг одни алкоголики и придурки. Пошли ко мне на хату.
— Очень неожиданный вывод, Любаша!
— Тебе-то что? Ты в кино отснялся и укатил. Все бабы нормальной жизни хотят! А вместо этого – одна мотня!
— А за мной, зачем пошла?
— Интересно! Не каждый раз в наш парашный городок знаменитости приезжают!
— Тебе, значит, знаменитость моя нужна! Слава парашного городка! Грязный скандальчик! Романчик с артистом!
— А что мне терять-то? Не согласишься – ну, и плевать! Все вы, гады!
— Ого! Чего это ты ругаешься? Ты меня хочешь за красивую ножку купить, а я не смей и спросить, сколько за это на меня грязи выльют?
— А что, ножка-то всё-таки красивая? Хочется потрогать-то? Да?
— Нога, как нога! И размер великоват! Не Франция! Можно даже сказать, ножища!
— У меня высшее образование, между прочим! И в Москве я долго жила! Думаешь, дурочка провинциальная?
— Ничего я не думаю! Что ты ко мне привязалась?
— Так думай, и побыстрее, а то я передумаю! Знаю я вас! Всё равно вечером девочку искать пойдёшь…
— Правда? Ну, ты даёшь…
— Ну, и катись! Я за мужиками не бегала и не собираюсь!
— Ладно. Пошли.
Шли молча. Пришли к пятиэтажке, поднялись на третий этаж, вошли в квартиру. Она оказалась однокомнатной с маленькой кухней.
— Папа. Мама…
— Построили дом в деревне. Квартиру мне оставили. Ещё вопросы будут?
— Что ж тебе – с квартирой, и мужа не найти?
— Не в муже дело! Любви нет!
— Насколько мне известно, и без любви люди живут, и ещё лучше получается, если на то пошло!
— Врёшь! Да всё равно, что я выгадаю? Обстирывай, жрать готовь, да из командировок дожидайся, пока он по бабам шляется. Я сама себе хозяйка. Захочу – приведу. А нет – так пошёл вон!
— Всё. Вашу психологию понял. Не понимаю только, зачем ты мне всё это говоришь?
— Так… Ты же всё-таки знаменитость, не абы кто! Я вообще вам никому не верю, так о какой семье мне думать? Прошёл день – и ладно!
— К сожалению, я не тот человек, который может тебя разубедить, Люба! Могу только тебе пожелать дождаться такого человека и поверить! Ты сейчас зациклена на всём этом, попробуй изменить свою орбиту, или если хочешь, амплуа!
— Я просто свободна и без комплексов!
— Душу! Душу настрой на другую волну… не усмехайся! Начни даже с внешнего!
— Внешность? Что тебе не нравится – платье, причёска?
— Что мне нравится, вообще значения не имеет! Я не об этом вообще! Смени работу или поменяйся квартирой.
— Сейчас! Разбросаюсь! А то я от хорошей жизни с неоконченным высшим на бочке работаю! И квартирка у меня высший сорт, не смотри, что однокомнатная! Да с моими бы сразу приступ случился! Что от жиру-то беситься? Я за многим не гонюсь, своего бы не лишали!
— Да хотя бы и просто причёску смени!
— Чтоб совсем облысеть? Итак, через каждые три месяца подкрашиваюсь да перекрашиваюсь, хоть пока у меня шевелюра и подходящая!
— А главное, не смотри на всех мужиков, как на кобелей, единственно, как на средство удовлетворения кошачьих инстинктов. Извини за лекцию! В моём репертуаре она не значилась!
— Экспромт, значит! Да ладно, лажа всё! Эй, мужик, а чтой-то ты извиняешься мне будто, что хвост с переду!
— Это у вас баб хвосты! Ещё великий Гоголь утверждал, что бабы все ведьмы, подтверждение чему мы находим и у Булгакова!
— А что у меня ноги, и правда, красивые?
Караваев хотел плюнуть и уйти, но вместо этого посмотрел на ноги:
— Да.
Она снимала чулок. Кобелиные инстинкты проснулись в нём. И он помог ей его снять…
— Ты всё же влез в мою душу, и как ни странно, тем же традиционным способом! — шутила потом она.
А он, разрядившись, разморился. Лёжа в постели, пил приготовленный ему кофе, читал газеты и порол, на её взгляд, абсолютную чушь про чудесный остров и про странные приключения, творящиеся с ним, переносящие его из одной реальности в другую!
— Ты просто ужасный фантазёр! – говорила она. – Одно слово – артист! Однако пора спать!

Глава 13. Это знак!

В маленькой комнате снова зажгли три свечи и Директриса, возглавив собрание, вновь открыла спиритический сеанс обращением к духам и привидениям. Она просила у них извинения за беспокойство, а также просила оставить и не беспокоить больше их, и вернуть им их пропавших товарищей живыми или мёртвыми. Лучше, конечно, живыми! Собрание страшным шёпотом хором повторяло за ней слова:
«Заклинаю вас оставить нас в покое! — шептала она – за ней девятикратный шёпот остальных тревожил воздушные массы зала».
Она подожгла свечой бумагу в разных углах его и трижды свечой же перекрестила все четыре стены. Потом над налитой в миску водой при свечах все шёпотом повторяли за ней молитвы, оставшиеся в записях после постановки на сцене спектакля «Вий» по Гоголю. Этой молитвенной водой служительница храма искусств окропила всех присутствующих, а также дотлевающую бумагу в углах комнаты, стены и вещи, находящиеся в ней.
— Теперь надо ждать знака! – проговорила она.
Все, молча, сидели вокруг стола при догорающих свечах. За окном светало. Наконец, беспокойный сон сморил компанию. То один, то другой из неё вдруг просыпался и будил соседа. Но никому так и не удалось заметить, каким образом утром на столе появились исчезнувшие собрания сочинений, правленые кем-то, между прочим, красным с кратким последующим резюме.
— Это знак! – горячо воскликнула жрица искусства.

Глава 14. Дебаты о дебютах.

Листок был весь испещрён рисунками индейцев, а также копьями, перьями, дротиками, ружьями, черепами, змеями, амулетами и витиеватыми завитками. Поверх всего – этого красными чернилами было начертано: «Чингачгук, великой милостью нашей, назначается душехранителем у Солнца Вселенной и Звезды Мира великого шаха Грифонии Феодора!
Прочитали надпись, переглянулись.
— Чьё добро? – спросила жрица – Директриса.
— Моё! – потупившись, встал Гном.
— Вы отныне Чингачгук…
Второй лист был покрыт мелкими убористыми аккуратными строчками: «Когда я был маленьким, я слушался папу и маму. Когда я служил в армии – я слушался командира. Когда пришёл – слушался начальника на работе. Я долго кружил по лесу, а потом с людьми вышел к людям. Я никогда не убивал. К счастью, не случилось. Но видел замученных убитых наших солдат. И был готов стрелять по чужим. Мне нравилась одна девчонка. Странно, что я её поцеловал только раз, когда уходил в армию. А там нам кричали с другой стороны реки злые слова. Я не хочу их помнить, но в ответ мы иногда давали очередь из автомата. Не хочу помнить, думать об этом. Не хочу. Не могу. Не хочу. Не хочу. Не хочу».
На этом рассказ Романа – а это было его писание – закончился. Листок был мятый. Маленькую повесть о себе Роман писал без точек и запятых. С трудом выбрасывая из себя каждое слово, такое незатейливое, не броское, но глубоко прочувствованное. И дойдя до скрытой боли в своём сердце, умолк, не в силах выразить словами тоску и отчаяние от жестокости виденного им. Тогда и стала его рука, прервав ход мыслей, будто хлестая лист бумаги, наказывая его за несовершенство мира, выводить бесконечно мучительное слово «не хочу», не способное, однако, облегчить душевное страдание. Вдруг остановилась от бессмысленности своего действия. Смяла рукопись, и уже было зажгла спичку, чтобы сжечь, как её остановила рука критика. Она осторожно, но настойчиво разжала кулак, готовый не пером, но действием продолжить заключительный вывод, бережно разгладила дрожащий листочек и присоединила его к своим собратьям, несущим частицу человеческого духа. Тогда критик сумел убедить Романа, что его личное – это не только личное, а его сдержанные путаные строки имеют более смысла, и более достойны человека, нежели иная остросюжетная фальсификация действительности! Но теперь Роман вновь возвращённый памятью к пределу, за которым терялся смысл жизни, сидел, закрыв лицо руками, тяжело опираясь локтями в колени. Внимательный глаз директрисы вычислил автора среди других писателей.
— Тебе плохо? Воды?
Глаза всех обернулись к Роману. Почувствовав себя виновником паузы, он глубоким вздохом сбросил с себя задумчивость: «Покрепче бы чего-нибудь…» — и грустно улыбнулся, пересилив себя.
— Это можно! – награждённый неким неизвестным всемогущим властелином чином душехранителя, Гном Чингачгук чувствовал себя не в своей тарелке, и с радостью выскочил исполнять поручение, которое ему никто не поручал, бросив на прощание, — я за шипучкой!
— А что они кричали? – вдруг повис в воздухе вопрос.
— Не буду говорить. – Ответил Роман.
— Ну, скажи! Жалко что ли… — повторили настойчиво из круга собравшихся.
Рома молчал. К нему на выручку неожиданно пришла Юлюшка:
— Ну, что вы, в самом деле? Человек об этом не хочет вспоминать!
— Что в Афгане с русскими военнопленными делали?.. мне брат как-то сказал… — неохотно вставил Винни.
— Что?
— Что – что! Кожу с живых сдирали!.. больше не надо рассказывать? – вспылил Винни.
— А ты какого-то привидения испугался!
— Эх, попадись оно мне сейчас, это привидение, я бы ему… не знаю, что сделал…
— А-а! Ну, подумай! – одобрил Иван.
— Хотите знать, что здесь красным написано? – вмешалась Директриса.
— Ну!
И она прочитала: «Ах ты, сын полка! В генералы метишь! Великий шах Грифонии желает лицезреть тебя своим визирем! Поздравляю, мальчик! Умеешь внушать! Впредь будь таким же послушным!
— Это просто невозможно! Я знаю своего мужа! Он не мог написать такую галиматью! Как можно глумиться над этим! Ребята ведь не по своей воле в Афган шли!
— Почему же? Были и добровольцы…
— Ну, знаете ли!.. Значит, пропаганда хорошо работала!
— Афган – ответственный плацдарм! Границы наши держал от душманов! Лучше воевать на чужой территории, чем на своей! Тут же политика! В США по всему миру интересы страны и безопасности, а что у нас своих интересов нет?..
— От национализма недалеко и до фашизма…
— Договорились! Давайте теперь в свою страну всю «чужестрань» с их традициями, интересами, верой, твою мать, тащить… а своё на свалки истории! А за них хоть лоб расшибить! Мало на нас Запад помоев льёт, мы ещё и сами себя перед ним распяливать начнём! Давай в нос и уши!..»
Бумажка пошла по рукам. Теперь в детективы вызвался Атлет Детинушка. Он посмотрел на бумажку через лупу, помял, понюхал и выдал суждение: «Пьяный писал или сумасшедший!»
— Я знаю единственного человека, которому мог бы принадлежать этот слог, но его среди нас нет… — раздумчиво проговорил Роман.
— Кто это?
— Этот человек способен на всё, чтобы угодить себе! В какой-то степени он невменяемый, но далеко не дурак!
— Это что, идиотский розыгрыш?!
— Кто же нас водит за нос?
— Кто-то из нас!
— Или привидения?
— Читайте дальше! Он выдаст себя!
— А дальше, извиняясь, нарисована голая женщина! – произнесла Директриса с оттенком лёгкого презрения, выискивая глазами автора.
— Ну, не совсем голая! – парировал с места Иванушка, и тут же схлопотал подзатыльник от своей супружницы.
— Ну да, конечно! На плечах – лиса!
— И на ногах — туфли! Всё, на что мужниной зарплаты хватило, не пивши, ни евши, за квартиру не плативши! – дополнил творец.
— Обормот!
— Не обормот, а шутник! – наставительным тоном защитился создатель ню- произведения от своей супружницы.
— Есть рецензия?
— Есть. – Вздохнула Лиса.
— И какая?
— Непристойная.
— Листочек заскользил по рукам любопытных нахалов и любознательных скромниц. В продолжении к рисунку красными чернилами в интересном месте была нарисована морковка. За ней ряд других морковок, разных по форме и величине. Внизу красовалась надпись: «Моя любовь – моя морковь!» — и краткое резюме: «В крольчатник».
— Просто паскудство! – вынесли суждение дамы.
— Почему Рафаэлю можно было рисовать голых баб…
— Обнажённых женщин! – поправила Марьюшка.
— А мне обнажённых – нельзя?
— Голых!
— Я нарисовал очень даже интеллигентно, в лисах, — а вот, кто дополнил – тот и пакостник! Из Микеланджело тоже можно, при желании, свинство сделать! – защищался приговорённый.
— Ну да! Есть голый зад, а есть – обнажённые ягодицы! – засмеялась Валечка. – Если бы Караваев был здесь, он ни за что бы, не дал прочитать всем то, что написала я! Где он?
— А чтобы он сделал?
— Он разорвал бы в клочья и то, что я написала, и меня саму!
— Какой кровожадный, как Отелло!
— Он очень боится, что подумают о нём люди!
— Тогда давайте прочтём, пока его нет!
— А я не боюсь, что подумают обо мне! Я просто могу с трибуны в микрофон повторить всё то, что написала о нём!..
— С трибуны в микрофон? В выключенный и шёпотом, когда вокруг – никого!
— Ничуть! Но он бы после этого меня упёк в сумасшедший дом!
— Тут, кажется, не только ваше признание. Читать?
— Конечно! Все уже просто на изжоге! Что может написать хорошенькая любовница?
— Любовница от слова любовь, между прочим!
— А что, кто-то хочет на её место?
— Да тише уже! Читайте!
— «Они одеты во всё чёрное и немного драное…»
— Во всё драное, и немного грязное… ха-ха!
— Давайте без реплик!
— Не надо читать! Я передумал! – поднялся Винни. – Я это писал под впечатлением случившегося! И это несущественно!
— Я думал, мы читаем письмо Татьяны Лариной к Евгению Онегину! У вас в этом стиле признание, Валентина?.. – полюбопытствовал Иванушка.
— Тебе, прямо, невтерпёж! – откликнулась ревниво Марьюшка.
— Братан! Давай всё читать! – положил крепкую широкую ладошку на плечо Винни Роман.
— Р-Рома хор-роший! – прокартавил Пух, и усевшись на место, заткнул пальцами уши. – Читайте быстрей, покуда я не слышу!
— Ну, иди тогда, поторопи Гнома! Что он там копается со своей шипучкой…
— Выбрать не может, какого взять…
— Т-точно, п-пойду! – когда Винни волновался, он начинал немного заикаться.
Только закрылась за его спиной дверь, Директриса продолжила чтение: «…чёрные узкие брюки, чёрные на выпуск рубахи, поверх которых чёрные вязаные жилетки. Рыжие, кудрявые, ниже плеч, прекрасные волосы поддерживаются только чёрными ленточками на лбу. Всё в них дышит свободой и любовью к воле. Это нездешние существа, не земные! Инопланетянки! Огненные богатые волосы и дикие неукротимые зелёные дерзкие глазища! Носы немного вздёрнутые вверх! Да, они откровенно курносые! Но это придаёт им насмешливый вид, и кажется, для них нет ничего такого, чтобы могло повергнуть их в уныние! Для них нет ничего невозможного! Энергия, жизнь бьёт в них ключом, выливаясь через край!..»
— Ну, ясно, что за Бахчисарайский фонтан! Это же сестрёнки – артистки рыжие, что пропали! Что-то Гнома долго нет! Как бы чего… — Иван прервал свою речь.- Читай красную реплику!
— Тут ещё его: «Они странно изъясняются между собой, но я бы научил её русскому языку, только не знаю, которую из них! Они, совершенно, похожие! Они совершенны!» А вот приписка: «Учить языку их буду я, Великий султан Адальби Дон Март! А ты пойдёшь коровам хвосты крутить! Пятак за тобой присмотрит! Хай!»
— Надо бы за ними сходить! – Настороженно вслушиваясь в тишину, изрёк Иван. – А то сказка про осла получается, что с тем, что с другим!
— Как это?
— А вот как! Стоит осёл посреди двух копен и не знает, с какой начать! Так от голода и сдох!
— Уйдёшь, и тоже пропадёшь! Уж пойдём тогда вдвоём! – откликнулся Детинушка.
— Мы без вас не останемся! Мой муж пропал! И Караваев с ружьём пропал!- решительно высказалась Юлюшка.
— Тогда придётся идти всем вместе!
И процессия, возглавляемая Иваном и Детиной – Атлетом двинулась в подвал, куда раньше ушёл Гном добывать «шипучку». А следом за ним и Винни.
— А с какой копны надо было всё-таки начать? – уточнил Детинушка.
— С жирафа! – откликнулась его благоверная.
— И вдруг тишину прорезал резкий, колючий и раскатистый смешок, и неприятно отозвался в душе каждого! Мальчонка Дионисий прижался к мамаше Марьюшке, а Лялька подняла рёв на руках у Юлюшки.
Между тем, блаженная Ангелина с компанией не пошла, а осталась одна в комнате…

Глава 15. Пустите Золушку на бал!

А было так. С утра, начитавшись опять газет, Караваев почувствовал себя дурно.
— Ёлки – палки! – то и дело восклицал он. – Пока меня не было – мир сошёл с ума!
— Мой Бог! – стонала соблазнительница. – Мир никогда не был разумным! Всегда где-нибудь лилась кровь, и шли войны! Но все замечают это, когда непосредственно тычется в нос! Не отвернёшься! Глядя на тебя, можно подумать, что ты, по меньшей мере, президент страны!
— Я был в отсутствии… два дня! И вот – гражданская война, инфляция, безработица! Революция! Фантастика! Страшный сон!
— Это, чтобы строить нужны годы, а развалить всё можно в два счёта! Чунга – чанга! Ты будто только народился… ну, конечно – конечно!.. Чудо – остров! Чудо – остров! Жить на нём легко и просто!.. Видишь, как важно, чтобы все были на своих местах вовремя, а не летали в эмпирических странах. Вы что тоже, как футболисты, какой-нибудь допинг принимаете, чтобы свой псих наружу выпустить? Ты смотри, не начни ещё кому-нибудь рассказывать про свой остров, а то в психушку загремишь!
— Всё! Хватит! Еду в Москву!
— Виват!
-Что?
— Привет, говорю!
— Чао, крошка!
— Гудбай, бэббик! Только прежде со мной рассчитайся!
Караваев открыл рот, а потом бумажник. Именно в этой последовательности.
— Убери-ка свои рваные чирики! Пожалуй, на кружку с квасом тебе ещё хватит, но на билет до Москвы – уже нет!
— Чего ты хочешь? Ты же сама меня затащила к себе!
— Об этом история умалчивает! У меня, возможно, другая версия! Но прочтите, сэр! – и она протянула ему газету с подчёркнутым красным фломастером объявлением: «Дамы и господа! Продюсерская фильма «Эльба – Росс» приглашает Вас на «Ночной Благотворительный Сатанинский Бал Полнолуния»! В программе: «Профессор Волан – сеанс чёрной магии». «Денежный дождь». «Полёты на воздушном шаре». «Эротические представления». «Шоу – парад диктаторов». «Шабаш ведьм, вурдалаков и прочей нечисти». «Полуночная вакханалия». «Море Шампанского». «Сатанинский фейерверк». – Всё по Булгакову! Место действия – Сад Эрмитажа. Съезд гостей в двадцать два ноль- ноль. Вход – тридцать долларов США или две тысячи рублей. Ужин в ресторане – сто шестьдесят долларов или десять тысяч рублей. Цена билета лотереи – восемьдесят долларов или пять тысяч рублей».
— Ну?
Караваев перевёл дух:
— Я не совсем понимаю, что ты от меня хочешь?..
— Протекцию! Такой шушеры, как ты, там, наверняка, будет «пруд пруди»! Ты же артист – сможешь пройти без билета!
— С твоими талантами… — усмехнулся Караваев, — ты первая прорвёшься! Вас, мадам, вполне может ангажировать на этот вечер фарца, пардон, предприниматели! Вполне возможно, даже останешься в прибыли! Бабочка!
— Какие вы все отвратительные, мужик! До этого – возвышенные речи, проповеди, а после этого – одна пошлятина!
— Я чувствую себя совращённым дурнем! – Караваев помычал себе под нос. – Всё это выглядит весьма подозрительно… и нам не по пути! Вам – в Ленинград! Мне – в Москву!
— Ну, ладно, выпьем! – смягчилась она.
И они выпили. И ещё выпили, потому что дамочка вызвалась купить ему билет до Москвы. А потом добавили, потому что она тоже решила поехать в Москву за шмотками.
К полудню Караваев был хорошенький! А у Бабочки в сумочке лежали два билета, правда, не до Москвы, а до Питера! Ибо она решила действовать наверняка, и вообразила, что такую жар – птицу, как он, грешно не пустить на бал! И в душе лелеяла свой счастливый шанс: « Он стоит нескольких десятков долларов! Пустите Золушку на бал!»

Глава 16. О том, как жар – птица превратилась в ощипанного петуха, а Золушка скурвилась.

После сильного перепоя Караваев полдороги отсыпался, четверть – доставал других пассажиров анекдотами, вершиной которых был анекдот о попе: «Шли два мальчика. Летела над ними птичка, какнула и попала на одного из мальчиков. А другой – он был очень воспитанный, — достаёт из кармана пипифакс, протягивает и говорит: «На – вытри!» А тот ему в ответ: «Чего вытирать – то? Попа-то улетела!»
Восьмую часть пути громко грезил о волшебном острове, принимавшемся всеми лишь за хмельную болтовню не протрезвевшей знаменитости, которая дискредитировала себя во всю, что значит, портила свою репутацию. Да полно, возможно, это был лишь двойник знаменитого артиста?!
И лишь самый малый остаток пути заставил Караваева забеспокоиться – знакомые станции отсутствовали! Больших трудов стоило Бабочке поднакачивать его огненным горючим. Он на него уже не мог смотреть! Зато вокруг них сбилась нелицеприятная шалавка, поддакивающая и гудящая, кто во что горазд! В сопровождении этакого почётного эскорта, они и вывалились ввечеру на освещённую платформу града Петрова. Эскорт – публика постепенно рассосалась. И… ах, как стал он досаждать Бабочке – то ему через каждые пять минут клозет подавай, то такси! В голове его всё смешалось, и самого сильно мутило. Она уже пожалела, что потащила его за собой! На жар – птицу он сейчас похож не был, скорее на ощипанного петуха! Дотащились до городского сквера. Она усадила его на скамейку. Ему вздумалось корить её за обман. И он это делал громко, не стесняясь, при этом скверно ругался! Ей пришлось отсесть на соседнюю скамейку. Она наштукатурилась и вдруг с удивлением обнаружила терпеливо выжидающего около неё клиента, протягивающего ей зелёную бумажку, монотонно работающего челюстями. Взгляд был достаточно красноречив, чтобы выразить всё коротко и ясно, и без излишеств и глупостей! Для полноты картины, он выудил из карманов связку ключей и потряс ими перед своим массивным, топорщившимся из-под фирмовых штанов животом.
«Эх, была – ни была!» — подумала Бабочка. – «Авось, раскручу на бал! Чем чёрт не шутит!..» — и встала, расплывшись в улыбке, победно глянула в сторону Караваева, достала сигарету. Её новый кавалер дал ей прикурить от пятьсот рублёвой бумажки и бросил её догорать на скамейку с Караваевым.
— Свинья! – процедил сквозь зубы тот.
— Поблюй! Легче станет! – сочувственно посоветовал Караваеву не старый мужик в спецовке, подметающий дорожки, наблюдавший эту сцену, поспешивший притушить горящую бумажку. – Твоя-то… скурвилась! Здесь чечня снимает! Ты лучше не встревай! Мафия! Путана! – и многозначительно смачно сплюнул. Караваева, действительно, сорвало, и стало немного легче.

Глава 17. Рождение чёрного – пречёрного плана.

Но голова сильно болела, и невозможно было подумать о том, что следовало бы сейчас предпринять. Больше всего хотелось, чтобы всё само собой развеялось, как мираж или кошмарный сон. Сидеть дальше тоже не имело смысла, и он побрёл наугад. Всё пестрело объявлениями о предстоящем нынешней ночью – Бале Сатаны!
— Ёлки – палки! Третье пришествие! Чёрт возьми! – выругался Караваев и понял, что стоит перед входом театра «Эрмитаж». Следующим естественным шагом было туда войти, что он и сделал. Разумеется, с чёрного входа. С этого момента всё в этом злоключении будет окрашено в чёрный цвет – магический и траурный!
После некоторых пререканий с вахтёром, Караваев оказался в кабинете главрежа Левитина, который уже собрался покинуть его. После вопрошающей продолжительной паузы, Левитин, его признал:
— Знаменитый коллега из столицы? Чем обязан? Однако выглядите неважно!..
— Хуже некуда! Простите за бесцеремонное вторжение, коллега! Хотелось бы узнать насчёт предстоящего представления. Кого на него приглашают?
Град упрёков и негодования посыпался на голову Караваева.
— И это звезда советского экрана! В ногах у кучки авантюристов! Жаждет приглашения на бал! Позор! Являетесь в пьяном виде за бесплатным билетиком! Так знайте – мы в этой помойке не участвуем! Подобные балы проводились в Америке в тридцатых годах. На них съезжались люди с сомнительной репутацией, у которых водились деньжата. Уже выстроились «Волги», «Мерседесы», «Вольвы» на километр от парка. Эти посланцы дьявола уже были здесь! Знаете, что предлагали? Деньги и покровительство в обмен на здание театра в эту ночь! Знаете, что я им сказал? Пошли вон, дураки!
— «Женитьба» Гоголь. – Защитился Караваев, наконец.
-Что – что?
— Так Агафья Тихоновна женихам отказала.
Режиссёр засмеялся и резко оборвал смех:
— Только это не каприз, а два полюса – небо и земля, добро и зло, чёрное и белое! Вы, может, жених и получше, и знаете в отличии от них, кто такой Булгаков, но и вам, коллега, скажу тоже! Как это недостойно вас – пресмыкаться ради сатанинской ласки!
— Тпрру! – дохнул с заговорщическим видом винными парами Караваев прямо в лицо главрежу. – Пардон! Готов представить себя на заклание ради нравственных устоев цивилизации! Жених с капустой не нужен? Берите жениха с мозгами и сколько – нибудь имеющейся мускулатурой! Мои мышцы, жир, кости и мозги со всеми своими имеющимися в наличии извилинами в вашем полном распоряжении, также и мои потроха со всеми имеющимися в наличии сердцем, почками и душою! Что называется – я вам всё отдаю – плоть и душу мою! Что ещё можно желать и требовать лучшего!.. Да, плюньте вы на то, что я пьян! Скоро я буду, как стёклышко! Отпраздновать своё возвращение на Родину не столь большой грех!
— Вы только что с гастролей? Америка, Англия, Германия? — на некоторое время опешившего главрежа взяла оторопь. А Караваев, беря инициативу в свои руки, продолжал. – План «намба уан»! Единственный и неповторимый! Код «Чёрный кот»… У Булгакова кто?..
— Бегемот.
— «Я-я»! Пункт «айн»: тушим свет и гасим свечи. Пункт «цвайн»: валим ношу мне на плечи. Пункт «драй»: закрываем на замок театральный теремок. Пункт «фир»: выползаем из дверей в слабом свете фонарей. Пункт «фюнф»: всё отснято. Пункт «зекс» — бей гадов! – И он снова заговорщически подмигнул глазом.
— Не понял… — нахмурился главреж, боясь ошибиться или поверить…
— Тогда сноска, «PS», что значит, — продолжение следует! «Их бин хойтэ орднэр! Я-я!» — типа я сегодня дежурный! И «зибэн, ахт, нойн, сэн» — в чёрную – чёрную полночь я лично одетый в чёрный – чёрный костюм чёрного – чёрного кота выползаю с чёрного – чёрного входа из чёрных – чёрных дверей тёмного молчаливого и чёрного театра, который в чёрных – чёрных развлечениях чёрных – чёрных чертей не участвует, поскольку…
-… главреж сказал чёрным – чёрным посланцам чёрных – чёрных королей, предлагавшим ему чёрный– чёрный «нал» и чёрное – чёрное покровительство в обмен на здание театра в чёрную – чёрную ночь чёрного – пречёрного полнолуния: «Пошли вон, чёрные – пречёрные, дураки!» — закончили они уже хором.
— А душой батенька и потрохами всё-таки не очень разбрасывайтесь! Вы нам живой нужны будете! Сам Бог вас нам послал! Из нормальных людей, знаете ли, «айн, цвайн, драй» — и обчёлся, не каждый туда ночью сунуться захочет! «Вышел зайчик погулять!» Вы уж поосторожнее! Корреспондентом прикиньтесь!
— Зайчиком. Котом Бегемотом.
— Всё-таки с Германии… аппаратуру опять же берегите! Надо бы вам в помощь человечка дать! А кого?..
Ещё через три часа протрезвления и бурного обсуждения чёрного – пречёрного плана, Караваев поимел возможность дозвониться прямо из здания театра «Эрмитаж» до своей супруги в Москву и получить на свою голову – град чёрной брани и упрёков в свой адрес, а под занавес ему ещё пришлось и успокаивать свою рыдающую половину, находящуюся на грани истерики ввиду его исчезновения, словно все нелестные замечания и названия выслушивала она, а не он, несчастный страдалец и борец за справедливость, творец чёрного плана!

Глава 18. Голая правда.

Мятежный театр готовил к выходу Караваева и молодых, рвущихся в бой, зашедших по случаю журналистов Володьку Чернова и Юрку Феклистова. Известно, эти бумажные мыши всё всегда пронюхают, и во всё сунут свой нос. Молодые и отважные они ещё не уподобились серому большинству корабельных крыс, почувствовавших течь! Жалко было бы, если они вдруг попались в мышеловку! Володьке надели парик, сверху каску, подаренную театру шахтёрами Донбасса, закутали в крылатку и повесили на грудь табличку: «Тихо, идёт репетиция!» Юрке надвинули на лоб широкополую шляпу; обмотали до носа шею широким и длинным шарфом; а поверх чёрного плаща повесили ящик с вращающейся ручкой, должный изображать кинокамеру, внутри которого находились фотоаппарат с дополнительной кассетой, пачка крепких кубинских сигарет, фляжка горячительного, и пакет «завтрак туриста» с парой бутербродов, яйцами и ломтиками колбасного сыра. При нужде в ящике можно было перезарядить кассету фотоаппарата. Караваев облачился в костюм чёрного кота и тут же поспешил представиться: «Кот Бегемот, МУР — (Московский уголовный розыск) – мяу!» В таком виде их и выпустили в сад!
Поначалу никто не обратил на них внимания. Там было много странного. По саду шлялись Сталин под ручку с Карлом Марксом, два Ленина и один Гитлер, двойники разумеется. И почему-то двойник премьер – министра, московского правительства Лужкова.
Недолго думая, новоявленный Кот Бегемот подкрался сзади и как хлопнет лже – Лужкова по плечу! Тут ему как дали в бок!.. Что от нечего сказать, он даже мяукнул. Оказалось, что премьер настоящий! Тут операция «Чёрный кот» была близка к провалу, но на счастье, разоблачили только Бегемота! И поскольку, им оказался тоже премьер – знаменитый артист театра и кино, то отделался он только лёгкой оплеухой, от которой сел прямо на завизжавшего от негодования небольшого медведя, почти ребёнка, находившегося позади него на толстом поводке в обществе своего старшего товарища. К счастью, старший в это время играл в футбол! Ребята с тяжёлыми челюстями, в кожаных куртках, пинали медведю кусок грязной доски, а медведь с отвращением её отфутболивал. Рядом деловито ходили фашисты с собаками. Поднявшись на две конечности, Кот Бегемот виновато взглянул на сотоварищей.
— Что, ещё не протрезвел? – недовольно буркнул из-под шляпы и шарфа, закрывавших лицо, Юрка – фотограф.
— Профессор! Я всё помню… «айн, цвайн, драй, фир, фюнф, зекс, зибэн, ахт, нойн, сэн – бей гадов!» — словно выругался на немецком Караваев.
На слишком эмоциональный голос артиста обернулся фашист и выпустил по земле, рядом с ними, очередь из автомата. Как по команде группа лазутчиков залегла.
— Хэндэ хох! – раздалось над ними, и рядом упала сплюнутая сигарета.
Тут Кот Бегемот – благо его костюм позволил ему это – перекатился через бок, и резко кинулся к кустам, из которых тот час же послышалось: «Мать вашу! Мне бы сюда мою берданочку!» Поднялись в рост Володька с Юркой, который сразу же приставил ящичек к щели между шляпой и шарфом и закрутил ручкой. Володька гордо выпятил грудь вперёд, словно на табличке было написано не «Тише, идёт репетиция!», а по меньшей мере – «Зоя – партизанка». Вокруг них уже собиралась кучка любопытствующих. Фашисты с собаками окружили куст, из которого позорно был извлечён Кот Бегемот. Операция явно терпела крах! Перехватив лазутчиков, фашисты не придумали ничего лучшего, как погнать компанию по аллее под взглядами автоматов, иногда тыкая захваченных в спины прикладами и подбадривая возгласами: «Руссиш швайн, партизан пиф – паф! Шнель!» — на чём их словарный запас немецких фраз, видимо, исчерпался! Под одобрительные возгласы и улюлюканье встречной нечисти, их довели до стены мятежного театра и, поставив к стенке, устроили трескотню автоматами.
— Падаем! – скомандовал мессир Юрка и первым повалился лицом в землю, героически закрывая собой чёрный ящик.
Володька предпочёл упасть лицом в небо. Кот Бегемот разыграл жуткую трагедию, представив, что ему сначала перебили лапы, живот, грудь, и умирая, ещё подрыгал ногами, под конец выпустив из себя идиотский кошачий вопль!
Эта сцена понравилась фашистам. Они заржали. Один из них подошёл к талантливому Бегемоту и со всего маху пнул ему сапогом в живот. Кот мяукнул и, опасаясь повторения, произнёс: «Да умер я! Покойник! Труп! Сейчас разлагаться начну!» Фрицы заржали. Снова произошло опознание известного комика и героя экрана.
— А разлагается – то спиртягой, гад! – потянул носом один, что мгновенно послужило поводом отправиться к буфетам от А.Ф. Сокова, где торговали шампанским по пятьсот рублей за бутылку.
Однако прежде чем покинуть условно расстрелянных, тут же у стены половина фрицев чинно в ряд справили малую нужду. А один шутник попытался попасть струёй на табличку «Репетиция…», но табличка вместе со своим обладателем увернулась. Злой и красный Володька сидел на земле, готовый начать драку при следующем выпаде негодяев! Было по- настоящему страшно, что могут застрелить или убить другим каким – нибудь способом! Но диктовать своё начинали подавленное чувство собственного достоинства и отчаяние.
— Мертвецы оживают! – хохотнул кто-то.
— А ночь нынче такая… сатанинская! — откликнулся сквозь зубы Володька.
— Молчи! Собак спустят! – прошептал Юрка.
— А ты что не оживаешь, мертвяк поганый? Что у тебя в ящике?
И двое дюжих «прессов» принялись выворачивать ящик у вцепившегося в него мёртвой хваткой фотографа.
— Как вы смеете так обращаться с мессиром? – вспылил Володька.
— Молчи, Коровьев, чёрт с ним! – откликнулся Юрка, оценив ситуацию, и разжал руки.
Ящик был выпотрошен. Сигареты, фляга и бутерброды разошлись по карманам немецких шинелей. Ещё не отснятая плёнка из фотоаппарата была засвечена. Подкравшийся на четвереньках к потрошителям Кот получил затрещину и теперь сидел в стороне и выкрикивал: «Починяю примусы! Никого не трогаю!»
Чёрный ящик поставили на землю и прыгнули на него. Теперь он смотрел на белый свет крашеными фанерными щепками. Разряженный фотоаппарат был брошен к ногам мессира Юрки.
…Фашисты с собаками, довольные добычей, удалялись, мельтеша ядовитыми спинами. На сцену разграбления молчаливо взирала задумчивая девушка, держащая на руке хищную птицу. Но вот и она повернулась и ушла, дыша неведомым своим…
— Как вам это нравится, мессир? – спросил Коровьев, то де Володька.
— Не хватает карликов и женщины с бородой! – откликнулся Бегемот.
— Слава Богу! Фотоаппарат цел! – вздохнул Юрка, и тут же вспылил в сторону Караваева. – Всё из-за тебя, пьяная обезьяна!
— Ребята, давайте жить дружно! – позаимствовал у кота Леопольда репертуар Бегемот и вынул из-за пазухи целёхонькую кассету к фотоаппарату, которую стянул у потрошителей, когда получил ещё одну затрещину к имеющейся уже оплеухе.
— Живём!
— Говорят же, в одно место все деньги не складывай!
— А вот и Маргарита! А я-то всё время думал, чего нам не хватает!? – обронил названый Коровьев.
К ребятам приближалась девица навеселе с возбуждённым взглядом, соблазнительница Караваева, смазливая торговочка пивом – квасом.
— Эка хватил! До Маргариты ей ср-р… шут с ней! На Геллу потянет, с пивком и квасом… — усмехнулся своим мыслям Караваев. – Перенесла ж меня сюда, нечистая!
— Что, мальчики, подмочили вашу репутацию?
— И не репутацию, а репетицию, и на ту мочи не хватило! – пробурчал Володька, с которого тут же спала вся бравада, как только он понял, что девочка чего-то видела из их позора.
— Благодарите Бога, легко отделались! Я лично не уверена, что автоматы у них заряжены холостыми!
— Всё, отвали! Мы женатые! – съязвил Караваев.
— Кот! По-моему, вам следует быть более любезным с дамами! Мадам! Мессир Воланд! Этот грубиян – Кот Бегемот, можете не обращать на него внимания! И Коровьев. Так сказать, моя свита. – Володька смолчал. Караваев сплюнул. – Не желаете карточку на память? Может, вам будет угодно присоединиться к нашей мифической тройке в качестве Геллы?
— С них нечего взять кроме бутербродов, и те уже фашисты съели!
— Мальчики, я бы присоединилась хоть и голой, только холодновато, и меня, так сказать, уже сняли. Я удрала. Увидела, как вашего Кота – придурка расстреливать ведут; ещё суток не прошло, как я к нему неровно дышала! Я думала — этот мыльный пузырь раньше лопнет! Однако, вот, морда — кирпичом и всё нипочём! Даже не признаётся!
— Да! Я тварь неблагодарная! А втянула во всю эту историю меня ты! Я бы уже давно был дома и пил чай со сливками! – взорвался Караваев.
— А, котяра масляный, сливки любит! А я сейчас наглоталась шампанского «Абрау Дюрсо». Искандер поливал им дорожки парка, чтобы пыль оседала на влажную землю, а не на мой белый костюм. Слышали шутку про знакомого, который не пришёл на мероприятие, на которое собралась половина города? На вопрос «почему» знакомый ответил, что живёт в другой половине. В нищей? Да, ты! – и она пьяно рассмеялась. – А мы… мы салютовали пробками от шампанского своему благодетелю!
Караваеву стало так противно, что он, не сдержавшись, толкнул её: «Вы, чокнутые свинки! Вы не понимаете, что вас ангажируют на праздничный ужин, но не за стол, а на стол! В меню, которое сожрут, проставлены ваши инициалы!»
Она непременно бы упала, если бы Коровьев её не поддержал, неодобрительно глянув на Караваева.
— Ох, как по-джентельменски! – не понятно, кого именно, она имела в виду. – Ну, я пойду, а то — как бы, моё место не заняли! Баб много, то де свинок! Кажется, согнали всех работниц эротических театров и домов моделей, эскортов сопровождения, и наверняка, ударниц дорожного сервиса. Но Искандерчику моему нравится, что я не профессионал, а любитель – первачок. – И она отправилась нетвёрдыми шагами прочь. – Может, ещё встретимся! Мы с Искандерчиком в ресторан собирались! Я рада, что тебя не расстреляли!
— Кажется, этим визитом мы тоже обязаны вам! — обронил, обращаясь к Бегемоту, Коровьев.
— Действительно, прохладно. Я бы надел летнюю куртёнку или плащик на подкладке, — поёжился мессир Юрка, снявший плащ, чтобы зарядить в кассету новую плёнку – бедные голые Маргариты!
Возвращаться с пустыми руками не хотелось, и снова двинулись в темноту сада.
Повсюду прогуливались вакханки, нагие девушки с пожилыми лицами, но молодыми ногами, до подбородка затянутые в прозрачный чулок. Юрка мессир защёлкал фотоаппаратом.
Что-то море шампанского не видать! — Обронил Кот.
— С тебя давно довольно!
— Да я к слову.
В корзины воздушных шаров лезли любители полётов за сто рублей, люди в комбинезоне начинали жутко полыхать горелками, надувая опавшие округлости своих монгольфьеров, и поднимали публику метров на десять, удерживая шары вожжами, чтобы в самом деле не полетели. Из тира доносились выстрелы. Играл оркестр. Позже в журнальной рубрике «Забавы», будет уточнено, что оркестр Олега Лундстрема, а играл Глена Миллера. Но и без этой дотошности, надо было думать, что это был не бабушкин духовой на танцплощадке и не дедушкин боевой «Марш славянки»…
Не обращайте внимания, это только тихий, светлый общий вздох по прошлому. Едем дальше…
На площадке перед эстрадой девушки в коротеньких юбочках изображали парад. Почему-то не было света, и парад совершался в полной темноте; девушки спотыкались, их подбадривали вышедшие из тира кожаные ребята, показывали бутылки от Сокова, приглашая после парада расслабиться.
Народу всё прибывало. Входивших в сад, встречал изображённый на огромном полотне молодой человек с широкой добродушной российской улыбкой в окружении преданно глядящих на него девушек в белом. Из подписи явствовало, что это сам Игорь Микитасов, генеральный спонсор программы – РКФ «Твинз». Кто были девушки и кем они приходились генеральному спонсору, полотно умалчивало.
А в зеркальном театре артист Игорь Кио показывал старые фокусы, заявляя, что он – Воланд! Лужков сидел перед сценой и пытался разгадать его фокусы. Но Кио был опытным лисом!
— Господа! Народонаселение изменилось. Теперь много СП, кооперативов, банков! Там работают такие фокусники, что мне делать нечего! Я уже не главный фокусник, господа!
Однако, публика, зябко кутаясь в куртки, ждала обещанный денежный дождь! Но, видимо, не подвезли наличных, или просто украли по дороге, а может Кио о нём просто забыл или забыл умышленно, но дождь не состоялся.
Началось что-то из «Мастера и Маргариты». На сцену в клубах синего дыма вывели двухметровую слабо одетую девушку и объявили, что это Маргарита. Из тьмы к ней выскакивали скелеты, голые девицы, мертвецы.
Послышался вдруг сдавленный крик и из-за угла выбежал полуразложившейся труп! Неожиданно для своих двух товарищей, на сцену ломанулся Бегемот, совершил чемпионский прыжок в высоту, доскочил до микрофона и заорал, что есть мочи: «Такие балы надо выбрасывать на помойку, Королева!» Микрофон тут же отключили. Караваев почувствовал, что в него плеснули какой-то гадостью, но что-то ещё продолжал кричать в отключенный микрофон, срывая голос. Коровьев бросился на выручку злосчастного Кота, рядом с которым на секунду чиркнула спичка, и вдруг весь левый меховой бок зашёлся пламенем! Кот начал кататься в пламени, но потушить не мог! Сидевшие в первых рядах, отшатнулись! Наконец, подскочивший Коровьев, скинувший крылатку, и какие-то молодцы в чёрных костюмах, унесли тушить бедолагу.
Костюм его весь обгорел. Пришлось скинуть и закутаться в крылатку, так кстати, оказавшуюся под руками. Остатки горелого меха были подобраны для отчёта перед театральным начальством. Что ж, Кот сегодня сражался, как мог, рискуя, иначе не скажешь, собственной единственной шкурой! Ну, хорошо, театральной, но и собственной тоже! Был обманут, бит, расстрелян, унижен, обокран, и в довершении, натурально, чуть не сгорел в синем адском пламени, воюя за правду, микрофон и гласность! А господа демократы показали другую сторону медали – анархию, мать её, свободы! Думается, этот экзамен, Рыцарь Мира, таки, прошёл и перекрыл своими подвигами, пусть отчаянными и наивными, свои человеческие слабости, ибо слабости и недостатки – это всего лишь продолжение наших достоинств! И к вам это тоже относится, господа присяжные заседатели, ах, да вы просто читатели, простите товарищи, но судить-то вы всё-таки будете? А значит, и оговорки не было! А то так и не судите, и как говорится, не судимы будете! Получите хотя бы сейчас на досуге свой макси – минимум злого юмора, посмейтесь над… над кем мы обычно смеёмся?.. Ах да, сами над собой! А остальное само собой приложится! И мы окажемся по одну сторону жизненной баррикады! Но, героям было, разумеется, не до смеха! Они собирались «тихой сапой», проникнув под личиной «свой среди чужих», отснять тихо — мирно, запечатлев хроникально – документально кадры! Собрать, так сказать, материалы двойных стандартов мышления — повседневности быта и олигархических масштабов, непонятно по какому случаю, праздника расточительности капиталов! В стране, где нет денег на зарплаты рабочим, учителям, врачам, журналистам! Где, если не украдут сами, не смогут выжить на копейки простые продавцы, вроде, как лично участвующие в перераспределении благ и средств! На какие шиши гуляла когорта деятелей партократии, стоящая у руля перестройки, меняющая строй страны советов на страну дураков? Неразлучная «шайка – лейка», тесно, — шаг в шаг, рука в руку, кормящая и кормящаяся от цыганских нарко-баронов, выстроивших города-коттеджи по всей России!.. От коронованных воров в законе, сколотивших состояния и воровские империи под боком честных тружеников, живущих по талонам, от звонка до звонка, от гудка до гудка, с мозолями на руках и болью в сердце! Что же вам не додали учителя ваши школьные, что добровольно вы склонили головы и колена перед капиталом Америки и Европы, которые скоро должны мыльными пузырями, лопнуть, перехитрив сами себя!.. Также и наши Европой переученные лидеры, не доверяя сами себе, стремились подальше спрятать и отмыть свои воровскими методами нажитые капиталы, делая вложения в банки за границей, а ведь сказано кем-то умным: положи поближе – быстрее возьмёшь!
Побитые, но не побеждённые, возвращались трое товарищей в свой стан. А из громкоговорителей доносились транслируемые по всему саду звуки светопреставления, устраиваемого в Зеркальном театре, подкупленном и захваченном чёрными – пречёрными силами мировой закулисы. Какой-то начинающий народившийся комик, успешно пародируя речь Брежнева, поздравлял всех доживших до сегодняшнего дня, а особенно не доживших… и попросил стаканчик воды и ещё чем-нибудь запить…
Зал зааплодировал и, видимо, тоже запил… Бал Полнолуния был в самом разгаре! «Скорпионом» стонала дискотека! Воздушные шары поднимали в воздух претенденток на роль новоиспечённых Маргарит, уже за тысячу рублей! Сценой Зеркального театра правила стриптиз-содомия, которая вырывалась на улицу, на дорожки парка, где на каждой скамейке уже развалился полупьяный Амур…
Всё было точно по Булгакову, по чёрным главам его знаменитого романа…

Глава 19. Странная Ангелина.

Между тем, как Караваев уже сутки чёрт те где пропадал, на чудесном острове события двигались своим чередом. Напуганные островитяне дружно ушли «просыпаться» в подвал, взволнованные задержкой Гнома, якобы около ящиков с шипучкой, и отчаянностью отправившегося ему в помощь Пуха, решившего, во что бы то ни стало, восстановить свой авторитет в глазах окружающих. Ангелина осталась одна, ничего никому не сказав, в комнате. Просто, как сидела за столом, молча внимая шумам и звукам, так и осталась сидеть. Никто не обратил на неё внимания, потому что само собой подразумевалось, что в подвал пойдут все! И никому в голову не пришло, что кто-то не захочет! Ушли и не оглянулись…
Рассвет смотрел в окно. И в его бледном туманном свете выделялись особые белые радужные сгустки, чувствительные к дуновению лёгкого ветра. Но улавливал их только глаз Ангелины. Медленно она приподнялась из-за стола, подплыла к бледному лучу света, проникающему в узкую бойницу – окошко и будто что-то погладила; и вдруг заговорила сама с собой:
— Я? Да, вижу… но мне и раньше случалось видеть нечто не совсем обычное… как? Радужной оболочкой, туманным облачком, летающим образом, словно листы с деревьев! Они не плохие… не знаю, я себя не понимаю!.. хорошо… не знаю… голубое небо, прохладную воду, тёплый дождь и белый снег, лёгкий ветер и речные волны… жёлтый песок… и Куриный Бог! Нет, это камешек с дырочкой… в неё можно заглянуть, увидеть небо… Огонь. Смотреть на огонь. И на грозу… люблю… на цветы, на луну, на зелень и деревья, и на детей! Вы красивые! Кружитесь, кружитесь! Как мы попали сюда?.. Пространственно – временной магнит. Мы можем вернуться домой?.. Мы можем остаться здесь? Нет, тогда я тоже вернусь! Нет, меня ничего там не держит, но я должна со всеми – что всем – то и мне… Спасибо!.. Каждому времени своё пространство… так это люди…
Так, поговорив сама с собой, словно с невидимыми собеседниками, отвечая им и спрашивая у них, она поводила руками по воздуху; и вернувшись на прежнее место, замерла там, как ни в чём не бывало.

Глава 20. У кого чего болит или Куриные мозги – пункт 2.

И снова на сцене великий и непревзойдённый импровизатор, шутник вплоть до шута, его Светлость султан Дон Март вместе с талантливым неудачником, неизвестным гением инженерного искусства, шахом Грифонии Федей, постыло взирающим и потворствующим всем выходкам изощрённого любителя удовольствий! От кончика носа и до высоких каблучков – копытцев, — по жизни лицедея театрального действа; бродяги и скандалиста; развратника и психа; продукта своего времени из отходов цивилизации; регрессивного типа по имени Саня, и кличке Дон Март; обожающего эффекты, паузы и сцены; по очевидной вероятности, никогда не могущего пережить очищения искусством, катарсисом! На данный момент, он голый по пояс, весь в пуху и перьях,- потрясая полуощипанной, но квохающей курицей, — восседал на бочонке не опробованного вина, в приятном обществе украденных островитян, исключая Караваева; а также в окружении преданных, обожающих ныне подданных султана и шаха: Кошки Лахундры Инки, режиссёрши мадам Артанс, Наимудрейшей Бану Алёны, Железной Куклы Балерины, рыжей Ирен, ради деревянных «рэ» разменявшей свой талант на «шестерню» в помрежах, и Маргариты Николаевны. На этом расписном фоне фигура Феди казалось просто затёртой в углу на ящиках сигарет «Мальборо» среди бочек и бидонов. Оттеняла её разве только мамаша – шкатулка, беспрестанно что-то лепетавшая и размахивающая руками. Две её рыжие девочки, обращённые в иную веру, в восточных шароварах, с голыми пупами, обрабатывали несчастного Пуха, что-то рьяно доказывая ему. Рядом сидел Гном и солидно, словно выкуривая трубку мира с индейцами, тянул соломинкой прямо из бутылки шипучку. В нью-униформе воинов – в шортах и чёрных рубашках возвышались, приобщаясь к прекрасному вину, душехранители – Пятачок, Волк, Альбертик, Циркуль и Гришка Медбрат. Тут же в неизвестном качестве присутствовал молчаливый фотограф Лебонз.
— Ну, что как бараны на новые ворота вытаращились! Курьё ощипанное! Шокотерапия, господа! Шокотерапия! Пункт первый – поймать курьё в силки! Предсказания и знамения! Пункт второй – оболванить и ощипать куря! Элементарно, доктор! Подкуп, враки, ноги в руки и как раки! Сладкий мёд и горькое вино, господа! Или нет! Сладкое вино! И горький мёд!.. Да услышит, имеющий уши! Короткое веселье, долгое похмелье! Пункт третий – чик и в кастрюльку! Рассаживайтесь по кастрюлькам, господа! То де, по ящикам!
Конечно, в стельку пьяный Саня выбалтывал принародно всё, что было у него на уме, не задумываясь о последствиях, ибо был уже не в состоянии контролировать себя; и его распирало от собственной дутой значительности, от исполненного плана, позволившего так просто взять над всем и всеми власть. Он, наконец, отпустил несчастного курёнка, и тот вырвавшись, стал носиться, отчаянно кудахча по подвалу, натыкаясь на ящики и бочки. Потом забился в дальний угол, и там ещё долго клохтал, ругаясь и жалуясь, на своём языке. А оболваненные «ощипанные» островитяне,- ибо это к ним была обращена куриная апофеозно — помпезная рулада, — послушно рассаживались по кастрюлькам, то де по ящикам; ничего, конечно, не понимающие, но предвидящие получение объяснения всем странным, таинственным событиям, свалившимся на них, как снег на голову!
— Господа? Вы прочитали до конца мои рецензии на ваши литературные опусы? Замечательная идея, кстати! Сразу видно, у кого чего болит! Браво, Селёдкин! Разрешите представить вам, господа, придворного поэта и церемониймейстера, а также душехранителя исполнительной власти на земле Грифонии… — с прибытием, господа новосёлы! – светлого витязя, визиря Романа – это твоего, мой мальчик! Почему невеселы? Не врубаемся, да? Почему душехранителя? Потому что такому бесстрашному рыцарю – воину не требуется хранитель тела, но его нежной, чистой как роса душе нужен мудрый попечитель, который предохранил бы её от влияния нащих знойных душных гарей! Да и от кого нам, собственно, хранить тело, господа? Мы же здесь все свои, в доску! Разве у нас борьба за выживаемость? Мы должны пуще глаза хранить друг друга – кусочек дерьма, занесённый в стерилизованную чашку Петри, каплю плесени иноземного эпителиса!
А что до наших потрохов, господа! Ха! Лично у меня душа – пустыня! И только миражи орошают её вечной надеждой, потому что если существует мираж, значит, где-то есть уголок под сенью деревьев и синью небес! Вся наша жизнь – мираж, господа, но где-то есть наша настоящая жизнь!
Почему мы здесь? Я разочарован жизнью, но я всегда иду на её позывные! И у вас есть шанс, милые дамы, открыть моим бесплодным землям, где произрастают лишь колючки, и бродят горбатые верблюдики, подлунный рай! Но до сих пор напрасно орошали дожди ваших глаз мои вечно пылающие длани! Я огонь и жажду воды! Но она ещё не коснулась меня, испаряясь, едва начавшись в виде осадков из нового облачка! И даже лёгкое облачко воспоминанием рассеивается раньше, чем я успеваю запечалиться о нём! Ну, впрочем, тот не ушибается, господа, кто никогда не падает, а не падает – кто никогда не поднимается; поэтому, я бы всем завещал, — падать, падать и падать! Хотя у некоторых боязнь высоты с детства, но ведь другие и вовсе не знают, что это такое! За наши падения, господа! Это означает, что мы – пытались! Что мы ходим, а возможно и летаем, но не ползаем!..
И вытянув из-под себя бутылку шампанского, он выстрелил пробкой в воздух, расплескав пену вокруг себя, и стал жадно тушить им своё нутро! Но от этого оно ещё больше раскалялось! Осушив бутылку до дна, проливая и расплёскивая мимо рта, он продолжал:
— Господа! Я не пишу стихов! Но клянусь, я всю жизнь говорю стихами! Но сейчас я сам прочту стихотворение о прозе жизни поэта Селёдкина, ведь его поэму я вам не отправил, но это сущий бред! Приготовьте уши! – и сам воплощение бреда, раскачиваясь в такт рубленым фразам, хриплыми и пьяными звуками, рвавшимися из тщедушно – скупого тела, (природа – мать твоя, сэкономила на нём в жлобской ипохондрии момента), стал выкрикивать по памяти:
«Несчастный век –
В огнях холодных
На электрических шнурках.
Безумный бег
Свершает кто-то,
Несущий сетку в двух шагах.
Обрывки фраз
И объявлений:
«Куплю, продам, сдаю в наём!»
— Штурмуют нас.
Осипший гений
Мне шепчет в ухо: «Всё пропьём,
К едрене – фене,
И заложим.
Отдай мне, братко, драный «руп»…»
И ты в стране
Своей заложник,
Пока живой, но всё же, труп!»
И он закатился таким неудержимым смехом, что глядя на него, понемногу и остальные начали посмеиваться. Дальше – больше… и скоро весь замок заполнился раскатами неудержимого смеха и бродячего эха, отзывающегося ему, — то робко, то отрывисто и дерзко! Так велики могут быть только силы ненависти и страха! Любви и прощения! Нечаянной улыбки и неожиданного заразительного смеха! Для них даже не важно, что в данную минуту они могут быть незаконны, аморальны, противоестественны или просто ненормальны! Они – силы сами по себе, и способны управлять человеком, диктовать ему поступки, кажущиеся потом необъяснимыми, странными, ненормальными, или кощунственными, даже ему самому! Иногда их оправдывают под символами невменяемости, но думается, что только искренняя боль или радость может породить разрушительные или восстановительные волны этих могущественных сил! Парадокс, видимо, в том, насколько искренне мы верим в то, что ложно или истинно!
…Из всех возможных вариантов – объединиться общим смехом над самими собою, был, наверное, лучший, хотя и не самый умный. Иначе бы – следовало просто всем разодраться!
Из присутствующих не смеялся только один человек – сам Федя, заваривший всю эту «кашу»! Когда смех уже начал утихать, в подвал вошла Ангелина, которой наскучило сидеть одной. Вошла и вопросила: «Это вы надо мной смеётесь, да?» — чем вызвала новый приступ смеха. Когда же он утих, и ей попробовали объяснить причину его – ничего не вышло. Было уже не смешно! Однако, она всё равно произнесла, обведя присутствующих загадочным взглядом голубых, слегка затуманенных глаз: «Я всегда знала, что привидений не было», – и таинственно добавила, — «здесь живут красивые женщины и мужчины! Они состоят из эфира, света и мыслей!»
— А я предполагал, что все «человеки» состоят из мяса, костей, куриных мозгов и жира, который бедные копят, и с которого богатые бесятся!
А что, Федя, разве здесь есть ещё кто-то кроме нас? – вопросил дурашливо Саня, чем заставил Федю ещё больше насупиться и нахмурить брови. Он-то знал, у кого он отобрал этот мир! Но видимо, знал не всё! И вместо того, чтобы обрадоваться тому, что он ещё не всё, значит, уничтожил, он разозлился о том, что и в самом деле нечто было, что он уже «и знать не помнил»! Несмотря на его нежелание, история уже затевает что-то, что он стёр, как нечто черновое, чему ещё нет ни названия, ни законов…

Глава 21. Пунктики или У кого чего болит… Продолжение.

Итак, островитянам два дня спустя открылась истина! Нельзя сказать, чтобы все ликовали и бросали вверх шапки! Скорее всего, хмурое ожидание повисло в воздухе. Происшедшее с трудом усваивали, переваривали. Быстрота, натиск и неожиданность — с которыми им подменили действительность,- произвели ошеломляющее впечатление! Утрата связи с близкими, родственниками, знакомыми компенсировалась пока неподдельным интересом к новому светлому миру; жаждой непознанного и неизведанного; заманчивыми желаниями иметь больше, отдавая меньше; ни чем и ни кем не скованными возможностями широкого обустройства хозяйства; мгновенно разрешающимися проблемами жилища; отсутствием принятых условностей и строго зафиксированных кодексов закона, наказания; даже отсутствием возможности насилия, ибо речь на новой земле шла уже о сохранении человека, как вида; и нанесение даже мелкой травмы, как синяк, порез, ушиб, могло рассматриваться, как преступление против человека! Добавьте к этому — красоту природы! Причудливые кристаллоподобные образования неизвестных горных пород! Янтарные камешки, выносимые морем на берег! Тонкий пьянкий воздух, от которого у всех кружило голову! Девственные леса и луга, горы и водопады; и почти воздушные замки, мгновением волшебной палочки, выросшие из земли, словно грибы после дождя, под цепким и зловещим прицелом глаз инженерного гения! Всё это выглядело совсем не дурно, но многообещающе! Кому бы захотелось бежать из чудного сада под синью небес в чадящий фабриками и заводами, дышащий радиоактивной пылью реакторов, содрогающийся от землетрясений, наводнений, войн и социальных катаклизмов машинный мир — компьютерных программ и биоустановок; нервных психологов, терапевтов, аналитиков, колдунов, вещуний, чумных и сглаженных!
Весьма двоякий взгляд на вещи определял положение островитян. Разве что, стоило им обидеться на пустопорожние словопрения упивающегося собой Сани! Он открыто поставил себя над ними и диктовал им некие правила поведения; возносившие его, и отчасти, действительно, имеющего на что-либо право Феди, как изобретателя; и умалявшие достоинства их, — так называемых, верноподданных, — в Саниной формулировке. Но всё это не шло, ни в какое сравнение, против перечисленных «прелестей» цивилизации!
И самое главное всё же в том, что здесь они были более в безопасности, чем где-либо! Поэтому требовать возвращения назад никто не торопился! Напротив, как в порядке вещей, неторопливо обсуждались вопросы быта, обустройства, распределялись комнаты в замке, шла их уборка, дизайн интерьера, готовились завтраки, обеды и ужины. Дослушивались и дочитывались листки писателей худ. произведений, от слова «худых», после чего посрамлённые рецензиями Сани творцы, шли защищать свои авторские видения и права. Но достучаться или чего – нибудь добиться от его светлости не представлялось возможным, ибо он, считая, что эта пьеса сыграна, спал мертвецким сном! К тому же при нём постоянно дежурили Лахундра и Артанс, пробиться через заслон которых было совсем не просто.
***
Притчей во языцах стала неоконченная повесть Детинушки – Нинзи, написанная в духе китайского боевика с любовною приправой. Выглядело это примерно так.
«Проснувшись палящим утром, танцовщица на саблях и ножах, Мяу Дзинь- Дзинь зажмурилась. Прямо в правый глаз ей светил луч солнца. Мяу Дзынь – Дзынь подпрыгнула, сделала в воздухе йока – гири и встала перед окном в стойку тигра. Так и есть, это бравый парень Дуло Рыло – Шило пускал ременной бляхой солнечных зайцев. Вдруг сзади раздался выстрел! Не оборачиваясь, глядя в отражение стекла, она дала ребром ладони в переносицу между глаз сзади стоящего. Так и есть, у её белых ног, около правой пятки лежал ненавистный Суп Дунь – Плюнь. Раненый в левое бедро правой ноги её возлюбленный Дуло Рыло – Шило подпрыгнул, сделав в воздухе тройное сальто, и всем своим стокилограммовым весом обрушился на второго гангстера, который уже нацеливался выстрелить в ненаглядную Мяу из крупнокалиберного «базуки»! В этот момент полицейский инспектор Линь Жень — Шень страшным ударом ноги вышиб дверь и в мгновение ока с профессиональным мастерством надел наручники на обоих налётчиков! «Чистая работа!» — произнёс Дуло Рыло – Шило, нежно обнимая за талию прекрасную Дзинь — Дзинь! Они улыбнулись друг другу и прошли мимо инспектора, который уже мысленно прикидывал в уме, какой срок он накрутит обоим негодяям».
Поперёк явно недочитанной повести было начертано короткое резюме: «К свиньям!» И если вы не согласились с читательским вкусом Сани, все претензии к нему.

***
Директриса, на вид самоуверенная, яркая женщина, на самом деле очень мнительная и сомневающаяся во всём и вся, животрепещуще описала один из своих страшных снов. Ей часто снились кошмары, не чуждые логики. Вообще о своих снах она могла рассказывать часами, изумляя слушателей причудливой изворотливостью мысли, описанием событий, столь ярких и ощущений столь тонких, что подчас её самой приходилось сомневаться – были это только сны?.. или в самом деле, подобное могло ею переживаться в неком многомерном мире, находящимся над обыденными представлениями о пространстве и времени!
Но скептик может возражать, доказывая, что сон – это результат деятельности части мозга, перерабатывающего информацию, полученную днём! Это эмоции, впечатления, переживания, трансформирующиеся в процессе заключений, во вторую реальность! Биолог может дать более точное определение без налёта фантастического флера. Их право. Но у директрисы так работали мозги, что вторая реальность для неё ярко существовала в результате некой загадочной деятельности части от целого, не мешая, но помогая соотносить себя с материальным миром, направленная параллельно ему. Реальность, в которой она могла видеть себя в образе человека, птицы, зверя, рыбы, вещи. Её тело помнило, что когда-то она была берёзой, которой любо было перебирать по ветру листками и ветками. Как она радовалась весне, солнцу и лёгкому дождику, нежно умывающему её! Потом она медленно старилась и помнила себя сломанной на двое, когда часть её отмирала, а другая болела, истекала берёзовым соком по чёрным резаным ранам и скрипела на ветру: «Не могу! Не могу больше! Я больше не хочу!..» Она помнила себя полуразобранной детской качалкой в деревянном городском парке, одиноко дожидающейся общения, а после шумного отдыха детей, жаждущей тишины и покоя. Она видела во сне плывущую рыбу и знала, что это она плывёт в милом мире морской воды и водорослей, спасаясь от ужасной щуки, со страхом, и надеждой на спасение, переживая погоню, не позволяющую ни на минуту остановиться, чтобы перехватить головастика или кусочек от вкусного планктона, мелькающего на её пути. Помнила бешеный ритм воды, проходящей сквозь жаберные щели. Она по-человечески задыхалась, и у неё перехватывало дыхание во сне!
Бывало, она поднималась над землёй и с высоты птичьего полёта любовалась ухоженными крестьянскими хатами, и раскинувшимися во всю ширь лесами, полями, лугами, озёрами и реками! Летала она и чайкою над морской волною, позволяя брызгам достигать лапок и белоснежного живота!
Была она и загнанной лошадью, мчащейся во весь опор, с пеной у рта, когда в нежные бока и живот врезались колючие шпоры безжалостного хозяина. Лошадью, внезапно вдруг сознающей, что скоро всё кончится, близок смертельный миг, встающей на дыбы с гордым своим седоком и… послушно, с последним горестным отчаянным ржанием прыгающей под твёрдой рукой хозяина в пропасть, испытывая неожиданное победное счастье от их любовной и смертельной связки!
Видела она себя и одинокой учительницей, кутающейся в шаль, вечно проверяющей беспечные тетрадки учеников; вдруг осмелевшей от осточертевшей постылости бытия, и страха за будущий день; и внезапно нашедшей счастье любви, в открытии дверей, как ей думалось,- вору, а на самом деле, случайному гостю с поздним визитом, бородатому Робинзону, путешественнику во времени!..
А ещё раньше её часть от целого знала себя бравым матросом, который однажды пришёл из плавания и узнал, что его любимая отреклась от него. Мучимый вопросом – кого она предпочла – он делает попытку отыскать этого дружка, и застаёт её с новым ухажёром, который тут же отказывается от неё, опасаясь крепкого кулака соперника. Со смехом и презрением освобождается он от чувства любви. И посрамлённая своим выбором девушка, понявшая, что потеряла, уже не может его вернуть! Только море зовёт его к себе, храня верность! Морю он себя и отдаст, всего, до конца!
То были её светлые сны, кои она любила, с любопытством всматривалась в них, узнавая себя и о себе. Её кошмары были поистине страшны. То ей выпадала участь, выкармливать уродливых карликов паразитической цивилизации, обрушивающейся на человечество! То содрогаться от ужаса, под взглядами оживающих на глазах гипсовых статуй в парке! То иметь счастье жить с пропавшим более двадцати лет назад и неожиданно возвращающимся из небытия супругом, временами теряющего слух, зрение и речь, в жилах которого к тому же не течёт кровь и заразиться от него этой странной мертвецкой болезнью! То вместе с другими бежать неведомо куда от объявленной ядерной войны, и остановиться, понимая бессмысленность бега и невозможности спасения! То усилием воли вырываться из-под струи воздуха, засасывающей её соотечественников в гигантское жерло космического корабля – хищника! То спасаться бегством от гигантских ящеров – рептилий, динозавров или просто ото львов, быков, орлов, медведей, волков, собак или тигров… Больше всего она боялась кошмаров про детей и животных! Однажды ей приснилась женщина, замерзающая на льду бесконечного озера, от изнеможения и холода, ползущая по снегу в лёгком платье, в бессильном желании спасти, кутающая в тонкую кофтёнку маленького замерзающего младенчика… Последним усилием воли она доползла до проруби с холодной бездушной водой, которая сейчас была такой бесполезной… но лучше бы она не смотрела в ту сторону… какое отчаяние и боль, упрёк, страдание, бессилие стояло в её взгляде… или когда ей приснилось, что у всех кроликов вместо глаз пустые кровяные глазницы…
О некоторых своих снах она не решилась бы сказать никому. На этот раз ей снились странные гадания. Была протянута тоненькая ниточка, по которой двигалась бусинка. Вправо – «да». Влево – «нет». Все загадывали желания. Загадала его и Караваевская Валечка, которой случилось попасть в сон Директрисы, и очень волновалась она по поводу исполнения своего желания, но по всему выходило, что желанию не сбыться! И тогда Директриса взяла ножницы и перерезала нитку. Этим она навлекала на себя неприятности от скрытых сил, но зато желание Валечки должно было исполниться! Исполниться во имя любви! (Отнюдь не привычек, морали и долга!) Радоваться счастью другого и пострадать за другого – не это ли истинное проявления братства и любви к ближнему – не это ли утопия, отказаться от себя ради другого?
Но теперь в её сны вторгались скрытые от ярких глаз солнечного Бога ужасы. В полночь следующих суток к ней под дверь явился окоченевший покойник с мертвящим взглядом открытых глаз. И хотя их разделяла дверь, она не являлась для этого взгляда преградой. Глаза доставали через неё и были единственной живой частью на мёртвом теле. Он проторчал там до утра. Утром ожил. И позвонил в дверь уже живым человеком. И только глаза выдавали его. Они были мертвы. И стекленели всё более с каждой минутой. Что может быть страшнее живых глаз на мёртвом теле? Ответ: мёртвые глаза в живом теле! Она увела беду от дома. Она вышла и пошла с ним. Вскоре он совсем ослеп. Они оказались, словно, в школьной раздевалке, помещении — предбаннике, сродни чистилищу перед входом в… преисподнюю. Там он остервенело шарил руками по воздуху и натыкался на рогатые, счастливо поставленные ряды вешалок… наконец, сильное чувство животного страха и желание вырваться из западни разбудило её. Проснувшись в холодном поту, она с радостью обнаружила другую реальность, или даже мнимо реальность вокруг себя, и возблагодарила господа за то, что всё это только сон.
Написанная от первого лица, жуткая вещица вполне годилась для какого – нибудь прощелыги от искусства, помешавшегося на фильмах ужасов, и заставила передёрнуть плечиками прочитавших её. Валечка же после этого стала считать Директрису первой подругой и всем с ней делиться, хотя вообще к женской дружбе относилась более чем прохладно. Невдомёк было ей, что и сама она поучаствовала в формировании новых точек опоры в мировоззрении Директрисы! И слепою любовью своею, разбила представления той о Караваеве, как об идеальном мужчине! Рыцаре Мира, кристально честном, непогрешимом и порядочном! Удивительно, что когда дело касается нашей любви, мы готовы простить прогрешения против брачных уз Гименея, ну случилось, что жизнь поторопилась соединить встретивших друг друга раньше, чем довелось родиться и быть узнанными нам! Но если, дело касается нас с другой стороны своей медали, и хотят подвинуть нас, то тут мы горазды призывать гнев Божий на головы и бывших возлюбленных, и их новых партий! Забывая о великом даре прощения, снисхождения к человеческим слабостям, обладаем которыми и мы сами! И отсюда – «в любви, как на войне», «от любви до ненависти один шаг», «клин клином»…

Валечка.

Её откровенное горячее смелое признание в любви к мужчине – идеальному и единственному публичное заявление о своих эксклюзивных правах на него действительно несколько шокировало, но и восхищало! Так прямо возвещать, и открыто бороться за свою любовь мог только человек, который не строил мостов к отступлению, который желал приобрести в одном человеке весь мир, и мог потерять весь мир в лице одного. Для этого требовалось мужество и безрассудство! Каноны о девичьей чести и гордости теряют смысл там, где ими становится любовь безоглядная, единственно возможная! Только она и бывает по-настоящему свободной – от догм и предрассудков, но удел её чаще – драма и трагедия! Потому что любит безоглядно один, а другой лишь позволяет себя любить, пользуется чужим теплом до поры до времени! Любой мужчина мог бы завидовать Караваеву, а он бежал её и боялся, желал и уходил; ведь дома ждала семья – родная, созданная его трудами, жена – пусть не такая красивая, но тёплая и такая своя, как собственная рука, и четверо сыночков – как вторая рука. И зло, которое ему было на роду написано приносить Валечке, губя её судьбу, было её трудным счастьем, которое она складывала в одно большое чудо по минуткам, по часам. Этим чудом любви, которой не должно было быть, но она была, и светился листок, казавшийся белее прочих, и навевал на всех смутное волнение.
На некоторое время он стал считаться для островитян эталоном любви, и мужья капризно вопрошали своих жён: «А ты из-за меня потеряешь ум и совесть?» На что жёны резонно замечали: «А что ты тогда будешь во мне любить?»
Однако рукой султана Марта было начертано ниже: «Назначается хранительницей очага для прохожих и путников в таверне «Волшебная лампа Адальбина».

***
Был ещё один странный листок, заполненный символикой «чёрного знания» — роза и сердце, чаша и змея, раздвоенная триада – звезда Соломона, голова козла и краб… Выполненные графически рисунки дополнялись вязанками слов, преследующих мысль, что всё в мире взаимосвязано.
Слова складывались в некое подобие стихотворного заклятия, и на запуганных островитян подействовали угрожающе. Едва поняв, что им подсунула мамаша – шкатулка, все единодушно отказались и слушать, и читать её колдовские заповеди. Несмотря на известные уже раскрытые секрета, островитяне были сыты по горло своей ночью и общением с привидениями!
А жаждущая признания достоинства своего литературного произведённого отрока, а также своих некоторых наклонностей к живописи, которые продолжились в её детях, мамаша как бы обиделась, ведь стихи – заклятия сопровождал определённый предметно – буквенный смысл. Она сообщила собранию, что подготовит ещё одно произведение искусства, удалилась, и через час вернулась с трактатом о пользе уреи, попросту мочи. И так как и это, к её непониманию, слушать и читать, а тем более исполнять живописуемые процедуры из настоев, отваров и концентрированных, собранных путём выпаривания, веществ, — отказались; она попросту объявила всех невежественными ослами и гордо удалилась, — попробовав всё же увести с собой Грифа,- самым бесстыжим и дурацким образом, оголив прямо у него перед носом ноги, путём поднятия подола платья вверх! И аппелировала она в своём выступлении особенно к нему, считая его персоной, от которой зависит признание её истины, собственно доказывая, что от выполняемых процедур, ноги у неё стали красивее, чем у молодой были. Когда же она наконец, ушла, а Март стал сватать его за неё, прикалываясь, конечно, говоря по народному, то Федя долго плевался и повторял всё: «Вот ведь старая ведьма!» — а про себя думал, что надо как-нибудь втихаря от Сани, сходить до неё и заценить ножки поближе, но так, чтобы этот прощелыга ничего не пронюхал! Со старыми то оно как-то спокойней. У молодых слишком много претензий! И вдруг от этих мыслей ему стало очень не по себе… вот те раз! Он поймал себя на мысли, что теперь-то, будучи в собственных палатах, он должен рассуждать по-другому, и не тянуться к таким женщинам, которых и на земле-то подбирал, что помойных кошек, жалостных без претензий. И даже, когда пробовал быть с ними джентльменом, они, что такие кошки, не могли заценить тёплого молока в тарелочке, зато с жадным урчанием бросались на солёную селедочную голову. Они могли обозвать запросто подаренный им букет цветов веником, и даже отхлестать его по мордасам, а пили больше, чем он, и требовали ни ласки, а денег, денег, денег…


***
Жгучий интерес вызвало письмо от Шерлока Холмса, которым, как выяснилось, оказалась расторопная Марьюшка, успевшая во всё сунуть свой остренький, как скальпель, носик и произвести им определённое медицинское действие, что над поросями. Письмо было озаглавлено: «Что? Где? Когда?» — а содержало в себе, примерно, следующее: «Судари и сударыни! Не безынтересно будет Вам узнать, кто и как проводит своё время! Гном заглядывается на Валечку! Потенциально опасна! Всем улыбается! Всех соблазняет! Когда Рома «дрых» – звал во сне маму! А мама рыжих – подозрительная особа! Стибрила с телевизора мелочь! А Ангелина – девушка не в себе! Разговаривает сама с собой! А Нинзя – ел мёд «впотихушку» в кладовой! А его братец подглядывал в женскую комнату! А жена – целовалась с Селёдкиным! А его жена похожа на лошадь, а готовит вкусно! А Караваев что-то знает, но скрывает! Хэллоу, друзья! Холмс».
На письме значилось красным: «Глаза и уши граждан – есть глаза и уши нации и государства, и должны служить своему народу, нации и государству! Наш интерес в ваших интересах!»
— Так!.. – сказал Нинзя. – Враки! Я мёд не ел!
— Типичный коммунальный синдром! – подытожила Директриса. – Пойдём, я тебе всё объясню…
Жена – лошадь незаметно смахнула слезинку с глаз. А её муж вытер платком выступивший вдруг пот с лица. Он эти сочинения даже мельком не видел. Откуда ему было знать, кто чем литературно побалуется, какой гной вскроет и что на это отписать изволит султан Саня?!
Будто вода в тихой заводи помутилась или поднятая пыль стала медленно оседать, а между людьми замелькали маленькие искорки электрических разрядов. В воздухе повисло затишье, как перед грозой!
— Послушай, Селёдкин, почему-то всех прочитали, а до моих стихов так и не добрались. Это несправедливо… — теребила за рукав незадачливого поэта Ангелина. – Вот, послушай:
«Лики светлые любви,
Иль как хочешь назови,
Смотрят в душу, вопрошая, — Ты своя нам иль чужая?..»
— Иди ты, знаешь куда…

Глава 22. Фантом и молочные поросята.

Перебинтованный Караваев с пластырями на поцарапанном лице прощался с Володькой и Юркой, ставшими за одну ночь братьями родными. Тут же неподалёку белым подержанным пароходом дымила «Беломорканалом» хорошенькая и пьяненькая Любка, торговочка квасом. Белый костюмчик от «Бурда Моден» напоминал только, что не тряпку, которой помыли пол; но был основательно засален и запылён. Однако Люба держала фасон, и вклиниваясь в речь Володьки и Юрки, делилась личными впечатлениями.
— Как тебя увезли – подошли к «Русалке» — ресторан. Нас туда не пустили. Никого не пустили! – Володька.
— Туда за двадцать две тыщи рублей вошёл последний король! – Любка.
— Вот, кое-что подёргали у тех, кто поблевать выходил! – Юрка.
— Там осетрина была! И молочные поросята! – Любка.
— И девушки голышом, но в передничках… — Володька.
— И креветки в тесте, а кастрюльки такие серебристые… Я же меню специально украла… вот! Стерлядь, переложенная раковыми шейками и свежей икрой; яйца – кокотт с шампиньоновым пюре; филейчики из дроздов с трюфелями; перепела по генуэски; суп – прентаньер, сижки… — Любка.
— Помолчи! Аукцион был, на котором продавали зеркала. Один король из Азербайджана предложил пять тысяч! Когда зеркало ему досталось, король сказал аукционщику: «Шеф, даю тебе ещё кусок, принеси мне зеркало сюда!» Аукционщик почему-то оскорбился, но король уже сунул штуку денег в задний карман проходившего мимо человека, тот и принёс. Но тут король из Армении пнул зеркало ногой, отчего оно разбилось! Король из Азербайджана сказал королю из Армении: «Принеси сюда десять кусков – и ты будешь прав!» Король из Армении сказал, что он прав всегда! Король из Азербайджана достал пистолет. Но положил его обратно. – Юрка.
— Начал назревать как бы армяно – азербайджанский конфликт! – Володька.
— Плывут белые левкои в полутьме, звенит хрусталь, плавится лёд в ведре под зелёной бутылкой, и пианист, сверкая золотым обручальным кольцом, играет:
«Сен-Луи блюз,
Ты во мне, как боль, как ожог!
Сен-Луи блюз,
Захлёбывается рожок!..»
Любка заплакала.
— Этого не хватало! Что дальше? – Караваев.
— Ничего! Московские короли предложили перенести разборку на свежий воздух! – Юрка.
— Белая нежная мякоть судака – орли… под Белым пряным соусом! Боже мой!.. – Любка.
— А фотографии? – Карааев.
— Вы ели луковый суп-пюре с сырными гренками? Или горячую закуску ризотто? Или маринованные миножки с лимоном? Или жаркое по-еврейски с черносливом? – Любка.
— Со снимками странная вещь вышла… — Юрка.
— А десерт! Это чёрт-те что в облаках сливок и горах мороженого, заливаемое ликёром из особой рюмочки, таящее внутри себя в качестве изюминки вишенку! Ха-ха-ха! – Любка.
— Вот посмотри сам! – Юрка.
— Что это? – Караваев.
— И хрусталь тяжёлый с алмазной гранью, звучащий бель-кан-то; и фарфор прозрачный! – Любка.
— Фантом! – Володька.
— Куда ты смотришь! Фантом! Подумаешь, копыта и хвост! Ребята в коже трахали на скамейках вакханок, а мальчики с хвостатыми коробочками медленно двигались по аллеям, мечтательно глядя в небо. И вдруг все разом приложили к ушам свои игрушки, и заметили, наконец происходящее, и единым махом вышибли из сада всю сволочь, и бросили вслед ей связку фейерверка. Бабах! – и Любка вдруг запела:
«Ах ты, Люба – Любка,
Любонька – голубка,
Кто тебя голубит,
Того Любка любит!
Люба – Любочка,
Покажи под юбочкой,
Отвечай скорей, Любаш,
Ты мне дашь или не дашь?»
Караваев в сердцах сплюнул и проскороговорил:
«Я по улице иду,
По широкой улице,
А за мной идёт петух,
А за нами курица».
Сказав это, он вдруг пропал, как в воду канул…
Повисла пауза. Любка вдруг расплылась в пьяной улыбке: «Как мило, мальчики, что вы меня провожаете!»
— Фантом! – сказали они разом.
Тут поезд тронулся. Двое провожающих остались стоять с раскрытыми ртами…

Глава 23. Грыжа, роды и кесарево…

— На острове мне нравится более чем в горах! Меня бы даже он устроил. За все мои труды праведные, я его забираю в личное пользование. Другие территории и земли на данном этапе новостройки меня не интересуют. Я хорошо поработал. В кастрюльках варится курьё в предвидении лёгкой жизни. Места разобраны. И мне следует отдохнуть. Устроить этакий бардельеро в интимных тонах. Если тебе угодно, можешь отбыть на свой Олимп.
Кстати, вот Лебонз проявил фотографии. Заметь, на них мы не одни! Чёрт – те откуда взялись эти лики, сфинксы, чуть ли не египетские пирамиды! Эти призрачные женские лица на снимках прямо-таки растравляют мне душу! Надо будет что-нибудь предложить девочкам в этом роде!
Что-то я становлюсь сентиментальным! Прямо даже слёзы на глаза наворачиваются! Как ты думаешь, Феодор, если эти существа видят только камеры, не означает ли это, что их нет? Или они всё же есть и могут даже воздействовать на нас, хотя бы мы этого не ощущали и не понимали?
— Философ! Какая разница есть они или нет? Ты же, всё-таки, их физически никак не ощущаешь! Если они опять будут допекать меня глюками, я снова устрою им электрический стул, а если они перейдут в плотную материю – тогда посмотрим! Кстати, Караваева я вернул. Он, может проболтаться, и натворить каких-нибудь дел, кто знает, может, нас стали бы искать в данном направлении и нашли бы безвременно рано! Говорят, что открытия через энное количество времени повторяются. У нас хоть одни гуманитарии, а на земле полно техников!
— А вот это вот, действительно-то, совсем некстати! Валечка и без него, сама по себе, хороша, и представляет даже большую ценность, чем он!
— Потому что самка?
-И не только! Как остроумно! Она живой человечек, не поддающейся никакой критике, способный жить вопреки всем и вся! А чего ты собственно опасаешься ещё? И поконкретней?.. Кроме того, что кто-то повторит твой гениальный эксперимент через пару тысяч лет?
Гриф нахмурился.
— Ну, ладно! Не будем о грустном! Я вот тут кое-что набросал! Будь добр, выполни по пунктикам! И сам присоединяйся! Прекрасно проведём время! Инка! Селёдку кликни!
-Тут Лебонз!
— А, господин фотограф! Как вам в новой должности владельца лавок?
— Базар! Вот ещё фотографии! Тут тоже нечто ангелоподобное! Эти лица! Они божественно прекрасны!
— Оставьте! На это нельзя долго смотреть, если не хочешь спятить! Этот базар мы закроем! Что они вам? Или вы их как-то чувствуете? Кроме того, что видите на снимках? Они прекрасны, конечно…
— Вот именно! Они…
— Я имею в виду снимки. Прекрасные снимки! Всё кружится и вертится и несётся кувырком! Жить не мешают, если их не видишь! У вас прекрасный домик! А будет ещё прекраснее! Садик! Магазинчик!.. А вот фотографии придётся вернуть! Не захотите – придётся изымать насильственными методами! Это очень легко и безболезненно будет сделано, как вы понимаете! Общение с потусторонними силами, в том числе и визуальное строжайше запрещено! Отныне это первое не писанное правило империи Грифонии! Дайте-ка мне всё! Не стоит портить доброе сложившееся отношение к себе! Я экспроприирую их! Оставлю пока себе! Вы что не понимаете, если вы будете с ними носиться, как курица с яйцом, отец Феодор им снова устроит штормовую взбучку с громом и молниями! Если вам их жалко, лучше о них просто забыть!
— Мне как-то неловко, откровенно сказать, стыдно! У них такие глаза, словно смотрят в глубь тебя…
— Забудьте о них! Их не было, и нет! И никому не говорите! Мне придётся ваш фотоглаз тоже забрать! Отдайте лучше добровольно! – Лебонз какое-то время тянувший фотоаппарат к себе, с сожалением выпустил его из рук. – У вас будет, чем заняться без фотоаппарата! Осваивайте новую Землю, чёрт возьми!
— Странно.
— Тут Караваев! – крикнула Инка.
— Запускай! – и Саня уже повернулся в сторону нового путешественника.
— Какого чёрта – дьявола! Ёлки – палки! Вы меня бросаете из одной фантастики в другую! Я давно понял, чьи это шутки! Стриптизсодомия! Фантомы!
— Мы и так поняли, что вы поняли, именно поэтому и убрали вас временно с острова, но… что с вами, уважаемый?
— Я был на Земле?!
— Правильно! Быть понятливым не помогает здоровью! Матушка ещё дышит?
-Она … задыхается!
— Так я и думал! А этот рай!..
— На землю вторгается ад!.. Это невидимая реальность! Вот снимки!
— Что это?
— Это Сатанинский Бал Полнолуния или Бал Ста Королей! Но этих деталей здесь не было, когда мы снимали старых девушек, изображающих из себя молодых вакханок! Вы видите, что висит у неё на шее? А это? Оно схватило её за ногу!
— Это копыто?
— И рога! И это на многих и многих фотографиях! Невидимый глазом фантом!
— Который видит фотоаппарат! – закончил Лебонз. — Посмотрите! Эти снимки сделаны здесь! Какие непередаваемо благородные лица!
— Фантастика!
— Это не подделка!
— Не сомневаюсь! Но я ни за что не поверил бы, если бы не перенёс кое-что на собственной шкуре!
— Я вижу, вы зря время не теряли, Рыцарь! Вы спасали землю?
-Ё! Что-то в этом роде! Если в наш земной мир вторгаются силы зла, то мы, похоже, с вашим Федей вторгаемся в акваторию Рая! Чёрт! Сдаётся мне, что это неправильно! Вместо того, чтобы удерживать свой плацдарм там, мы отступаем!..
— Скажите пожалуйста, как можно всё по-другому подать! Недавно мы радовались прорыву человечества!
— Мы тесним тех, кто призван нас вдохновлять, являясь музами и дуновеньем мечты желанной!..
— Лебонз! Забудьте то, что вы сказали! Господин Караваев, я вижу, на вас наши воспитательные меры не произвели должного впечатления! Вы рискуете, господин Караваев! Вы опять слишком понятливы!
— Нет! Это вы помогли мне кое-что понять!
— Что именно?
— Необходимы срочные меры оздоровления, вплоть до госпитализации отдельных личностей!
— Не забывайте! Все болевые операции гуманное общество должно производить под наркозом или хотя бы местной анестезии!
— Вы ошибаетесь, есть операции, которые запрещено производить под наркозом, ради будущего здоровья потомства!
— Что именно?
— Роды! Рождение нового мира, новой человеческой психологии!
— Не слабо! Значит, господин Караваев видит себя в роли акушерки, как соизволил написать один плеснючий поэт: «Принимая, Отчизна, твои неудачные роды!»
— Тут Селёдкин! – крикнула Инка.
— Давай всех! До кучи! Только о поэтах… вечно жить поэты будут! Мы с ним вместе до какого-то дуба с резиновым прибором докалывались, — у того, что ни строчка – то по Фрейду, хотя сигарета иногда может обозначать и просто сигарету!
— С прибытием, господин Караваев! И с рождением нового мира! Может, по чарке медовухи? – приветствовал Караваева Селёдкин в новом своём качестве – дворцового распорядителя, по ходу отвесив двойной поклон Дону Марту и Грифу. Щёлкнул пальцами, и режиссёрша Артанс в костюмчике «под Шехерезаду» выплыла с подносом в руке, на котором красовались резные ковши «под старину», полные пенящейся влаги.
— Мы опять расходимся в рецептах, гражданин Селёдкин!
— Отличный рецепт! От всех болезней! – воскликнул султан Март.
Вошла в непревзойдённом костюме очаровательной колдуньей наимудрейшая Бану Алёна: «А! Чтобы пелось и пилось!» — обронила она.
Дон Март подмигнул ей и закончил: «Чтоб хотелось и моглось!» Стали «сушить» чарки. Все – кроме Караваева. Лебонз закашлялся, толи от того, что не умел пить, толи от того, что засомневался, — может, ему следовало поддержать Караваева? Март крякнул. Алёна томно протянула: «О-о-о!» У Селёдкина загорелись глаза и мелко задрожали руки. Среди общей паузы, Караваев произнёс:
— Касторка и йод! И скальпель!
— И ещё огурец! – дурашливо хохотнул Март.
— Зачем огурец?
— Чтобы закусить! А зачем скальпель?
— Грыжу вырезать!
— Под наркозом? А как же роды? Рожайте уж лучше с грыжею!
— Разве с грыжею можно рожать?
— Кесарево! – махнула рукой Алёна.
— Послушайте, Караваев, раз уж у вас мания лечения, я вас назначаю придворным врачом и аптекарем! Лечите нас на здоровье!

Глава 24. Бардельеро в интимных тонах!

Федя Гриф в белом ковбойском костюме на пару с Гномом, одетого в наряд индейца живописали двух Матерей с младенцами – жену Селёдкина Юлюшку с Лялькой и Марьюшку с Дионисием! Два младенчика разного пола должны были стать в будущем единственной парой, что даст Земле Райской новое племя человеческое! Федя в прекрасном расположении духа, потому что «под мухой» цедил сквозь зубы: «А чукча в чуме ждёт рассвета, а рассвета всё нету! А чукча в чуме ждёт рассвета, а рассвета нету! А чукча в чуме ждёт…» Портрет, по всей видимости, выходил, что надо.
Гном – индеец то вскидывал брови, уморительно морща лоб, то щёлкал языком и качал головой на тонкой шее, то издавал чмокающий звук губами на сторону. Означающий примерно: «се ля ви» — говоря по-русски на французском.
К ним примазался рисовать свой шедевр Волк, не поддавщийся на этот раз уговорам Алёнушки, разодетой в пух и перья, хвост и гриву, запечатлеть её в величии и славе.
Бардельеро продолжался уже пятый час, и все были достаточно разогреты. Дон Март, вернувшись от созерцания, как он выразился, пейзажей кисти просящих, вдруг завёл слезную речь об оставленном сыне, что было совершенно не свойственно ему. До этого, неожиданно покинув всех и укрывшись в укромном месте, он долго рассматривал фотографии Лебонза и Караваева, с чертями на одних снимках, и ангелами на других. И сейчас плакался, и плакался, то на плече Лахундры, при этом больно раня её в самое сердце своими собственными воспоминаниями о своих недоношенных детях; то у Артанс, неумело утешавшей его доводами о бренности всего живого: «Зачем мучиться и переживать? Именно из-за этого я и не хочу детей. Родить, чтобы обречь их на страдание? Всё равно всем будет крышка!»
— У меня скоро будет кто-то… — изрекла Алёна, вызвав на себя кучу восторгов и удивлений!
— Когда скоро? – уставился на неё Волк, багровея и раздувая ноздри! Только что не рыл землю копытами! Алёна мысленно сама себе пропела: «Тореодор! Смелее в бой! Тореодор! Тореодор!»
— Да я это только сейчас поняла. Я чувствую. Что во мне что-то происходит!
— Что же это будет?
— Этого я пока не чувствую!
— Ляпаешь, поди – знай что! – пролаял Волк и по прекрасной мадонне «восемнадцатого века» и младенцу – ангелочку проехала жирная красная черта, зачеркнув рождение Богини.
— Будущему наследнику престола виват! – прокукарекал Дон Март и выстрелил пробкой от шампанского.
— Да здравствует новый человек! – поддержал его Селёдкин
Рома взял гитару и запел:
«Это чудо – не чудо,
Непонятно откуда,
Церковь белая словно в тумане.
А если в церковь войдёшь,
Потрясённый замрёшь,
Если зренье тебя не обманет.

Дальше надо молчать,
И не надо кричать:
«Боже мой! Как же это красиво!»
Это чудо – не чудо,
Просто старая церковь,
Но, наверное, всё-таки диво!
Помолиться б куда,
Да вокруг провода,
Только в сточных канавах водица.
Почему же сейчас,
Почему не тогда,
Когда жил ещё Бог,
Мне б родиться!

Люди, где же вы, люди!
Скорее сюда!
Очищения бы допроситься!
Вдруг взглянул я наверх,
А там та же вода,
И у фресок облуплены лица!

Плачем мы, и история
Наша в слезах,
Словно в церкви разрушенной фрески.
В белой церкви стою,
Словно чёрный монах,
И за шиворот капает сверху!

А может это слеза,
А может это плевок,
Как и мы эти белые стены
Оплевали углём,
Мол и так проживём
Без Богов, без святынь и без веры!»
-Романс достоин пера если не поэта, то гражданина точно! – поднял бокал Селёдкин. – Следуя дорогой в Новый мир, нам иногда следует оглядываться назад, чтобы не повторять ошибки…
— Что ты, братец мой, когда идёшь вперёд, а голова повёрнута назад, можно так загреметь, что костей не соберёшь!
— Тоже верно! – согласился Селёдкин с Мартом и поспешил распорядиться. – На арене нестареющая актриса Чечёткина со своими очаровательными юными воспитанницами!
— Старая попа с двумя юными макаками! – во всеуслышание перефразировал Караваев.
Но его слова потонули в вихре музыки кабаре, а на эстрадке, уже заголяя зады и плечи, махали ногами и руками, подолами и тазами в подражании друг другу близняшки и держащая фарс признанная варьетка. Свой вклад внесла и мамаша – шкатулка, выскочив на сценку, отмочила трепака, и вдруг заявив: «Всё никогда не надо показывать, только наполовину!» — она задрала платье, под которым ничего не оказалось.
— Тьфу ты, старая ведьма! – дружно и не сговариваясь, сплюнули Дон Март и Федя, и вдруг заметно погрустнели…
Всё было старо до отвращения. На сцену взошёл поэт – авангардист и начал городить чушь собачью: «В колёса прогресса не суйте лапы,- ваши пять копеек никто не заметит, — даже если лапы лишние пятые, пятая колонна никогда не дремлет! Лапы лишь мохнатые ценятся мехом, шкурный интерес слезами окуплен, будет разным умникам совсем не до смеха,- головы лишиться другим на потеху!..» — он бы городил долго – долго, но прямо на него выпустили девушек из «оркестра», — с обалденными калунами на головах! Это мисс Патриция, обещающая и вечно подающая надежды, широкоталантливая и крепкокостная блондинка, проявила одну из ветвей своего многоотраслевого творчества, устроив местную «Бурду» из парикмахерского искусства! Под облаками причёсок проплывали озадаченные и озабоченные лица служанки султана режиссёрши Артанс, хозяина торговых лавок фотографа Лебонза (ныне без фотоаппарата), великолепной Куколки Балерины Милы, получившей в подарок от правителей Нового мира водопад, (один из рукавов), и ничего лучшего не придумавшей, как открыть монополию на банно – прачечное заведение; звезды Марии Памеллы, сориентировавшейся в ситуации и занявшей свободное пространство около наимудрейшей Бану Алёны, покровительницы искусства и науки в качестве преданной поклонницы и служанки по совместительству; доброй купчины Солохи, на сцене ущербной Леоны; Элли – воробья, впервые сыгравшей «говорящую» роль и Сюзи – Золушки, по сцене самоубийцы. Последним были выделены в бессрочное пользование маленькие уютные белые домики – коттеджи с небольшими земельными участками и пристройками для содержания мелкого рогатого скота. Сама Патриция была признана непревзойдённым парикмахером и получила соответствующее назначение от султана Дон Марта, добровольно взявшего на себя роль управляющего при ленивом хозяине.
Парад причёсок всё ещё красовался на сцене, когда на неё взошла в пушистом одуванчиковом ореоле волос, от рождения, блаженная Ангелина. Словно лунатик она подошла к возглавлявшей парад Артанс и распростёрла свои руки – крылья над её головой. В какой-то момент всем, действительно, представился зрительный образ её рук – крыльев.
— Ты хочешь говорить с теми, кого оставила на земле? Спрашивай! Ты хочешь спросить о здоровье своей матери? Она очень больна. Она прикована к постели и не встаёт. К ней ходит соседка, убирает, кормит, и ругает её. Она ждёт её смерти и надеется, что ты не приедешь. Она хочет прибрать к рукам вашу половину дома со всем небогатым скарбом. Твоя мать плачет. Она верит, что ты жива. Она ждёт и зовёт тебя. Твоё новое увлечение бесперспективно, оно добавит тебе лишь новые муки угрызения совести. Ты хочешь спросить о своей маленькой дочери? Она выросла. Она на руках чужих людей. Ей тяжело. Она тоже ждёт тебя, очень ждёт, и верит, что ты к ней вернёшься. Она верит, что ты оставила её, потому что не могла взять с собой, она каждую ночь зовёт тебя во сне, ищет, а днём ждёт. Очень ждёт. Ты хочешь плакать? Плачь. Два ангела стоят за твоей спиной – ангел жизни и ангел смерти. Они взывают к тебе об искуплении, омойся слезами на этой чистой безгрешной земле, и ты вернёшься в свой мир оживающим деревом в весеннюю пору. Иди. Подумай.
Ангелина отпустила ошеломлённую Артанс. Никому! Никому та не рассказывала о своих болях и тайнах! Под конец её речи плакала не только Артанс, а сама Ангелина уже простирала свои руки – крылья над головой Лебонза:
— Спрашивай! Тебе достаточно только думать. Ты хочешь знать о жене своей Ирине? Она в трясине слов ежедневных сетований и разборов с собственной матерью. Ты для неё светлое начало, способное изменить раскалённый воздух вокруг неё. Она стучится в закрытую дверь и верит, что только ты можешь её распахнуть! Ты должен стать золотой серединой между двумя женщинами, мудрым судьёй и хозяином. Ты хочешь знать о своих друзьях? Они – кто – где! Жизнь распорядилась с ними также непреклонно, как и они решали свои шаги. Елена одна растит сына. Анна живёт у своей матери, отдельно от мужа. Леонид женился на Наталье, у них родился сын, они развелись, он — живёт у женщины с ребёнком, она – вышла повторно замуж и беременна. Я не знаю, почему всё так глупо получается. Но только истинные желания сбываются! Всё же остальное только приносит результат. Или даже не приносит. От этого и кажется таким бессмысленным. Но ты не должен сожалеть о происшедшем. Ты был честен и правдив! Только зеленые ветки дают плоды! А самое интересное в жизни – сама жизнь!
Ангелина убрала руки – крылья от головы Лебонза и перенесла их на точёную головку железной Куколки Балерины Милы:
— Ты запуталась, бедная девочка! И твой принцип – «Что Бог пошлёт!» — есть отсутствие всяких принципов.
Тут Балерина вырвалась из-под власти крыльев – рук, и замахав сжатыми в кулачках тоненькими ручками, со слезами в голосе запротестовала: «Не надо читать мои мысли! Не надо меня учить! Я сама по себе! Как хочу – так и живу! Я очень даже принципиальная! Меня прозвали Железным Феликсом!
— Ты это придумала. Тебя в школе часто били.
— Потому что я была самая маленькая и худенькая! Но они не слышали от меня жалоб!
— И слёзы твои были беззвучны. Когда тебя били последний раз?
— На танцплощадке. Я их всех баб перетанцевала! А они свернули мне скулу. Ни одного мужика не нашлось, чтобы защитить! Зато потом, как кобели, и до этого! Но по их психологии, ни один мужик с девчонкой, у которой карточка порчена, не пойдёт! Его бы потом засрамили! Лишь бы рожа сияла, а что внутри – неважно!
— Но ты же, так не думаешь!
— Не думаю, но я живу в их мире!
— Тебе в детстве не хватило родительской любви. И сейчас ты не питаешь устойчивых чувств даже к тем, кто любит тебя! Ты жаждешь любви, но боишься её и бежишь! Жаждешь мирового братства чувств, ищешь их в среде художников и артистов, людей искусства, подверженных страстям и эмоциям. Ты опустошаешь свою душу в случайных компаниях, не получая взамен тепла. Ты для них сама эмоция, частица, носимая ветром! Ты очень летучая, но назначения своего не ведаешь! Тебе нужно остановиться на чём-то одном. Замкнуться даже. Поискать своё внутри себя. Иначе, не проникнув в сердце, поверхностное чувство, лишь удивляет и восхищает, но пугаясь непрочности, отворачивает тех от тебя, кто сумел почувствовать своё родство с тобой, потянуться к тебе, и испугавшись, отступить в тень, которую ты уже не замечаешь, мечась мотыльком над горящей свечой. Ты идёшь к семье хиппи, но их братство условно, ибо ограниченно, подвержено искажениям здравого смысла и, в конечном счёте, является тупиковой ветвью становления человека.
— А что же делать?
— Я не даю готовых рецептов. Но бомжи и подобные им группы людей обрекают себя и своё потомство на паразитический образ существования, и по развитию интеллекта стоят на самом низком уровне. А все их интересы сводятся к поискам пищи. И тогда ты придёшь к отрицанию того, к чему стремилась в своих истоках – высшему искусству проявления лучших человеческих чувств! Отрицая же живые отношения устойчивых связей, и превознося чисто идеальные, можно впасть в крайность и полную противоположность начальному взгляду на вещи! Тогда только низменные страсти и инстинкты будут владеть тобой. Постарайся уйти от этих крайностей и тогда, может, ты обретёшь истинную себя и свой путь в мире!
-Может, мать мне только смогла бы такое сказать, хотя и не в таких словах. Но у меня была только мачеха. Отцу никогда не было дела до меня. Они – чужая семья. А моя бабка совсем стара. Лучшее, что она может – это накормить меня и уложить спать. Но она и сама бедна и ест не досыта. Я начала с того, что за простой ужин веселила тёплую компанию в общежитии; или позировала художникам за символическую плату; или за тот же ужин; или даже за «так»! За «спасибо»! Я ведь и на гитаре играю, и пою, и танцую, и рисую сама, и даже стихи сочиняю!
— Сосредоточься на чём-нибудь одном, а за другое не берись, хоть месяц.
— Обычно советуют переключиться на другое. А тут – ничего не делать, уйти в себя! Прикинься ветошью – и не отсвечивай! Вот такая колбаса! Только больше меня ничем не кормите! У меня голова, что Дом Советов стала!
Балерина сошла с эстрадки и отошла в тень.
— Ради Бога! Не надо меня допрашивать! – Мария – Памелла бабочкой вспорхнула вслед за Балериной.
— Сыночек мой! Сыночек! – заплакала и запричитала «купчиха» Леона. – Отправьте меня сейчас же домой! Уж я-то его не бросала, ни на мать больную, ни в детдом! Сама вскормила грудью, вырастила и буквам выучила!
— Как интересно! Это поразительно! – чирикала Элли. — Какие все скрытные! Какие секреты открываются!
-Я сейчас застрелюсь по-настоящему! – проронила Сюзи – Золушка.
Тут вмешался Селёдкин:
— Кажется, до спектакля дело не дойдёт! Тут спектакль святой Ангелины играется! Ты что творишь, Ангелина? Ты срываешь запланированный спектакль, где, между прочим, все тобою «полеченные» должны были играть! Наши артисты из-за тебя станут нервнобольными пациентами! Уже стали! Кандидатами в психушку! Что ты вторгаешься в личную жизнь! Мысли выучилась читать? Уж лучше бы ты стихи читала, а не мысли!
— Конечно, это даже интересно! И покруче любого спектакля будет! Всё! Все пошли вон! – Это встал со своего места Дон Март.
Зал, действительно, стал пустеть. Скоро в нём остались лишь «власть держащие» и «особо приближенные». Да посередине его – два рисованных холста с портретами мадонн с младенцами. С одного на свет божий глядело зелёное вытянутое «бутылкой» искажённое человеческое обличье на пару с зелёным паучком на руках. А с другого – перечёркнутое жирной красной чертой, не законченное «писание мадонны восемнадцатого века с младенцем – Богом». Третий холст Гном, недовольный писанием унёс с глаз долой.
— Глаза! Разве вы не видите? Вокруг одни глаза! – вдруг закрыл лицо руками, словно от яркого света, Саня.

Глава 25. Где ты, моя Родина…
— «Где ты, моя Родина?
Где ты, край родной?
На чужбине, Родина,
Я и сам чужой…
Где ты, моя Родина?»
Я вообще-то из Дагестана. А в Москве жил долго. Она мне стала второй родиной. У меня прабабка русская была.
— Бертик, отрежь и выбрось на помойку.
— Что? Что ты сказал, щелкопёр?
— Не смейте оскорблять! У меня фамилия известная в поэтическом мире.
— Я и забыл, Фонарь Перегорелович, что ты какой – никакой поэт!
— Лазарь Карлович! Копай – Перекапаев!
— Ни хрена не выкопаешь!
— Какой – никакой! Шиш под носок! У меня книжка выпущена! И удостовереньице члена Союза Писателей! – Карлович показал язык.
— Села мушка на вареньице!
Вот и всё стихотвореньице!
Дайте мне удостовереньице! – поддал парку репличкой Циркуль, который мазал кисточкой по конторской стене нью – администрации.
— Слушай, акселерат! Писуар прямо по коридору. Захлопни за собой дверь с другой стороны!
— Не волнуйся, дяденька, я в штанишки, как ты не наделаю!
— Что? – покрылся предостерегающей окраской Карлович. – Да я тебя в порошок сотру! Я из тебя котлет наделаю! Я тебе, как цыплёнку голову откручу! Мазила!
И Лазарь Карлович, грозный как зверь/ стал гонять по конторе спасавшегося от него бегством длинного Циркуля – Беркута, опрокидывая на своём пути меблировку кабинетов, а длинный ещё и дразнился: Клара у Карловича украла кораллы Карлович выкрал у Клары кларнет! А зачинщик, Альберт из Дагестана, только поводил очами с одного на другого, да иногда подавал с места боевые реплики.
— Позвольте рассудить ваш спор по интеллигентному! – встал мистер Позвольте.
— Пусть их рассудит Бог! – остановил его Эдик и заиграл музыкальное сопровождение погони на флейте. Гришка – медбрат подставил подножку, и не на много уступающий ему в комплекции Лазарь Карлович, загремел мешком на пол, цепляясь, за что ни попадя, и опрокидывая пришедшиеся под руки тумбочки.
— Под ноги надо смотреть! А не кукарекать петухом! – невозмутимо сделал замечания Гриша, и убрав ногу, добавил. – Даже нога заболела! Ко мне потом с жалобами не обращаться! Лечить не буду!
Уловивший игру Антошка Пятак засмеялся. Увидев перед собой ржущую на него рожу, Карлович резко выбросил сжатую в кулак руку, и на симпатичной мордашке Пятачка мгновенно под глазом стал наливаться зеленью синяк. Альбертик поморщился, Пятак завыл от боли, закрутился юлой на месте.
— Ах, ты так! Маленьких обижать! Это тебя успокоит! – Циркуль извлёк из кармана маленький баллончик, и нажав на кнопку рассеивателя, направил струю воздуха прямо в разъярённые, налившиеся кровью, глаза Перекапаева Лазаря. Тот свалился без чувств. Его вытащили за ноги на улицу, задерживая дыхание и пряча лица в вороте рубах или прикрывая ладонями.
— В экипировку хранителя газовый баллончик не входит! – заметил Альбертик. – Будет тебе от элитных на орехи!
— Кто бы им сначала сказал! Этот продавец талантов в килограммах на ошупь? Он вообще не догонит, что с ним случилось! Нервно –паралитический газ, действие моментальное!
— Так думай, где распыляешь! Во первых! А во вторых, ты забываешь о первом законе! Не нанесение ни малейшего вреда телу!
— Так, во первых или во вторых? Не парься, в любом случае результат на лице у Пятака! Пусть по этому результату и судят! А от моего оружия ни запаха, ни следа не останется!.. Или по-вашему, было бы честнее огреть его дубинкой по голове?
— Ничего! Через полтора – два часа прочухается! – сделал медицинское заключение Гриша.
— Где ты, моя Родина? – снова затянул Альбертик.
Все остальные тоже поспешили покинуть помещение, всех малость подташнивало, кружилась голова.
— Эй, не делайте вид, что всем так плохо!
— Это скорее психологическая реакция организма! Все же видели, что ты чего-то распылил! Даже если это просто вода была бы, всё равно от испуга всем бы похудилось!
— Узден…узденлъи…
— Что ты говоришь, Бето?
— Узден…узденлъи… человек… свобода!
— Это по-дагестански?
— Дагестан… знаешь ли ты, что такое Дагестан?
— Грузия.
— Сам ты такое слово! Это Родина. Моя Родина. Моя Москва – тоже моя Родина. Скажи, где ты сейчас? Где я сейчас? Где моя Родина? Земля где? Куда мы пришли и хотим тут всё переменить?! Здесь есть ковш?
— В конторе!
— Сам ты такое слово! Большая медведица здесь есть?
— Это — которая в небе?
— А небо здесь есть?
— Неба – то тут много!
— Тут другие звёзды! Где наше небо – общее для Москвы, для Дагестана? Смотри! Стоит глыба хрустальная! Она, может, и не хрустальная, но наш язык назовёт её так! Хрустальная гора! «Меэр» — гора, это по-аварски. Дагестан… там много языков. Есть в Дагестане гора, её зовут «Меэр», это ещё значит – нос. Она похожа на нос! Здесь другая гора! Ни на что не похожа!
— Сколько тебе лет, Бето?
— Много. Знаешь, как звучит по-аварски «дом» — «ригь». Также звучит и возраст, мой дом – мой возраст. Тысячу лет, а может, больше. Ты неверно сказал моё имя! Оно не так звучит там, где я родился. Но лучше зови меня по-русски – Альберт. «Циар» — имя по-аварски.
— Альберт, как звучит на вашем языке: «Я тебя люблю»?
— На аварском – «Дие мун йокьула». На лезгинском – «Заз вун кланда». На лакском – «Тттун ина ччай бура». На даргинском – «Хлу наб ригулра». На кумыкском – «Мен сени сиюмен». На табасаранском – «Узуз уву ккундузуз». На татском – «Ме тувре хосденуьм».
— Так много языков?
— Ещё есть ботлихцы, чохцы, цумадинцы, цунтинцы…
— И у каждого свой язык!
— И у каждого своя Родина, дом! Также у других народов. Также у отдельного человека. Знаешь поэта, Расула Гамзатова. Это наш поэт. Его песню «Журавли» все знают. Там есть куплет, который не поют, а сначала пелось только о своей Родине. Послушай:
«Они летят, свершают путь свой длинный,
И выкликают чьи-то имена.
Не потому ли с кликом журавлиным
От века речь аварская сходна?»
Что мы здесь делаем, братцы? Кого призваны охранять и от чего? От суда истории мы никого не укроем! Время всё расставляет на свои места! Какому Богу мы служим и какой звезде поклоняемся? Какой звезде на чужом небе? По-аварски звезда – «цива». Для чего звезда человеку? Для высоких стремлений и надежд! Для светлых целей и прямого пути! Какая же кривая занесла нас на чужую дорогу с чужими звёздами, обычаями, с чужой материей даже… Что мы здесь делаем? Разве вы не чувствуете, какой здесь тугой плотный воздух?
— У меня, по правде сказать, постоянно такое ощущение, что в глазу мне мешается мошка, и не проморгаться никак!
— А у меня такое чувство, что за мной всегда кто-то наблюдает, попросту сказать, подглядывает!
— А мне уж, который день табак в глотку не лезет! Прямо выворачивает наружу, как только унюхаю!
— Честно сказать, ребята, я задыхаться перестал! У меня же всегда одышка была, сколько себя помню. Может, я ещё и худеть начну?
— Давай, Гриша, сбрасывай лишние кило. Мне вот каждую ночь такие душещипательные сны снятся, что с утра, ей Богу, на исповедь и покаяние тянет! Кто бы причастил меня.
— Альберт, ты больше поэт, чем иные/ выпустившие книжки!
— «Где ты, моя Родина?
Где ты, край родной?
На чужбине, Родина,
Я и сам чужой…»

Глава 26. Маскарад.

Белые аккуратные домики, перешагнувшие через озерко с Птичьего острова, названного островитянами так за то, что только на нём, насколько они смогли заметить гнездились птицы – в основном голуби, вороны, ласточки и воробьи, — образовали что-то вроде земледельческой общины, отдалённо напоминающей затерянный украинский хуторок.
«Идите и живите с миром!» — провозгласил, отоспавшись после очередной попойки Дон Март, взявший власть в свои маленькие и хищные руки. Инженер Федя неприкаянной тенью плутал по своей небесной тверди, терзаясь в муках совести и творческой импотенции, жалуясь всем и каждому на обречённость каких-либо усилий по исправлению положения.
Теперь на острове, в замке со шпилем, пронзающим небо и витыми лестницами, уходящими под облака, осталась только верхушка «нью – аристократии»! Точнее сказать, те — кто объявили себя таковой; и штат прислуги, выгадывающей для себя крохи со стола хозяев, или же бескорыстно готовых лизать зад таковых, идеализируя ли их, или занимаясь, в меру собственных фантазий, идолопоклонством…
На лоне девственной природы все чувствовали себя дикарями. Здесь легче было реализовать скрытые желания, и нормы морали и этикета не отягощали бегущих их на земле граждан.
Салон – парикмахерская святой непорочной девы Ангелины и благовоспитанной и благонравной по сцене Патриции, напоминающая одновременно исповедальню и дом свиданий! Противоположности друг другу — одна свято хранит своё женское начало в нетронутой чистоте и девственности, другая не прочь при определённых настроениях и желаниях продолжить процесс познания и на уровне физики, а не только интеллектуально, а то ведь можно состариться и ничего не узнать, не понять и не почувствовать. «Созревший плод должен быть сорван!» — излагает она своё кредо на нескромные замечания о своей скромности.
Здесь со стрижкой волос можно избавиться от дурных мыслей и настроений; и с новой причёской обрести умиротворение и гармонию с окружающей действительностью; понять, открыть что-то новое в себе, помочь самому себе выполнить своё предназначение – высокое и непостижимое – в делах обычных, будничных. А можно душа в душу наговориться на любую тему – будь то философия, научные изыскания или искусства с разносторонне развитой блондинкой и благонравной по сцене Патрицией, у которой жажда любви, жизни, любопытство, интерес берут вверх, на самом деле, над всяким благонравием.
Банно-прачечное заведение, открытое Балериной на одном из рукавов, подаренного щедрыми хозяевами, водопада художественно вписалось в открытый ландшафт перенесённой на свежий воздух обстановки квартиры семейства Рыжиков. Кстати пришлись и многочисленные ящики с алкоголем разных марок и сортов, а по большей части с пивом, коим упивались, попав в волшебную страну, Маргарита и её два мужа.
Многочисленные серебряные ручейки, отслаиваясь от могучего водопада, образовывали подобие открытых душевых.
— Радуют глаз и тело! – говорила Мила, и нагишом танцевала под студёными обжигающими струями воды. Казалось, танцует заведённая Куколка из сувенирной бутылки – музыкальной шкатулки. Или она перебирала струи как струны и пела что-то своё, рождённые в душе слова о любви, о красоте, которые могли появиться только здесь, которые тут же забывались, гонимые новыми мотивами. А потом сидела на хрустальном камне, опустив босые ноги в ручей, и перебирала гитарные струны, стремясь вспомнить, догнать убегающие звуки, ноты, смыслы…
Великолепные, в расцвете сил и лет, тела банщика Джигитова, кумира крутых парней, и прачки Нюрки, бывшей самогонщицы, вкусившие аромата заморских вин и чистого воздуха лесов и трав,- пеклись где-нибудь в сторонке — под прикрытием ветвей от деревьев, отдалённо напоминающих кряжистые дубы, или среди поросли вьющегося кустарника, сравнимого, разве, с виноградом. Казалось, двое созданы друг для друга! Для жизни и любви. Наконец, нашли друг друга в солидные зрелые годы, и в этом обрели сами себя. Слышался женский зазывной грудной смех и глуховатый раскатистый басок.
Среди этого умиротворения «тщилась» отыскать себя директриса Лиса, брошенная сюда Мартом для очищения «тел и душ» в качестве уборщицы. Столь прямо и досконально понял он слова об её предназначении.
Среди домиков хуторских мирян, перенесённых с острова, находилась, так называемая «Аптека», единственным и неповторимым фармацевтом которой был непревзойдённый Караваев.
— Лечить надо души, батенька мой, (матушка моя), — говорил он в зависимости от пациента, — а уж о теле Бог побеспокоится! Чем лечить? Тем же от чего заболели! – и внимательно выслушивал жалобу «больного», после чего брался лечить именно то, что определял в диагнозе: вникал во все проблемы, ходил «выяснять отношения»; иногда следовало «погрозить пальцем», «иногда «слегка накостылять» по шее. Таким образом, лечил Рыцарь душу, а тело подтягивалось за ней вслед. «Белый Рыцарь накажет!» — вошло в поговорку сограждан Грифонии. Популярностью стали пользоваться два средства – мёд от переохлаждений при купании, йод – от царапин! Вирусов, словно, не было. А целебные свойства местных трав были пока не открыты.
Поэт – авангардист теперь ходил облачившись в чёрную сутану, (наверное, чтобы реже стирать), и почитал свои рифмованные творения проповедями, вменяя всем и каждому в обязанности ежедневного слушания их с трибуны новой церкви. Сказать к слову, он начал распевать их наподобие псалмов, и пробовал заставлять подпевать и других. Иногда это у него получалось. Кроме того, имея высшее математическое образование, он старался подчинить мир цифрам и знакам. И каждому, едва годившемуся в слушатели, пытался внушать свою теорию чисел мироздания, где любое произошедшее событие мог облечь в набор цифр.
— Я так и знал – триста пятьдесят шесть миллионов, двести восемьдесят пять тысяч четыреста девяносто восемь! – любил неожиданно выдать он. Или… два-два – четыре, пятьсот семьдесят пять, четыре – четыре – два…
Иногда он пускался излагать на бумаге комбинацию цифр, и объяснять их могучее действие. — «Вы заряжены пять – пять – шесть-четыре – восемь – девять». Или «Сегодня ваш код: семьсот семьдесят семь – триста тридцать три! Не подходите к воде!» И хотя более десяти минут его никто не мог слушать, случайно выпавшие из него, имеющие смысл советы, на всякий случай, старались исполнять.
Само собой разумеется, имея огромную склонность к передаче знания другим – он мог напичкать им себя, как пирог с начинкой за ночь, а утром выдавить кремом из тюбика, ради причастия к нему других – он прослыл учителем и проповедником, хотя и немножко, чокнутым.
В таверне, где стала хозяйничать «распутная» Валя – Валечка – Валентина, любовница Караваева, — не прижилось название «Адальби», данное Мартом в свою честь. Все звали её по имени хозяйки. Помогала же ей хозяйствовать сама Маргарита Николаевна. Прелестница Мери, Марго, Рита бойко сновала между столиками, выполняя заказы, и на неё любовались, восхищались её милым шуткам, улыбкам, несложным песенкам, слегка поднятой юбочкой и отстукивающими в такт песенке каблучками, а также стройными ножками. Ничуть не смущаясь взглядов, а то и прикосновений рук, она ублажала в себе страсть быть на виду и нравиться мужчинам, и вносила особую озорную искру, поднимая настроение, как чаша доброго вина. И никаких тебе надрывов, истерик, стенаний и публичных раздеваний. Всё на виду, но красиво и чисто.
Вряд ли мог составить конкуренцию таверне «Валентина» трактирчик оказавшегося приличным гурманом Бориса – Вороны. Получивший в руки без проблем продукты питания, он как-то уже не помышлял о вершинах художественной живописи. Хотя и намалевал, собственноручно, вывеску к заведению: «Под голубыми небесами!» Несколько дней прохлаждаясь под ней, он вскоре придумал трактирчику другое название: «Натюрморт», — но оставив эту вывеску недоделанной, помышлял о новой: «Манне небесной». И между делом, смаковал кушания, приобщаясь к тайнам кулинарии. А как-то раз изобрёл новое блюдо, правда, совершенно случайно. Как-то познавая азы кулинарии, он за приятельской беседой с рыжим Волком посовещался на тему, чтобы такое «сварганить»! Вроде, и творог залежался, яйца, мука, молоко, песок – всё в наличии имеется! Волк, привыкший с детства самостоятельно заботиться о своём животе или не заботиться, сходу выдал ему два рецепта, смешав с художественной болтовнёй о Пикассо и Сальвадоре Дали. Новизной рецепты не блистали. Первый носил название «Творожная запеканка». Второй «Гоголь – моголь». Результатом всего и стало рождение нового шедевра кулинарии, окрещенного мастерами кисти «Сальвадором Дали». Борис, по кличке Ворона. Стал пробовать себя и в других более сложных экспериментах с продуктами общепита. Его экзотические изыски не всем были по вкусу, но заставляли восхищаться смелостью мысли и полётом фантазии. И естественно, отдавая предпочтение традиционной еде в таверне «Валентина», к нему под «Голубые небеса» в «Манну небесную» приходили или удивиться или, пожалуй, ещё уединиться…
В лавке двухметрового фотографа Лебонза невостребованными лежали товары, надёрганные с разных точек планеты, которые в обычной жизни разошлись бы в течении четверти часа. Поначалу его «базарчик» воспринимался с энтузиазмом и удивлением от необыкновенного новшества! Без денег и проблем можно было зайти и взять себе в пользование чего душе угодно, а если этого не оказывалось, заказать его на завтра, и уж завтра-то точно взять без проблем и денег! На что деньги были нужны в приобретённом раю! К слову сказать, предпринимательские наклонности некоторых товарищей стали принимать атавистический характер. Трудно было даже придумать, чего бы можно было пожелать себе, чего у тебя нет, но есть у другого! Можно было бы пожелать каждому по дворцу, но зачем он нужен, если у далеко не избалованных прежней жизнью людей, по минимуму, имелся у каждого приличный дом и руки росли оттуда, откуда им и следует! Ну, а вопросы и желания личного плана решались каждым самостоятельно без подключения «общественных институтов», которых, собственно, как таковых и не было, лишь слегка в зачатке. По крайней мере, до этого пока не дошло! И лавочка Лебонза стала вскоре напоминать музей нужных и не нужных вещей, экспонатов; куда забредали иногда, чтобы вдохнуть запахи родной земли, помечтать о том, как бы ты всё это имел на земле! Поглазеть, поискать чего-нибудь такого этакого, чему и названия не знаешь порой, ну и вообще просто так, мимоходом заскочить, от нечего делать!
Заполнить досуг обустраивающегося населения, вовсю пыталась рыжая Ирен, неожиданно из девочки на побегушках вышедшая в главные режиссёры. Планов было – громадьё! Летучие музыкальные танцевальные феерии сменялись биологическими пластическими поэтическими композициями. Господство света и музыки, теней и красок, необыкновенных возможностей в перемещении людей и вещей, конечно, при наличии инженерного гения Феди, представлялось всем миром, ставшим реальностью, и каждый раз завораживало своей неправдоподобностью! Чудо не может надоесть!
Нестареющая Чечёткина с молодыми сёстрами – близнецами, их странная мама (на гарнир) решительно вошли в театральное действо; ничем особо не обременённые вкушали радости жизни и полётов не во сне, а на яву!
День образования общины мирян, а именно переселение их в маленькие беленькие и уютные домики решено было увековечить и отмечать фейерверком, шоу- представлениями, пиршеством и полётами на яву всех желающих и даже не желающих, достигших совершеннолетия! Трудности были лишь в отсутствии какого – либо нового летоисчисления – первый и последний раз этот день и был ознаменован и подобным образом встречен, хотя тогда ещё никто не смел догадываться, что последний… В этот день Ирен превзошла всё, что она когда-то знала, умела и что можно было ещё наворочать… А чтобы иметь возможность устроить всё это и то, что было до этого, Ирен не стала брезговать ни дружественными отношениями, сложившимися при совместной учёбе с Саней султаном, ни близкими отношениями, завязанными ею — таки с потасканным Федей. Та близость, которую она допускала с мужчинами, ничуть её не связывала, ни к чему не обязывала. Федя не стал исключением. Когда ей нужно было добиться своей цели (машинки), она приходила к нему легко и свободно, подчас разыскивая его по всем окрестностям. И также просто уходила, добиваясь своего, исполнив задуманное. Она стала первым и последним доверенным лицом, который знал, как надо пользоваться волшебной «пиликалкой»! Естественно на уровне бытовой техники, не вдаваясь в технические и физические принципы действия. И Федя всё прекрасно понимал! Такая молодая независимая красивая женщина, которая быстро во всём разобралась, освободила, собственно, не особо занятое, место себе рядом с Федей, быстро прибрала его к рукам, не спросив разрешения ни Ленушки, ни Мари, ни Сани, но она не любила его по-настоящему! Федю просто использовали для своих «экспериментов» — режиссёрких и психологических. Но он при этом иногда был с красивой умной независимой талантливой женщиной, всё как мечталось! Просто ситуацией владел не он, а она! Вроде, мечта сбылась! Всё без обязательств! ООО! (Общество ограниченной ответственности!) А он себя чувствовал, как всегда, не хозяином положения, а полезной игрушкой в чужих руках! И последнее пугало! Он был нужен ей для исполнения её бредовых идей и фантазий, довольно безобидных в области её интересов искусства действа – должно быть, странность существовала только в том, что грандиозность и многозначность спектакля навевало желание бегства в одиночество и замкнутость, ненужность абстракции их положения вне породившего их мира! Там, где всё должно было кипеть творческой деятельностью, как бы норовило расползтись втихаря и обособиться в растасканной событиями внутренней замкнутости! Терялся и обесцвечивался смысл в искусстве, в слове, в живописи! В самом театральном действе! Внешняя кипучесть происходящего, казалось, всё больше выхолащивала само желание внутреннего содержания! Может, поэтому в действии резко стали преобладать черты алогичности, хаоса, разбросанности и непонятости, клиповости восприятия, а для чего всё это? Оставалось без ответа! Люди, словно начинали чураться друг друга, не договаривать до конца предложения, заранее зная безответность их… И всё-таки спектакль катился по поставленным кем-то рельсам, а может, вовсе без рельс, как сошедший с путей поезд из фильма ужасов, несущийся неведомо куда, неизвестно какой силой управляемый! И ужасом, породившим подобное положение вещей, Федя всё более и более ощущал себя! А феерии, устраиваемые уже вне его воли, провисали в воздухе подобно сгущающимся тучам! А воздух такой лёгкий и невидимый сгущался подобно водяному пару или туману, когда уже не знаешь в какую сторону идёшь и почему, и зачем вообще идёшь! После каждого прихода – ухода этой новой для него женщины, у Феди было чувство, что им воспользовались, как молоденькой неопытной девчонкой, совратили и бросили! И он ходил, как беременный, ото всего воротя нос, и чувствовал себя опустошённым и ненужным даже самому себе.
А Ирен неслась, закусив удила, то ли ввысь, то ли в пропасть, её впечатления не поспевали за темпами; она уже не улавливала разницу между полётом и падением, и для неё – её театр, в котором всё взлетало и пело, был новым словом в искусстве, где слияние человека со средой, с миром вещей и природы доходило до своего верхнего предела возможностей, и тем переставало существовать вообще, как нечто принадлежащее искусству! Само искусство переставало существовать, как нечто имеющее право! Оно сливалось с жизнью и сталкивало её в хаос! И это был тупик! И его знали, но не понимали! Знали лишь тайным знанием внутри себя, также как знают страх! А то, что раньше бы могли назвать катарсисом – очищением души в волнах искусства, стало тягучей рыхлой сложной губчатой биологической структурой, растянутой во времени и пространстве, не знающей формы собственного тела, с выключенным сознанием себя! После таких «катарсисов», пиков от слияния со всем и вся, отходили не сразу, а подолгу вспоминали, как нудно целую вечность жить в ожидании принятия собственного тела и духа! Всё! Всё вокруг живое! Даже мёртвое! Оно только ждет своего часа, момента, когда станет чем-то или кем-то! И то, что живо, лишь относительно живее того, что якобы мертво! И надо терпеть давящую бесконечность немыслимости, воспринятую при оргазме в слиянии со всей Вселенной…
Вот, собственно, начало, которое все знают, но не понимают. А что раньше? Зачем? Почему?..

Глава 27. Поцелуй вселенной.

Поэт Селёдкин, — занявший место привратника душ при султане Марте и визире Романе,- сидел в своём и Юлюшкином домике, отличавшемся от других большей солидностью и фешенебельностью; в одной из десяти комнат, коих ещё и предназначение не вполне было известно; перед листом бумаги, заполненным мелкими убористыми строчками.
— Куда как откровенно, — задумчиво произнёс он и добавил, — куда уж больше…
Он думал, что первое написанное в этой солнечной стране произведение тоже отличалось от его прежних работ – остротой ли переживания, сарказмом, грустной иронией и излишним обнажением себя, словно кожу содрал с ладоней! А может, так и надо писать – словно раздеваться и кожу вместе с одеждой долой?
Всегда прежде он старался убежать от себя, закрыться стихами как бронёй, учуять дух времени и дуть по ветру в паруса, оставаясь, таким образом, вечным лидером, борцом и примером, лояльным и всем удобным! Да, он имел нюх, как хорошая гончая, знал, что и как надо делать, чтобы вернуться с добычей в зубах и лавровым венком. А ведь, пожалуй, такие вещи, которые он здесь «отчебучил» многим бы не понравились и многих, кто его знал, удивили! И ведь можно бы было писать на этой красивой планете, как он думал об этой земле, об аромате трав синих небесах, но всё величие и царское спокойствие места, казалось, возвращало его мысли с обострённой болью к покинутой родной земле! Можно ведь было и совсем не писать – здесь это было бы самое разумное – заняться спокойным созерцанием просторов и любовью с жёнушкой; или заниматься отвлечёнными вопросами с открывшейся вдруг симпатией к Лисе – директрисе! Поначалу он решил, что всё происходящее – есть полёт души, встретившей на неведомой райской планете родственные души! Выстроил целую теорию об этом, и сумел заразить этой теорией диретриссу, результатом чего и явился поцелуй, подсмотренный Холмсом – Марьюшкой, вынесенный на всеобщее обозрение в её рукописном труде…
Однако главное место во всём этом сейчас, именно в этот момент, занимало, — он только что это осознал, прочитав вышедшее из-под пера, — отвращение к двойственности своих позиций! И он понял, что больше никогда не сможет написать о том, что будет противно его натуре. Он назвал это про себя «сопротивлением сердца»! Он осознал вдруг себя флюгером:
« Не зги не видно в тьме кромешной,
Но гордо реет словно стяг
Над градом флюгер! И с надеждой
На землю звёздочки глядят!

Подул ли ветерок неверный,
Что повернулся флюгер вновь,
Провозглашая перемены
И славя новую любовь!

И не рассеялись невзгоды,
Не отступила темнота,
Лишь кто-то делает погоду,
Указом сверху – дуть куда…

Куда вертеть, подобно шпилю,
Послушно ветру перемен,
Свой нос, тайком грустя о штиле
И множа перечень измен.

Лучом осветит ясно утро
Бредущих ощупью людей.
И за ненадобностью флюгер
Снесут на кладбище идей!»
Прочитав ещё раз стихотворение, он пошёл во двор, ощущая в себе одновременно горечь утраты (по самому себе) и обретённую вновь свободу, лёгкость и почти невесомость. Словно только, что умер и поспешно родился…
Юлюшка крутилась у пятёрки коней, давая им травы и овса…
— Да выпусти ты их, пусть побегают!
Он сам отвязал их под неодобрительное ворчание Юлюшки. Кони заржали и убежали.
— Сам ловить будешь! – обиженно сказала та.
Селёдкин вдруг подумал, что он настоящий поэт и вспомнил о своих сатирических стихах, которые он читал только дома, в кругу немногочисленных друзей. Он считал раньше, что они только для домашнего чтения, а теперь думал, что из всего написанного им, они-то и есть самые настоящие! А остальное всё труха, с которой все согласны, потому что она уже сто раз пережёвана!
Он пошёл по дороге.
— Ты куда? – окликнула его Юлюшка.
Он ничего не ответил. В соседнем ближайшем домике, разделённом на две половины, поселились девочки Сюзи – Золушка и Элли – Воробей. Обе маленькие и ершистые, как ёжики. Сюзи – беленькая. Элли – чёрненькая. У Сюзи пять козочек и козёл. У Элли несколько овечек и барашков. Они совсем не знают. Что с ними делать. Бегают к друг другу постоянно, советуются, бестолково кричат, махают руками и спорят… сейчас, наверное, опять побегут за помощью к Юлюшке. Почему-то эта маленькая женщина всё умеет! Как ему повезло с женой…
Ещё один домик, двухэтажный. Каждый этаж из четырёх комнат. На втором этаже директриса с мужем. На первом мужнин брат, по кличке Пух. Сидит. Доит корову. Кажется, даже получается. А муж Нинзя на траве валяется. Под его надзор свиней отдали. Он обиделся: «Я, — говорит – не свинопас!» Свиньи, как очухались, врассыпную кинулись. Все орать, визжать! Ещё бы! Пять тонн по двору мечется! Ни дать, ни взять, танк! Того гляди, задавят! Изгородь сломали! Где-то сейчас бродят! Одичают, поди, ещё накинуться сзади, и тебя самого съедят, а Детинушке хоть бы хны! Ноги задрал к небу. Советы братану даёт: «Ты бы сзади к ней зашёл, Пух! Ты её за хвост придерживай! Случаем, не быка доишь?» Тот терпит, только отмахивается: «Да, погоди ты! Пошёл бы лучше свиней поймал!»
— Сам иди к свиньям! Медведя бы – другое дело!
— Ишь, медведя ему подавай!
А вот сюда идёт мистер Позвольте, господин Пластинкин. Приставлен надзор вести. Под его ведением кони, коровы и свиньи. Он уже третий день около Детинушки околачивается. Всё уговаривает его свиней поймать и в хлев загнать. Вон! Заранее лысинку платком начищает! Предчувствует жаркую битву! Первый день его Детинушка анекдотами донял! Второй день в карты заставил дуться! А сегодня он уже приёмы на нём отрабатывал – дзюдо, или ещё какие, Бог весть! Что-то дальше будет? Но смотреть некогда! Ноги сами несут вперёд, словно кто на невидимом канате подтягивает.

Вот ещё двойной домик. В нём приютились молодые бабочки – актриска Вещаева и портниха Аделина Андроновна. И дети их с ними! Перенёс их к мамочкам Федя, доняли они его! Сначала он перенёс альбом семейный Вещаевой с сыном, а потом и его самого! От мужа-то Вещаева, можно сказать, принародно отказалась! И не захотела его сюда за собой перетаскивать! Как от вредной привычки отказалась, иначе не скажешь! Вроде, с ним и не плохо, было! А только и не хорошо, вот что, как бывает-то! Пресное счастье выходило, соли в жизни не хватило!
А у портнихи Аделины фотка сына в паспорте была, а паспорт в сумочке, а сумочка в прихожей, а прихожие, можно сказать, все похожие, ну тряханул Федя приблизительно все прихожие в доме двухэтажном деревянном, где жила с семьёй Аделина Андроновна; там ещё полгода спустя следствие по поиску массового воровства следоки раскрывали; не знали, кому дело «пришить», порешили, что сама пропавшая, сбежавшая от мужа дебошира и сына с собой прихватившая, пожалуй, что и не при чём, не виновна; хотя, понятно, ни сына её, ни саму не сыскали, а как бы они до Грифонии «догрызлись»? Ну, тряхануло «землетрясом» в неположенном месте в неурочное время? Кто виноват? Американцы, кто ж ещё! Развели технику тайную погодой управлять, и экспериментируют! А мужа, на всякий случай, под следствием полгода держали, доказать ничего не сумели, отпустили, но наказан он, можно сказать, за свой отвязный характер был историей сполна! Беречь надо было счастье! Не гонять бабу! И ремнём поменьше махать! И соседи подозрительно косились, что счастья не прибавляло! Не захотела его Анроновна с собой-то брать! Федя уж было горазд был и попробовать того, как –нибудь его вычислить среди других-то! Ну, может, и к лучшему, а то новых захватов незнакомцев не избежать было бы! Ну, а в самой Грифонии к фокусам чуть попривыкли, посочувствовали пострадавшим издалека! Попадало откуда не совсем ведомо, с полсотни куртёнок, пальто, сумочек, шуб и обуви размеров и фасонов, форм и расцветок неописуемо – в общем, живописно выглядело! Отыскали среди прочих вещиц и сумку портнихи, принявшейся на досуге додумывать чей-то гардероб и обувь, сумки да косметика с неба свалилась!? Послушали про её соседей! Порадовались, что из «живья» машинка с вещами лишь пару кошек и одну породистую собачку чау – чау прихватила! Могло же быть и хуже! Ну и не велик ущерб! Что ж им до того, что дом тот стал нечистым прозываться! В самом деле, проснулись люди ночью, словно, что разбудило, ну исчезли у всех как по заказу вещи с прихожих, но сами — то живы! Правда, двоих опосля, и в самом деле не досчитались, Аделина-то, по сарафанному радио, вроде, как раньше пропала, а за ней, значит, и до дитя невинного дело дошло! Тот вишь, вместе с ограблением случившемся сгинул, пропал, как и не бывало! А батька – Сокол, не тверёз, догусарствовался! Раньше за ум-то надо было браться! Таки, Бог наказал! Мистика, одним словом!
В хозяйстве у бабочек – куры, гуси и утки. Птичий двор. Есть, где таланты свои показать. Платьица на птичек сшить, пьесы с ними по ролям разучивать. Спросит Вещаева: « Гуси – гуси!?» А те ей: «Га-га-га!» — «Есть хотите?» — «Да-да-да!» Весело, ничего не скажешь! Чего они здесь забыли? Чего приобрели? Федя своей машинкой какого – угодно тряпья нанесёт… А Вещаева в театре разочаровалась! Я, — говорит, — как-то за театром, жизнь свою проворонила… Я ведь, считай, и замуж не за мужа, а за театр пошла…» Спокойно им здесь. Просто спокойно. Устали бабочки. Страшно устали. Такие молодые, а устали. Смертельно устали. Ничто им не нужно. Только этот тихий мирный пейзаж, словно на лубочной картинке, выполненной в мягких пасторальных тонах! И стоит негромкая радость и затаённая грусть в уютных тёплых днях! Они лечат душу и тело! Жадно впитывают солнечные лучи и прохладу густого насыщенного озоном воздуха тонкие стебли телес людей! И вдруг сами они ощущают себя деревьями и растениями, уходящими корнями- ногами глубоко в землю, и чувствуют каждое её дыхание – колыхание, отзывающееся в них скрытыми желаниями, вдруг обнаруживающими себя!
Вот стоит тростинка Аделина Андроновна. И густые длинные волосы заплетены в косу. Мало женщин, кто носит сейчас косу на земле! А рядом с ней стриженая тростинка – худышка Вещаева, подвязанная белой косынкой.
Ещё дом. Марьюшка с Иванушкой и мальчиком Дионисием. У них радость! Пошёл Дениска! Уже давно должен был ходить, а пошёл только здесь, на этой чистой не отягощённой грехами земле! Казалось, она впитывает в себя все хвори, наполняет жизненными соками людские стебли, избавляя от физических и душевных болезней!
— Я тоже был болен. Я был очень болен. И только сейчас я учусь ходить, смотреть и понимать то, что меня окружает. Я соотношу это с собой прежним, и вижу, что эта болезнь свойственна многим оставшимся на земле. Я излечился, но они безнадёжно больны!
— Дядя! Смотри! Ручной! Я его отпускаю! А он не убегает! – мальчик Дениска гордо демонстрирует белого крольчонка, который сейчас больше напоминает котёнка.
Новорождённый поэт поднял мальчика высоко над головой и закружился с ним:
— Смотри, малыш! Как красиво! Береги всё это! Может быть, ты научишься не укрощать, но чувствовать, как самого себя это небо, землю, другого человека. Мир для любви, для счастья! Улыбайся! Ничего не бойся!»
Он замолчал. Его переполняли чувства, но он мог их высказать пока только себе. Ни ребёнку и ни его обеспокоенным уже порядком родителям. – « Дайте людям перешагнуть через свой страх – им незачем будет убивать друг друга! Все решительные действия человек совершает «отбоявшись», есть предел – человек не может бояться вечно! Тогда щемящее чувство освобождения и единения с миром! Всё идёт к этой свободе через боль и утрату, терпение и сопротивление сердца!
— Малыш! Не бойся жить! Не бойся чувствовать! Не бойся любить! Не бойся страдать! Не бойся прощать! Не бойся смеяться сам над собой! – кричал он, сам того не замечая.
(«Она всё ближе – эта заветная черта освобождения, последняя капля горя, которая и вынесет тебя в океан любви и света…»)
Тут он заметил, что ребёнок давно плачет у него на руках, а он прижимает его к себе, не давая вырвать мечущимся рукам родителей, которые ругают его, на чём свет стоит!
— Рано! Пока рано! Но это будет! Будет так! – поэт вернул мальчика на руки взволнованной матери и быстрым шагом сначала пошёл, а потом побежал навстречу ветру.
Теперь он не был «флюгером», и как бы ветер не дул, он знал свой путь. Путь освобождения! Путь очищения! Он бежал мимо колосящегося пшеничного поля, засеянного русскими молодыми бабёнками Мари и Солохой, — густо взошедшего вопреки всем правилам и срокам; мимо картофеля, который тоже можно было копать, — растущего без единого сорняка; мимо свёклы и моркови, гороха и подсолнечника! Всё здесь в считанные часы прорастало и радовало глаз! И подсолнухи, будто подслушивая его мысли, согласно кивали жёлтыми головами: «Что посеешь – то пожнёшь!» Господи, мысль-то какая, простая и гениальная! Сейте разумное, доброе, вечное и будет вам вечная добрая память! Всё прижилось или приживалось, и давало свои несколько непохожие, но плоды! И человек был уже готов заполнять чистые страницы истории своей несколько не поддающейся нормальному объяснению деятельностью, с точки зрения человека разумного! Чего ради была сделана эта прививка на почве чувств, эмоций и желаний под парусом надежды и мечты!
Что-то зазывное закричала позади Солоха – Леона, и послышался раскатистый грудной её смех, поддерживаемый грубоватым смехом Мари. Они забыли, что были толсты и некрасивы, а Мари ещё и близорука. Да нет, Леона вполне могла соперничать с мадоннами Рафаэля, Микеланджело, Рубенса… это только её роль, — загнанной жизнью в угол калеки, — накладывала на неё свои отпечатки пальцев. Роль, которую она играла на сцене! А ведь некоторые здоровые готовы всю жизнь играть загнанных калек – в жизни!.. Ради чего? Ради премудрости пескаря, подсмотренного Щедриным.
Скорее! Смыть с себя последние капли страха! Под душ! Очистить души!
Вот водопад… и струи – душевые – струны душевные… директриса сидела на камне…
Он подхватил её за руки и потащил с собой под очищение «воды»: «Слушай! Слушай музыку!»
Она слушала. Вода стекала по волосам… лицам… одеждам… и выше этого, казалось, не могло быть ничего…
— Что ты чувствуешь? – спросил он.
— Я даже… немножко люблю тебя… — удивляясь сама себе, ответила она.
-Я тоже…. Мы все должны немножко любить друг друга…
И это было странно. Быть друг другу такими родными, и быть — «чужими», что-то сродни «воровству»… у них и в мыслях не было назвать это «изменой», хотя, как никогда ни с кем, они были близки друг другу!
Так родился второй поцелуй. Печать, скрепившая рожденье мира, Вселенной новой из души новорождённого поэта! А вместе с нею тяжело рождалась… немножко новая мораль и нравы…
Но смена милой декорации резка и неприятна. Они, ещё держась за руки, не выпуская друг друга из радостного объятья, со счастливыми лицами, оглядываются, не понимая, но уже зная, словно «застуканные», пойманные на месте преступления две мокрые курицы или даже петух и курица, что не легче… но что за реалия и какая глупость выдернула их из водопада чувств?.. На них смотрят, как на нечто не подобающее и непристойное в данный момент, и ждут в молчании, когда же они сообразят и отпустят друг друга, и посмотрят вниз…
А там на зелёной – зелёной траве лежит распростёршись такой маленький Саня и довольно улыбается, глядя в бесконечное голубое – голубое небо счастливыми глазами материи, которая уже не знает ни своей формы, ни содержания, которая ждёт в томительной боли вечного начала, не знающего себе конца!.. Все думают, что он мёртв, лишь потому, что его теперь не будет с ними, но разве он – это лишь маленькое тело, в котором остановился моторчик?.. Не плачьте! Он всех прощает!..

Конец.


Свидетельство о публикации №2115

Все права на произведение принадлежат автору. Светлана Рожкова, 27 Ноября 2016 ©

27 Ноября 2016    Светлана Рожкова Рейтинг: 0 0    394





Авторизуйтесь, чтобы оставлять комментарии и оценивать публикации:

Войти или зарегистрироваться


Чтобы общаться и делиться идеями, заходите в чат Telegram для писателей.

Рецензии и комментарии ()



    Авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.

    Рейтинг
    Супер. 10 +4
    Домик. Сказочка. 2 +3
    Вирус. (39 стр.) 0 +3
    Поучительные истории для детской аудитории 10 +2
    Тайна снегов 5 +1


    Новый поворот

    Новый поворот
    Пролог
    Наступило утро, за окном после ночного дождя, было еще мокро, но нежное, новое солнце начало греть черный асфальт.
    Птицы давно уже не спали. Не спала и одна женщина, в белой палате она всю ночь не могла уснуть.<..
    Читать дальше
    276 0 +1

    Лекарство для счастья

    Биолог Ли пытается вывести универсальную ДНК для своего растения, однако, ее планета терпит крушение. После скитания по космосу в гиперсне, она просыпается с необычными способностями в другой галактике. Ли должна ответить на вопрос: спасти свою жизнь.. Читать дальше
    166 0 +1

    Невидимая клетка

    Иногда важно что-то не сделать, чем сделать лишнее.. Читать дальше
    171 0 +1