Пиши .про для писателей

Долина цветов

Автор: Арман Баймуханов

1.ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пролог
Он был слегка кудряв. Голубые глаза, потонув в глубине мысли, смотрели в никуда. Антон не видел, что рисовала зажатая в его руке шариковая ручка. Она просто выводила на поверхности парты непонятный рисунок, идея которого рождалась по ходу того, как школьник наносил штрихи.
– Новое предложение, с красной строки: «На купольных цепях крестов и на розовых монастырских стенах лохматился иней, бородатый, как плесень. На ку-поль-ных це-пях крес-тов...»
«Художник» открыл тетрадь. Он давно уже хотел начать писать книгу, идею которой вынашивал длительное время. Длительное оттого, что всякий раз, при мысли о том, какой труд его ждет впереди, у него появлялась неуверенность в себе, перед которой желание сотворить нечто грандиозное и необычное отступало назад. Поэтому Антон все время откладывал.
Но он мечтал – он думал о сюжете, пытался его прочувствовать, представлял себе то, как держит в руках свою книгу с яркой, цветной обложкой. Почему у него было желание написать ее – Хухлачев не мог объяснить. Ему так просто хотелось, и это «хотение» исходило откуда-то из глубины, из самого его подсознания.
«Ю-ра вгля-дел-ся в ту сто-ро-ну и по-нял...» – слишком четко выговаривала учительница русского языка текст пробного диктанта.
Хухлачеву казалось, что он сейчас заснет. От лени, которая заполнила все щелочки школьного класса, в нем стояла такая тишина, что был слышен шорох ручек, выводивших на бумаге неровный прописной текст.
Перехватив подозрительный взгляд педагога, подросток уткнулся в тетрадь. Он как можно убедительнее сделал вид, будто внимательно пишет диктант. Чтобы это выглядело лучше, Антон старательно вывел на бумаге первое, что пришло на ум: «За селом, если пройти сотню метров по дороге, ведущей в город...»

Глава 1. Переезд
За селом, если пройти сотню метров по дороге, ведущей в город, есть небольшой холм. Один его край заканчивается отвесным обрывом, под которым течет бурная горная речка. Алик любил приходить сюда, когда ему становилось грустно или хотелось побыть в одиночестве. В это место почти никогда не приходили люди. И он мог долго сидеть и смотреть, как на другом берегу реки снуют туда-сюда по трассе машины.
Занималась весна. В этом году она была ранней. Всего лишь две недели прошло с того момента, как закончился февраль, а снега будто бы и не бывало – земля уже была сухой. Да и зима то была – одно название «зима»: все три месяца погода стояла теплой. И редко выпадавший снег, быстро превращаясь в слякоть, тут же таял.
Алик сидел, прислонясь спиной к большому валуну. Его лицо обдувал теплый, влажный, пахнущий весной ветер. Это был 16-ти летний парнишка, не по годам серьезный, с благородными чертами лица, которое часто выражало грусть. Его брови над красивым, ровным носом, были всегда слегка напряжены. А карие глаза, мысль в которых, казалось, парила где-то вне земли, окаймляли длинные, черные ресницы. Паренек уже около получаса сидел не шевелясь. На этот раз он не смотрел на проезжавшие, на той стороне, машины. Его взгляд был направлен туда, где сходился с землей горизонт.

В тот момент он думал о том, что рабочие, нанятые теткой, уже, наверное, загрузили в грузовик скудный скарб, который должен был быть перевезен в соседний город, где и предстояло отныне жить Алику.
Своих родителей он не помнил. Тетка, с которой он прожил всю жизнь, рассказывала, что, когда он был маленьким, отец бросил мать с грудным ребенком. Спустя некоторое время мама скончалась от болезни. Кроме тетки родственников у Алика не было. И 60-ти летняя женщина с советской закалкой, никогда не возражавшая «насчет выпить», взяла племянника к себе.
Впрочем, выпить любили во всей деревне. В поселке, где люди, из-за безработицы, зарабатывали деньги на жизнь как могли, не было ни одного зажиточного человека. Местные собирали металл, чтобы позже, в городе, сдать его в пунктах приема. Работали на колхозных полях, где арендаторы рассчитывались только товаром: помидорами, огурцами, свеклой, картошкой. Многие из мужиков на лето уезжали работать в город. Там они чаще всего нанимались на стройку. Сразу на три месяца, в конце которых им платили зарплату.
Тетка Алика работала сторожем в магазине, который был один на весь поселок. Жили они с Аликом на её маленькую зарплату и сиротское пособие Алика. Пенсию Клавдия Петровна еще не получала – до пенсионного возраста ей оставалась несколько лет.
Тетка нередко ругалась на продажное, совсем не заботившееся о народе, правительство. Алик не понимал, почему она обзывает его «тупым» и почему с болью в сердце вспоминает Советский союз. «Вот, тогда жизнь была!» – то и дело вставляла Клавдия Петровна.
Паренек встал. Пора уже было идти к дому – унылому трехэтажному зданию с черными окнами-глазами. Он брел, слушая, как под подошвами шуршали камешки. Мимо дороги, ведущей в город, шипя шинами проносились автомобили. Каждое такое шипение Алик сравнивал с шуршанием камешков. «Ш-ш-ш…» – шипели машины. «Шхрык!» – дополняли подошвы Алика.
Возле дома рабочие уже заканчивали грузить мебель в кузов грузовика. Тетка прощалась с соседями. Алик же ни с кем не прощался. Еще вчера он сказал своим друзьям, что переезжает. И непременно обещал в будущем приехать в гости. Сейчас же видеть никого из друзей ему не хотелось – на душе и так «скребли кошки». Да и насчет своего будущего визита он очень сильно сомневался. Почему-то ему совсем не хотелось возвращаться сюда вновь. Пусть даже на один день.
Последний шкаф был погружен в кузов и «ЗИЛ» затрясся от пуска двигателя. Алик сел в кабину вслед за Клавдией Петровной. Машина, заскрипев передачей, тронулась с места, сердце Алика пронзила тонкая струйка грусти.
В пути он много раз оборачивался назад, глядя на то, как его поселок становилось все меньше и меньше. И вот впереди показался поворот, за которым, родное село должно было навсегда исчезнуть с глаз. На этот раз Алик голову поворачивать не стал – дорога сама вывернула так, что деревня оказалась перед взором. Через несколько секунд село навсегда исчезло с глаз подростка.

Глава 2. Город
Городок, куда переехал Алик, был небольшим. Здесь жило, примерно, около сорока тысяч человек. Но все равно, это было не захолустное село. И Алик это чувствовал – в городе была другая атмосфера. Здесь все было ново – здесь были другие люди, было много магазинов, кафе, парикмахерских.
По приезду, тетка весь день чистила новую квартиру, расстилала ковры, стелила постель. Алик сидел на подоконнике, и все время смотрел в окно, лишь изредка отрываясь от своего занятия, чтобы помочь тетке передвинуть с одного места на другое кресло, диван, тумбочку или что-то еще.
Клавдия Петровна все время, что наводила порядок, говорила, что теперь у Алика будет много новых друзей, что он пойдет в самую лучшую в городе школу, которая находилась совсем рядом с их домом.
В этот же день Алик первый раз в жизни побывал в парикмахерской. В их деревне, посещать парикмахерскую было неслыханной роскошью.
В салоне приятная девушка очень долго водила машинкой для стрижки волос по его голове, мягко поправляя ее, когда последняя наклонялась вбок. Честно говоря, Алик чуть не уснул – так ему было приятно то, что по его голове ходила туда-сюда машинка, невольно делая ему массаж.
Новая стрижка Алику очень шла. И ему показалось, что он стал красивее.
На следующий же день тетка устроилась на работу – в швейную фабрику, шить одежду. Клавдия Петровна не раз рассказывала племяннику, что при Союзе работала швеей. «Ох, и зарабатывали мы тогда. Не то, что сейчас – колбасы не на что купить» – говорила она.
На новом месте ее жалованье было в десяток раз больше прежнего.
– Вот, поработаю я пару лет, а там и на пенсию будет пора. Будет у нас моя пенсия, плюс твое пособие. А работу я бросать не собираюсь. Мне еще работать и работать. Окончишь школу пойдешь в университет. Станешь умным, большим человеком, Алюшечка! – сказала Алику на второй день, как устроилась на новую работу Клавдия Петровна.
К обеду следующего дня Алик почувствовал, что просидеть еще раз с утра до вечера на подоконнике ему будет невмоготу. Тетка была на работе. И он решил познакомиться поближе с окрестностями. Да и за одно, может быть, познакомиться с новыми друзьями.
Набросив куртку и кепку, он сбежал со второго этажа по лестнице, не забыв при этом ловко прокатиться по перилам. Во дворе, в песочнице, громко споря о чем-то, возилась детвора. На лавочке соседнего подъезда сидели несколько старушек, обсуждая последние дворовые сплетни.
Алик теперь жил в одном из самых обычных городских микрорайонов. Здесь было очень много припаркованных машин, на свалках мусора копались беспризорные собаки, лениво, о чем-то мысленно рассуждая, мел метлой асфальт дворник. Сделав по микрорайону пару кругов, Алик почувствовал еще большую скуку. За все время он не встретил ни одного сверстника. Вернувшись в свой двор, он обнаружил, что здесь ничего не изменилось: на лавочке продолжали судачить бабки, дворник дометал тротуары. Досадливо вздохнув, подросток направился в сторону своего подъезда.
Быть может Алику и пришлось бы остаток дня провести на подоконнике, если бы ему навстречу в этот момент из своего подъезда не вышла тетя Галя.
В этот день она как раз собралась разобраться с банками, в которых заготавливала на зиму соленья. Банок у нее скопилась целая уйма и чтобы хоть как-то освободить место в кладовой, тетя Галя решила их помыть.
Прошлой осенью Галина взяла несколько склянок у своей подружки. Взять-то взяла, а вернуть одолженное – позабыла. Теперь же сердобольная женщина корила себя и свою стареющую память за такую, как она любила выразиться, «некрасивую» оплошность.
Взяв в охапку, как можно больше банок, Галина торопливо направилась в соседний подъезд, к своей закадычной подружке – бабке Мацуехе.
Навстречу тете Гале шел незнакомый подросток. Лицо его было серьезным и одновременно грустным. В глаза сразу же бросались длинные ресницы.
Засмотревшись на необычного паренька, тетя Галя совсем забыла глядеть под ноги, неожиданно споткнулась и… также неожиданно оказалась в объятьях Алика.
Конечно, если бы Алик не подхватил ее на руки, то она бы упала и неминуемо разбила бы банки, которые прижимала к груди и изранилась бы об скляночные осколки.
Тетя Галя по-настоящему была благодарна своему спасителю. И приказала ему сейчас же зайти к ней на чай с шоколадными конфетами и ее любимым печеньем, которое она испекла сама.
Алика, долго уговаривать не пришлось. Он помог тете Гале донести банки до места назначения и спустя некоторое время уже сидел за столом в квартире новой знакомой и отхлебывал ароматный, душистый чай, закусывая его вкусным теть Галиным печеньем.
Галина рассказала, что живет с мужем – Аркадием или Кешой, как его все называли, и дочкой – Катей.
– Катенька сейчас у нас в летнем лагере. Все интереснее, чем блукать по микрорайону. А загорела-а-а-а! Мать моя женщина… Смугленькая стала, крепенькая, – показывая альбом с фотокарточками рассказывала она.
Алик не мог не обратить внимания на необычайно красивую, голубоглазую девочку. У нее были пышные, длинные волосы черного, словно смоль, цвета. В сердце подростка что-то кольнуло. Грудь сдавила непонятно откуда взявшаяся грусть. Пить чай ему тут же расхотелось. Захотелось убежать домой, забиться куда-нибудь в угол… А еще больше он хотел бы, чтобы Катя сейчас сидела с ним рядом вот за этим столом…
– Теть Галь, спасибо за чай, – пододвигая табуретку под стол сказал он. – Я уже напился…
– Как же, как же… – засуетилась Галина, – Что же ты так быстро?
У Алика все помутнело в глазах. Слова тети Гали доносились ему словно из глубокой, очень глубокой пещеры. Накинув свою курточку, которая висела на вешалке в прихожей, подросток выскочил за дверь и побежал к себе домой. До самого сна он только и думал, что о Кате.

Глава 3. «Бригадир»
Утром Алик проснулся от ругательств. Ругалась та самая бабка Мацуеха. Она жила в одном подъезде, на одной площадке с Аликом и Клавдией Петровной. Пожилые женщины легко сдружились и пили на кухне чай, когда за стеной раздалось непонятное, скрежечущее полувытье-полувизг.
– Ах, Борька, негодник! Опять свою эту шарманку с утра пораньше завел. Ну, я тебе сейчас задам расхиндряй ты этакий! – рассыпавшаяся в угрозах Мацуеха гневно направилась к двери.
– Борька! А ну открывай! Опять с утра пораньше ты свою чертовскую музыку играешь. Людям спать порядочным не даешь. У-у-х, отец из рейса приедет, я ему все расскажу. Задаст он тебе порки! – тарабаня в дверь сухими кулачками, кричала на весь подъезд Мацуеха.
Скрежетание за стенкой стихло.
В коридоре соседней квартиры послышались осторожные шаги. Смотровой глазок двери потемнел. Затем настала гробовая тишина.
Женщины продолжили чаепитие.
– Играют свой рог, – надкусывая кусок рафинаду, деловито пояснила Мацуеха, – и как слушать можно такую музыку? И трахают и бахают. На прошлой неделе вон Трофимыч весь извелся на нервы. Чуть инсульт не получил. Так ведь на нервы ой как давит-то нам пожилым, – приврала для краски Мацуеха. Заядлый рыбак дед Трофимыч с самого февраля укатил к себе на дачу, которая в аккурат находилась рядом с прудом. К слову сказать, на этот пруд съезжались рыбаки со всей округи.
Алику стало интересно глянуть на Борьку, играющего по утрам, как выразилась бабка Мацуеха, «рог».
Ждать долго не пришлось. После обеда Алик отправился на прогулку. Его голову все также занимали мысли о Кате.
На лестничной площадке он увидел парня лет 17-ти. Парень был высок, худощав. Вытянутое лицо на добрую половину прикрывали курчавые волосы. К губам прилипла медленно тлеющая сигарета.
– Здагова! – завидев Алика баритонисто прокортавил парень. – Новенький сосед?
– Да. Меня Алик зовут.
– А меня Бахадиг, – протянул новый знакомый ладонь Алику. – Очень Пгиятно!
Тут у Бахадира затилинькал, тонкой мелодией из какого-то кинофильма, сотовый телефон.
– Ща. Секунду, – кивнув и потянув кверху палец сказал он Алику.
«Эй, Бригадир», – послышалось в динамике трубки, – «лети скорей на репу. Дело есть на мильон».
– Да, да иду уже, – отвечал тот, – Пойдешь со мной? – уже обращаясь Алику спросил он, – тебе интегесно будет. Пошли!
Алик мотнул головой в знак согласия, ему не хотелось гулять по микрорайону в одиночестве, как это было вчера.
Они шли быстро шагая. По дороге Бахадир рассказал, что Бригадир – это его новая кличка, которую пытается всем навязать парень из их рок-группы. Бригадир называл его Санчесом, видимо потому, что последнего звали Александром.
Алику стало интересно – у него никогда не было знакомых ребят, которые играли бы в рок-группе
Пройдя через парк, Алик с Бригадиром вошли в большое здание, которое по высоте было с три этажа. Они долго шли по коридорам. Затем спустились в темный сырой подвал. В коридоре подвала стоял грохот, от исходившей из одной из комнат тяжелой музыки.
Бригадир распахнул дверь. Алик впервые в жизни увидел репетиционную базу рок-группы. «Комогка», как назвал ее Бригадир.
Полы в коморке были застелены серым ковроланом. Стены полностью завешаны лотками, в которых в магазинах хранят куриные яйца. А потолок завешан плотным материалом, напоминавшим тяжелые оконные занавески.
Комната была в форме вытянутого четырехугольника. Размером, примерно в пять метров в длину и три в ширину. У стены, что была напротив дверного проема, на подставке, напоминавшую маленькую сцену, стояла барабанная установка. Справа от нее расположился диван и кухонный уголок со столом в центре.
Весь стол был исписан фразами, вроде «Здесь был Вася», «Ребята, вы лучшие» и тому подобное. Комнату заливали светом разноцветные фонари, свисавшие с каждой стены.
– А это кто? – кивнув в сторону Алика, с интересом спросил Бригадира рыжий барабанщик.
– Мой сосед, – обняв за плечи нового знакомого, сказал Бахадир, – знакомьтесь!
В коморке вновь загрохотала музыка. Пополнившаяся на еще одного участника группа, казалось, решила на куски разнести звуком стены репетиционной комнаты.
Особое внимание Алик обратил на барабанщика. Тот с остервенением колотил по ударной установке. Чем больше подросток сидел на диване и слушал музыку, тем больше он испытывал непонятное, приятное ощущение. По его телу то и дело прокатывался мороз. В груди, казалось, вспыхивал огонь.
– Дра-а-а-йв! – тяжело бросив на передние барабаны руки, кисти которых были затянуты в перчатки с обрезанными пальцами, прохрипел насквозь взмокший рыжий барабанщик во время перерыва. Как позже оказалось, он-то был тем самым Санчесом.
Алик вернулся домой глубоким вечером. Проведенным временем, в гостях у рок-группы он был доволен. Про Катю, увлеченный новыми событиями, он совершенно забыл. Она возникла в его мыслях в тот момент, когда он утомленный своим дневным путешествием, засыпал на мягкой подушке.
В этот момент за стенкой вновь «затилинькал» телефон Бригадира. Он взял сотовый, ткнул пальцем на одну из его клавиш. На маленьком, разноцветном экранчике высветился текст: «Слушай, а может, действительно, твоего нового знакомого в группу пригласим? Времени искать профи в нашем «колхозе» нет. Научим с нуля».

Глава 4. Катя
Кирбас с Мумуней сидели на лавочке в парке, том самом, где находилась «репетиционка» их группы. Гарик плевал себе под ноги шелуху от семечек. Мумуня прихлебывал сладкий кефир с таким же названием, как и его прозвище. Последнее и «приклеилось» к нему из-за того, что он очень любил вышеназванный кисломолочный продукт.
День близился к полудню. Солнце, стоявшее почти в зените, сильно пекло и, даже тень от ели, растущей рядом с лавочкой, не спасала от духоты.
– М-м-м… Глянь кто идет! – промычал Мумуня отхлебывая кефир.
Кирбас повернул голову в ту сторону, куда был направлен взгляд Арсения. По аллее, приближаясь к ним, шагала девушка, с пышными, длинными волосами темного цвета.
– Слыхал, с лагеря она недавно приехала. Эх, такая красивая, а общается с кем попало, – со вздохом процедил Кирбас.
– Наркомашки-алкоголики?
– Мгм, тип того…
Дальше Кирбас продолжать не стал. Катя была уже слишком близко и могла услышать оскорбления в свой адрес.
– Приве-е-ет! – махнув ручкой, протянул она. – Что сидим?
– Дарова, – за двоих отвечал Мумуня. – Просто так сидим, – снизил он тон.
Катя присела на лавочке рядом с ребятами. Те, в свою очередь, едва заметно насупились.
Так они в молчании просидели втроем несколько минут. Кирбас, казалось, с огромным интересом разглядывал спичинку, словно в ней было что-то такое, чего он никогда в своей жизни не видел.
Мумка сопя ворочался на лавочке, явно не находя себе места.
– Да-а-а… странные вы! – сказала девушка, поднявшись с лавочки. – Неинтересно с вами, – бросила она и зашагала прочь.
– Ну, да. Тебе совсем другие интересны! – фыркнул Кирбас.
Мумуня, глядя ей вслед, отхлебнул кефира.

Глава 5. Группа
– Алюша, Алюша, вставай! К тебе пришли.
– Ммм?.. – недовольно потянул Алик, сонно потягиваясь на кровати.
– Вставай, я тебе говорю… – не унималась тетка.
Алик разлепил глаза. В окно било лучами утреннее солнце. Вылазить из под теплого одеяла ему совсем не хотелось.
– К тебе парень-сосед пришел. Говорит, срочное что-то. Разбудить просил. Вставай говорю, ждет же человек. Иди, выйди к нему.
Лениво надев на ноги домашние тапочки, Алик пошлепал в подъезд. На лестничной площадке его ждал Бригадир.
– Салам, Алёк! Дело есть на миллион, – интригующе начал он.
– Что за дело? Говори, – еще не проснулся Алик.
Однако Бахадир молчал, тщательно вглядываясь в лицо Алика, будто пытаясь предугадать, что ответит он ему, задай Бригадир Алику очень важный вопрос.
– Ну, не томи уже раз начал, – зевнул Алик.
– Кагоче, – начал Бригадир. – Нам человек нужен в кгуппу. Сечёшь?
– Секу. Только я тут причем?
– Как это пгичем. Икгать на чем-нибудь умеешь?
– Нет. Разве что на нервах…
– А научится, не хочешь? Да это егунда, – как-то спохватился Бахадир, – Желание было бы, остальное – егунда. Так что?
– Ну, я даже не знаю, – начал приходить в себя Алик. Он действительно не знал – мысли в голове путались: «Какая игра? Какая группа?» Все было уж слишком стремительно и неожиданно.
– Ну, так думай, да отвечай. Не тяни! Знаешь: вгемя – деньги, говогят. Вот. Имей ввиду! – хлопнул тот его по плечу.
– Ладно, я подумаю, – собрался назад в постель Алик.
– Нет, когеш, ты что! Ответ нужен пгямо сейчас. Вот пгямо здесь и сейчас.
– А к чему такая спешка-то? – удивился Борькин сосед – Что на самолет что-ли опаздываем?
– Ну, может быть и на самолет!
– Буду! – отмахнулся Алик.
– Вот и окей. Сегодня к шести ждем тебя.
Борька скрылся за дверью своей квартиры, оставив Алика одного на лестничной площадке. Тот, наконец, отойдя ото сна, пытался «переварить» полученную информацию. «Интересно…» – подумал он – «…группа. Интересно…»
Постояв в подъезде некоторое время, Алик зашел домой. Спать ему расхотелось.

Глава 6. «Ба»
К десяти часам утра весеннее солнце сменилось тяжелыми свинцовыми тучами и с неба, сначала по одной капле, и затем все больше и больше, пошел дождь. Через уже каких-то пятнадцать минут землю заливал настоящий ливень. Впрочем, такие капризы природы, в это время года, для юго-восточного Казахстана – обычное дело.
Бахадир стоял у окна, широко расставив руки на подоконнике и, смотрел через заливающееся струями окно на то, как по тротуарам бежали вымокшие до нитки прохожие, для которых непогода оказалась полной неожиданностью. Паренек по-настоящему сочувствовал беднягам.
Он был одет в куртку. На подоконнике лежал зонт, который Бригадир легко сжимал одной рукой. Подросток повернулся, взял во вторую руку увесистый, набитый вещами большой пакет и направился к прихожей. Пройдя полпути, он остановился. Торопливо поставил к стене зонт, бросил толстый пакет. И принялся рыться за диваном, стоявшим в комнате, где Бригадир еще пару секунд назад стоял у окна. Из-за дивана он вытащил еще один такой же пакет и, такой же набитый, как и пакет, рюкзак. После чего вновь направился в прихожую. Рюкзак он взвалил на плечи. В руки взял пакеты и вопросительно уставился на зонт. Свободного места в руках не оставалось. Безнадежно вздохнув, Борька направился к двери без зонта.
Он быстро сбежал по лестнице. На секунду задержался, разглядывая открывавшуюся из-под бетонного козырька подъезда хмурую картину непогоды и, поежившись, нырнул под струи дождя.
Дождь казался холодным только первое время. Пока Бахадир, также как и виденные им из окна прохожие, не промок до нитки. Тогда, стекающая с головы по шее, животу и по ногам вода, показалась ему теплой. Одежда быстро стала тяжелой. Однако Борька продолжал энергично шагать. Он шел дворами, будто пытаясь запутать след.
Бахадир шел долго. Спину ему сдавил рюкзак, дыхание участилось. Наконец, в одном из дворов многоэтажек, он свернул в ряды ржавых, почти черных, от того, что их металлические стены намочило водой, гаражей и загромыхал по пустым жестяным банкам из-под малярной краски. Несколько раз он сворачивал с одного ряда на другой, выбирая нужное ему направление. Перед небольшим, покосившимся, деревянным сарайчиком Бахадир остановился. Оглянулся по сторонам и, толкнув скрипучую дверь, вошел внутрь.
Единственная комнатка, из которой состоял сарайчик, освещала керосиновая лампа. Комнатка не имела ни одного окошка и, потому, в ней стоял полумрак. В углах причудливо скакали языки, которые отбрасывала керосинка. В сарайчике было тепло.
– Ба, ты жива? – стаскивая с плеч рюкзак и, при этом, вглядываясь непривыкшими к полумраку глазами, куда-то в сторону, произнес Бригадир.
В стороне, куда Борька направил свой слепой взгляд, послышалось движение. После чего старушечий голос протянул:
– Жива-а еще. Жива…
– А я, вон, белья тебе чистого пгинес, еды… – принявшись разгружать рюкзак, произнес Бригадир. – Стагое белье-то, давай, подымайся, я стяну. Забегу его. Пагни, вон, его постирают тебе. А-то кгязное-то уже, поди.
– Да грязное, грязное, – согласился старушечий голос. – Встаю Боря, встаю.
Сухонькая старушка поднялась, оперлась на костыль. Седые волосы она прибрала под накинутый на голову платок.
Глаза Бахадира привыкли к полумраку и, теперь, он мог подробно разглядеть знакомую обстановку.
Напротив двери, в которую он вошел, стоял деревянный стеллаж, некогда сооруженный для того, чтобы на нем хранить соленья. На стеллаже расположились видавшие виды кастрюльки, пара алюминиевых кружек, сковорода. Тут же стоял металлический цилиндр, служивший подставкой для ложек и вилок. Кроме этого, на трех полках, из которых и состоял стеллаж, был и другой, нехитрый кухонный инвентарь.
Тут же были и продукты: крупы, вермишель, чай, сахар, соль и другое. На полу, под нижней полкой проглядывались несколько мешков. По очертаниям-«шишкам» было похоже, что в мешках были овощи. Это так и было: на полу лежали полмешка картофеля, лук и морковь.
Справа от стеллажа с продуктами и посудой, стоял тяжелый, грубо выкрашенный в голубую, половую краску, сундук. Между сундуком и той стеной, в которой находилась дверь, которая была единственной в сарайчике, втиснулась еще одна, чуть шире первой, деревянная стойка для солений. Только ее верхние уровни были спилены так, что стеллаж был переоборудован в топчан. Сейчас топчан был застелен матрацем и постельным бельем, которое, как только встала старушка, и начал стаскивать Бахадир.
Напротив постели стояли переносная печка, в народе называемая «буржуйкой», на которой лениво посапывал почерневший, алюминиевый чайник.
Рядом с печкой стояли газовая плита и стол с тремя стульями. Пол же комнаты, который не был застелен досками, покрывали всего лишь старые, но толстые ковры.
На этом, скромная меблировка, переоборудованного под жилище сарайчика, была исчерпана.
Бахадир кряхтя, копался в белье. Тем временем Ба (так ласково называл старушку Борька), гремя чугуном, отодвинула кочергой в сторону кольца «буржуйки». Из чрева печки, облизываясь, потянулись языки пламени. Вскоре на них зашипел чайник.
– Гебята вчега пгиходили? – спросил Бригадир.
– Виталька был.
– Ясно. Ну, ты Ба, тегпи еще немного. Осталось еще чуток. Денег собегем еще немножко и, документы тебе, будут. А там и в интегнат или как его там… Словосочетание «Дом престарелых» почему-то застряло в Борькином горле и не захотело вылететь наружу. Фразу он так и не закончил, и сделал вид, что еще глубже зарылся в постельное белье.
– Да скорее бы уже. А-то сколько же вас бедных мне мучить.
Чайник, стоявший на печке, через несколько минут засопел сильнее, а затем, весело забулькал. К этому времени Бригадир заменил в бабулькиной постели старое белье на свежевыстиранные, белоснежные наволочки, пододеяльник и простынь, которые бархатно пахли порошком, с тем самым лесным ароматом, что немало рекламируют по телевизору.
После этого он принялся распечатывать рюкзак. Вынул оттуда кусок сала, две магазинные лепешки, пачку пакетированного чая, печенье и банку варенья, предусмотрительно запечатанную не жестяной крышкой, а целлофановой пленкой. Бахадир сделал так для того, чтобы старой женщине при необходимости было легче вскрыть тару.
Продукты Борька заботливо расфасовал по стеллажу, на котором стояла кухонная утварь. После чего подросток и старушка сели пить душистый, с ароматом малины чай. Тот самый, что принес Бахадир. Как бы, между прочим, они беседовали о разном.
В сарайчике Борька пробыл до четырех часов дня. К этому времени дождь прекратился, небо открылось и, в воздухе заиграли золотом лучи весеннего солнца.
Когда Бригадир собирался уходить, к бабульке пришла ее подруга – Матвеевна, одинокая старушка, которая жила в одном из многоэтажных домов неподалеку. На пороге Бахадир бросил, что завтра придет Гарик и, взвалив на плечи рюкзак набитый постельным бельем, зашагал в обратную дорогу.

Глава 7. Первая репетиция
– Нет, сгедний палец на тгетьей стгуне. Ага, вот так, – объяснял Борька Алику как правильно ставить аккорд на гитаре. – Во, во! – одобрительно кивал он головой. – свегху бей по стгунам теперь… Ага… Давай-ка бгат теперь вот, что попгобуем. Дегжи листок, текст почитай, потом послушай песенку на сотовом телефоне. Спеть попгобуй. Посмотгим, какой у тебя голос. Для пения сгодится, нет.
Бахадир вручил Алику листок с текстом песни, после чего включил фонограмму на телефоне. Из динамика полился мотив. Алик, не дожидаясь пока умолкнет песня, затянул. На тонкой ноте его голос оборвался. Кирбас улыбнулся:
– Ну, с высокими-то поработаешь. С первого раза мало у кого получается.
Алик согласно кивнул. Новое увлечение ему нравилось все больше и больше.
А еще ему очень понравилась, блестящая, очень красивая электрогитара. На вид она казалась очень легкой, наверное, потому, что была тонкой. Но когда Алик попытался поднять ее, то неожиданно обнаружил, что гитара тяжелая.
«Кило шесть, наверное, будет» – вспоминая свою гантель, подумал он.
Однако тяжесть инструмента придавала какую-то уверенность. Алик сел, положил гитару на колено, погладил ее и придирчиво начал разглядывать каждую «крутилку». Три регулятора, которые были чуть ниже струн, скользили очень плавно. Как они назывались, Алик не знал и, поэтому-то он и окрестил их «крутилками».
Все это время с него не сводил глаз Кирбас. Его взгляд был внимательным, не упускал ни одного движения Алика и вместе с этим, глубоко в глазах бас-гитариста будто застряла еле заметная смешинка.
Алик мягко прокрутил регулятор, на котором было написано: «Volume». «Громкость» – сообразил он. Теперь струны гитары стали «чувствовать» каждое прикосновение гитариста, даже незначительные. Алик провел пальцем по струнам. И из колонок полился громкий, красивый звук, который, казалось, переливался всеми «цветами радуги». Алик пришел в восторг. Но все это было в самом начале. Когда они сидели в «каморе» вдвоем с Кирбасом. Санчес, Борька и Мумуня запаздывали. И как только в комнату ввалился Борька, ребята сразу же приступили к изучению инструмента и, одновременно, тестированию способностей Алика.
Несколько позже пришли и Санчес с Мумуней. По звону стекла в рюкзаке, который висел за плечами Мумуни, Алик догадался, что там у него находилось спиртное.
– Вот это – кгиф, это пего, это джэк, это низкие частоты, – водил рукой по гитаре Бригадир. – Никогда не протигай гитагу мокгой тгяпкой. Пгежде чем выдегнуть джэк, на полную опусти на микшеге кгомкость, – наставлял он.
Алик продолжал петь. И, когда он закончил тянуть очередную ноту, Санчас одобрительно крякнул.
– Неплохо! – выдал он.
У Алика действительно был красивый голос. Он даже удивился сам, когда услышал свое пение. Петь ему было несложно – он делал это уверенно, но с непривычки закашлялся. В горле что-то заскребло.
Мумня вынул из рюкзака пять бутылок пива и поставил их на стол. Пшикнул пробками и сказал:
– Ладно, харэ! Ребя, айда пиво пить.
От предложенного пива Алик отказываться не стал. Алкоголь быстро затуманил голову. В теле появилась легкость.
– Ну, ты сам-то играть хочешь? – чтобы окончательно убедиться спросил Алика Санчес.
– Да, конечно хочу! Это очень интересно, – согласился тот.
Бригадир продолжал:
– Ну, вот возьмешь домой эту гитагу, – махнул он в сторону простой шестиструнной гитары, которая стояла у стены. – Занимайся каждый день. На электгухе икгать и на такой гитаге – одно и то же. Газучишь семь аккогдов. Как газучишь, покажем тебе какую-нибудь песенку. Попоешь, газомнешься.
До самого конца репетиции ребята сидели, пили пиво, и, чтобы поближе узнать друг друга, беседовали. За это время Алик узнал много новых слов из рокерского жаргона. Например, «лабать», что означала «играть на музыкальном инструменте».
Осмелев, он попробовал полабать на бас-гитаре, посидел немного за барабанами. Ударная установка ему показалась тоже очень интересной. Барабаны «гремели» очень громко, и, Алику казалось, что их было очень много. За «кухней», как ее называл Санчес, Алик почти ничего не видел. Весь обзор закрывали железные «тарелки», которыми были обставлены барабаны.
– Полгода хогоших гепетиций, и ты будешь классным гитагистом и певцом. А вот что такое гок, ты по-настоящему поймешь, когда впегвые выступишь на сцене! – подняв к верху указательный палец, пророчил захмелевший Бригадир.
Еще в этот вечер Алик узнал, почему Кирбаса называют Кирбасом. Оказалось, что когда-то ему очень нравилась группа «Звери». У «Зверей» в группе был гитарист с такой кличкой. Вот Кирбас, чтобы быть похожим чуточку на «Зверей», и объявил, однажды, чтобы его в группе называли исключительно только так.
Кличка к нему прижилась не только в «каморе», но и за ее пределами: в небольшом городке, все сверстники знали его только как Кирбаса. Настоящего имени, почти, никто не знал.
У Кирбаса были темно-русые волосы, слегка смуглая кожа. Его серые глаза всегда смотрели серьезно. Движения паренька были плавными и неторопливыми.
Пока Алик разглядывал Гарика, Борька «заряжал» очередной анекдот про бас-гитаристов. Откуда он их знал в таком количестве, было трудно догадаться. Только Бригадир вот уже последние полчаса то и делал, что травил один анекдотик за другим.
«Заболели как-то газ мозги у гитагиста. Он пошел к доктогу. Тот говогит: оставь мозги, я тебе их подлечу. Бас-гитагист их оставил и пгопал. Доктог ему звонит, спгашивает: ты куда пгопал, мозги твои готовы, забигай. А тот отвечает: не надо доктог, я тепегь на бас-гитаге икгаю».
В конце каждого анекдота Борька громко смеялся. Было видно, что ему нравилась та комичная ситуация, в которой, в конце каждого рассказа оказывались басисты.
Кирбас, ничуточки не обижаясь, хохотал наравне со всеми. Лишь изредка подмечая: «Этот я уже слышал…» И тут же запускал с трудом ему вспомнившийся анекдот про гитариста.
Так прошла первая репетиция.

Глава 8. Музыка
Сразу же, со следующего дня, как и напутствовал Бригадир, Алик принялся учиться играть на гитаре. Первые полчаса пальцы безнадежно отказывались слушаться своего хозяина. Алик то и дело задевал то ногтем, то краем пальца струны, которых не нужно было задевать. Из-за этого гитара хрипела и отказывалась, как казалось новоявленному музыканту, красиво играть. Но через некоторое время все стало получаться. Конечно, от струн, на пальцах сильно болели подушечки. Но Алик был доволен: один аккорд держать он, все-таки, научился.
Так шли неделя за неделей. С каждым разом Алик играл все лучше и лучше и, через месяц, обращался с гитарой уже неплохо.
С того самого дня, когда он выучил первый аккорд Алик не приходил в каморку около десяти дней. Ребята сказали не приходить, потому, что толку, как они говорили, все равно никакого не будет.
– Не, ну если тебе интегесно, ты конечно, пгиходи. А так – гепетиговать тебе еще гано, – сказал ему тогда Борька.
С Борькой Алик виделся очень часто. Бригадир ему показывал новые аккорды, распечатывал на листах тексты песен. И Алик частенько сидел на балконе и напевал полюбившиеся ему «Белый снег, серый лед» или «Пачку сигарет».
Когда тетка оборвала последний лист календаря, на котором черными, жирными буквами было написано «Март», Алик умел играть уже пять песен. Он замечал, что чем больше играет, тем легче становится разучивать новые мелодии. Подушечки пальцев уже не болели. Они затвердели, стали шершавыми и потемнели от постоянного прикосновения к медным струнам.
В апреле Алик сыграл на репетиции в полном составе с группой. Петь песню, когда играли пять инструментов одновременно, было намного интереснее, чем просто под гитару.
Ребята успехами нового певца были очень довольны. Санчес говорил, что у Алика – талант. Алик особого значения этим словам не придал, хотя, конечно ему было приятно их слышать.
Однажды вечером Борька прибежал на репетицию возбужденный.
– Пагни, сегодня Тамага Ивановна в школе говогила, что в мае будет выпускной вечег в спогтзале. Что, типа, если мы хотим, то там сыкгать можем. Может лабанем чего-нибудь? – с порога выпалил он.
Предложение всеми участниками группы было встречено положительно. И в этот же вечер было принято решение составить список песен, которые можно было бы сыграть на выпускном вечере.
От мысли о выступлении, у Алика побежали по спине мурашки. Представив, как он поет и, как в этот момент, на него внимательно смотрит не один десяток глаз тех, кто учится с ним в одной школе, ему стало не по себе. Но желание выступить было сильнее, чем страх быть осмеянным. Да и падать лицом в грязь перед остальными ребятами из группы совсем не хотелось. Поэтому он отогнал волнительную мысль, успокоив себя тем, что в зале будут только свои.
Песни для концерта парни отбирали все вместе. Оказалось, что дело это непростое. Потому, что каждая песня должна была быть не только красивой, но и быть такой, чтобы голос ее исполнителя был похож по тембру на голос Алика. Да и, к тому же, чтобы она была по исполнению музыки легкой. Ведь ни у одного из молодых музыкантов не было музыкального образования. Все были такими же самоучками, как и Алик.
Кирбас, которому уже разонравились «Звери», предлагал «Раммштайн» группу, которая исполняла тяжелый рок на немецком языке. Практичный Санчес категорично не согласился с этим предложением. При этом представив вслух, как Тамара Ивановна (школьный завуч) после одной такой тяжелой песни за шкирку выбрасывает из спортзала всю их рок-группу.
– Не… Не пойдет! – отчаянно замотал он головой.
В итоге было решено сыграть что-нибудь «полегче».
– Что-нибудь в гайоне Цоя. – уточнил Бригадир. – Но, только «без попсятины»! – коронно поднял он вверх указательный палец.
Алику казалось, что энтузиазм, азарт, волнение и какие-то еще другие, новые, пока еще не понятые им чувства распирали его сознание. В нем все пело. Каждый день он с нетерпением ждал вечера потому, что вечером нужно было бежать на репетицию. И Алик бежал, до онемения в горле орал песни и играл на гитаре. А перед тем как уснуть, он сладко мечтал о том, как выйдет перед зрителями, как движением, уже ставшим для него привычным, накинет на плечо ремень гитары, слегка дунет в микрофон, чтобы убедиться, что он включен, и…
В этом моменте Алика охватывало дикое волнение. Сердце в груди начинало сильно колотиться. Парнишка начинал ворочаться с бока на бок, тяжело вздыхать и, понимал, что очень боится концерта.
Но, причина его страха была не только в одноклассниках. На выпускной вечер должны были прийти девчонки из городской гимназии. В гимназии выпускной должен был пройти на неделю позже, чем в школе, в которой учился Алик. Но важно было не это, а то, что Катя была гимназисткой.
Поэтому паренек и терзался каждый раз мыслью: «Придет. А что если спою и не понравится?» Но, тут же успокаивал себя: «Да нет, наверное, не придет». Волнение отступало, он поворачивался на другой бок и засыпал. А на следующий вечер все повторялось вновь.
О своем главном страхе Алик ребятам из группы не рассказывал. Нет, он не скрывал, просто ему было немного неловко. Конечно, за последнее время они стали для него настоящими друзьями и, паренек не раз корил себя за секрет от своих товарищей. Но, все же, он предпочитал, чтобы его маленький секрет оставался его маленьким секретом. И чтобы о нем, кроме него, больше никто не знал.
Катю он никогда не видел. Только тогда, на фотографии. Алик и не хотел с ней встречаться, потому, что боялся впасть в ступор при встрече и, из-за этого, показаться ей глупым.
Он просто ее любил. И даже сам не догадывался об этом.

Глава 9. Вечеринка
Ребята репетировали очень усердно. И порой уставали настолько, что сил оставалась только на то, чтобы смеяться.
Когда находишься среди грома барабанов и громкого звука, грохочущего из мощных динамиков то, кажется, что из тебя выбивает все эмоции. Ты словно находишься в полете и настолько увлекаешься тем, что делаешь, что не замечаешь ни усталости, ни времени, а, в итоге, чувствуешь только изнеможенность.
Вот таким, изнеможенным, и в то же время радостным смехом и смеялись рокеры под конец каждой репетиции.
Алик стал замечать особенности характера его новых друзей. К примеру, Мумуня, устав от репетиции, часто после нее соображал с трудом. Иногда бывало так, что рокеры играли в игру которую придумал Борька. «Кто пегвый затупит в того нужно стгелять», – объяснил он.
«Стрельба» эта заключалась в том, что на того, кто отвечал на заданный вопрос не логично направлялся палец, сложенный в виде пистолета и произносилось слово «Бах!»
Ребята в очередной раз играли в свою стрелялку. И тут Санчес заметил, что Мумуня не играет.
– Мума, а ты что не стрелаешь?
– А… А у меня патроны закончились! – не логично ответил тот – для руки, сложенной в виде пистолета патроны совсем не требовались.
«Пиф», «Пах», «Тра-та-та» – раздалось со всех сторон. А Бригадир, сложив руки так, словно держит в них базуку, выдал: «Ву-у-у».
Алик смеялся от всей души. Мумуня был «застерелен за тупняк».
В одну из апрельских суббот парни из группы «Мем» (так называлась группа в которой играл Алик) решили устроить вечеринку – отдохнуть, расслабиться да и, к тому же, у Мумуни родители собрались в гости к родне. Так что квартира должна была оказаться на пару дней свободной, чем клавишник и решил непременно воспользоваться.
Девушек ни у кого из музыкантов не было. Однако Санчес взял на себя ответственную миссию, заявив, что познакомит всех с самыми лучшими красотками города. Вообще-то донжуанством он не блистал, но за неимением ничего, возражать ему никто из парней не стал.
И вот настал день вечеринки. Алик стоял в подъезде и ждал, когда выйдет на площадку Бахадир, чтобы вместе с ним отправится к Мумуне.
Сенька жил недалеко и ребята через пять минут были у него. Кирбас и Санчес были уже тут. Настроение у всех было отличное. С языков не сходила тема про будущее выступление, до которого оставалось чуть больше месяца.
Водку Алик никогда не пил и, судя по всему, в этот вечер ему предстояло ее попробовать. Предчувствия его не подвели. Бригадир, весело хрустнув жестяной крышкой, принялся разливать крепкий алкоголь в стоявшие на столе пять рюмок.
Кроме ребят из группы в квартире никого не было. Еще до этого было решено, что так будет лучше. К чему посторонние? В своей теплой компании ведь намного интереснее.
Алик опрокинул стопку. Жидкость была горькой и неприятной. Горло, а за ним и грудь обожгло. На языке остался неприятный привкус, который он попытался перебить напитком. Через несколько минут в крови заиграло веселье. Язык стал более смелым и подвижным. Алкоголь начал действовать.
– Санчо, где же твои подружки? – вопрошал Кирбас.
– Звонил только что. Едут с центра. Еще пара минут и будут, – опрокидывал очередную рюмку барабанщик.
Алик сидел за столом, подперев рукой подбородок. Справа от него о чем-то спорил с Мумуней Кирбас. Бахадир глубоко затягиваясь, пыхтел сигаретой. Санчес мучал сотовый телефон, то и дело крича в динамик: «Ну, что? Вы где? А? Скоро?»
Наконец, звонок у дверей залился трелью.
– Пришли! – торжественно бросил Санчес и побежал открывать.
Подростки сразу же оживились. Кирбас приосанился. А Мумка пошел принести еще одну партию тарелок и стаканов.
– Приве-е-ет! А мы вас тут заждались! – хрустнув замком приветственно проговорил в прихожей Санчес.
– Ну, привет, привет! – отвечал ему девичий голос.
– Разувайтесь, проходите на кухню.
Алик почувствовал стеснение. Он был скромным и с девушками общался мало.
– Ну вот. Все наши кавалеры. Знакомьтесь это Мума, – перехватил барабанщик несущегося с посудой клавишника. – Это Кирбас…
В этот момент Алик поднял взгляд в сторону столпившихся в коридоре девчонок и обомлел. Совсем рядом с ним, на расстоянии меньше чем в метр, стояла Катя. Черные, блестящие волосы волнами лежали на ее плечах и груди. Девушка пристально смотрела на Алика своими голубыми, красивыми глазами.
Подросток не мог шевельнуться. В этот момент Санчес как раз представлял Алика.
– Катя! – смело протянула девушка руку.
– А… – больше промычал, чем сказал первую букву своего имени подросток, – Алик! –спохватившись выпалил он.
Алик ожидал, что раздастся взрыв смеха, которого он боялся в этот момент, наверное, больше всего на свете. Однако в тот торжественный момент это маленькое происшествие никто не заметил. Конечно, кроме самой Кати. Девчонки принялись рассаживаться за стол. Парни, каждый пытаясь показаться более интересным, отпускали острые шуточки.
Катя присела на табурет поближе к Алику. Тот же, пытаясь унять волнение, дрожащими руками наливал очередную рюмку.
– А давай я с тобой! – улыбнулась она. – И не дожидаясь пока Алик нальет водки и ей, ловко подхватив стопку, плеснула в нее алкоголь.
– Ну, за знакомство! – весело дернув подбородком произнесла Катя и махнула спиртное.
Нужно признаться Алик за ней не поспел и теперь сидел и хлопал своими длинными ресницами. Тем временем гимназистка наливала себе еще одну порцию. И, в этот раз, не говоря тоста, быстро справилась и с ней. Глаза девушки заблестели. На щеках выступил румянец.
Алик не сводил с Кати глаз. Тем временем за столом стоял настоящий галдеж. Остальные участники группы, вместе с девчонками, громко смеясь что-то обсуждали. В их разговоре не участвовали только Алик и Катя.
– Ты откуда такой? – дернула она Алика за рукав.
– Я… – все еще не пришел в себя Алик, – С луны! – неожиданно для себя выдал он.
– Ммм… то я вижу ты такой необычный!
Алику стало приятно. Подросток почувствовал себя несколько смелее.
– А я тебя знаю! – улыбнулся он девушке. – Вернее не знаю, а видел. Э-э… там… – махнул он рукой. – На фотографии.
Алик почувствовал, что алкоголь начинает брать свое – он ощутил себя пьяным.
– Что-то с тобой совсем не то. Влюбился что-ли? – хихикнула Катя.
– Это кто тут влюбился? – неожиданно встрял в их разговор Мумуня. – Алек, не вздумай делать этого!
– Да не слушай ты его! – махнула рукой Катя, – Сенька пьяный.
Алик заулыбался. Ах, если бы Катя знала, каким пьяным был сейчас Алик! Вокруг вдруг все поплыло. Он чувствовал себя счастливым. Мумка, вдруг, зачем то перевернулся вниз головой.
– Э-эй… Что с тобой? – откуда-то издалека услышал он голос Кати. Мутный туман заволок все вокруг и, Алик провалился в темноту.

***
Наутро Алик обнаружил себя лежащим калачиком на кухонном уголке. На столе было прибрано. В квартире стояла тишина. Он прошлепал в зал, где на диване обнаружил спящего Бригадира. В надежде на то, что увидит Катю он обошел все остальные комнаты. Однако кроме ребят из группы больше никого не было. Парни спали мертвым сном. Во сколько закончилась вчерашнее веселье, Алик не знал, поскольку его просто «выключила» водка, как это обычно бывает, когда человек впервые пьет крепкие спиртные напитки.
С ужасом, подросток подумал, что его, наверное, дома потеряла тетка. Он торопливо засобирался. Но, прежде чем покинуть квартиру Мумуни, раздобыл ручку, листок и черкнул на нем: «Ушел домой. Алик». Бросил его на кухонный стол и тихо, чтобы не разбудить ребят скрипнул входной дверью.

***
В тот день тетка задала Алику хорошую взбучку. Переживая за племянника, она на спала всю ночь и беспокойно, то ворочалась в постели, то внимательно прислушивалась к какому-нибудь шуму в подъезде.
В итоге, она решила, что Алик, боясь возвращаться по темноте, заночевал у друга и, в общем-то, не ошиблась. Только вот настоящая причина, по которой подросток провел ночь не дома, так и осталась для нее неизвестной.
Где живет Мумуня, она не знала. Ровно, как и номер телефона в его квартире. Пожилая женщина решила подождать до утра, а после пойти к Мацуехе, разузнать у нее, где живет друг племянника, и проучить обоих негодников.
К счастью, Алик пришел домой раньше, чем Клавдия Петровна отправилась на розыски. Уж она-то запах перегара, плотно заполнившего казалось, даже самые маленькие щели в квартире Мумуни, ни с чем другим бы не спутала.

Глава 10. Встреча с Катей
Весь день Алик проспал крепким сном и проснулся только вечером. Вспомнив прошлую ночь, ему стало стыдно за то, как он скотски напился и, как ему казалось, выглядел в глазах Кати не самым лучшим образом.
Поужинав, он пошел до Бригадира. Дома Борька или нет, Алик не знал, но надеялся, что друг, также как и он, из квартиры за день еще не выходил.
Бахадир действительно был дома. Только в отличие от Алика, он выглядел бодро. Был аккуратно причесан и в хорошем настроении.
– Ты дгуг вчега, кажется, ногмально задал. Пгямо за столом отключился!
– Да ладно, что там. В первый раз водку пил, – отвел в сторону глаза Алик.
– А в Катюху-то втгескался, да? – продолжал подкалывать Борька.
– Долго еще вчера сидели? – ушел в сторону от темы Алик.
– Часа полтога где-то. Потом девчонки домой засобирались и мы спать пошли.
– И что… Ничего не было?
– Хм… чего? – не понял Бригадир.
– Ну, того… для чего девчонок-то звали.
– Ах-ха-ха! – рассмеялся тот. – Так Санчес же пгосто… Ну, как, чтобы веселее было. Машка с
Анькой же вообще еще «ни-ни»… Они еще совсем маленькие.
– Как маленькие? А Катя что, не «ни-ни»?– беспокойно спросил Алик. К тому же, ему вчера все подружки показались сверстницами.
– Маленькие. Головы еще нет совсем. А Катюха – та да, еще как не маленькая.
Алик понял, что имел в виду Бригадир. От новости о Кате, ему стало не по себе. Он почувствовал разочарование.
Бахадир, заметив мелькнувшую тень на лице друга, сказал:
– Не гасстгаивайся ты из-за девчонки какой-то. Сейчас ногмальных почти нет. Каждая – только с пеленок и сгазу в постель, – в этом месте Борька тяжело вздохнул. – Им надо машину, деньги, быть кгутым. Забудь ты пго эту Катьку! Газобьет она тебе сегдце, потом жалеть будешь. Та еще стегва!
Борька сплюнул в угол подъезда окурок и сказал, что пошел домой. Алику захотелось уйти куда-нибудь. Он смертельно затосковал по своему обрыву. О, как Алику хотелось сейчас уйти туда, к речке, где не было единой живой души. Где можно было сидеть часами наедине со своими мыслями.
Но обрыв был далеко. В тоске, подросток зашагал вниз по лестнице. Куда он шел, он не знал. Ноги его сами вели в неизвестном направлении.
Возле подъезда Алик присел на лавочку. «Как же так? Неужели Катя действительно такая плохая, как говорит о ней Бригадир? А может, нет? Может быть, она только с другими такая, а с ним, с Аликом она такой не будет?..»
В таких мыслях он просидел несколько десятков минут. И хотел уже было подняться домой, когда увидел Катю, которая, выйдя со своего подъезда, шла к нему.
– Приветик! Ну и напился ты в тот вечер, – красиво улыбнулась она.
Алик смотрел на девушку, которая была очень красивой. Его сердце, наполненное любовью, забилось чаще.
– Я первый раз пил водку, – признался он. – Извини. Что так себя вел…
– Да ничего. Что ты так прямо. Все нормально. А что ты один сидишь?
– Думаю тут о всяком.
Катя оказалась довольно разговорчивой и очень веселой. Через некоторое время общения с ней, Алик забыл про свою грусть. Он просто наслаждался ее присутствием.
На лавочке они просидели до позднего вечера. И когда на небе стали уже зажигаться звезды, девушка сказала:
– Что-то уже холодно становится. Я замерзла. Пойду, наверное, домой. Проводишь?
Алику не хотелось с ней расставаться. Нерешительно, он предложил ей:
– Не уходи, если ты замерзла, я тебе дам свою куртку, – и, расстегнув молнию, скинул с себя ветровку.
– Ой, ну ты же сам замерзнешь!
– Нет, я же парень.
– Замерзнешь! – настаивала девушка. – Тогда обними меня и тебе станет теплее! – приказала она.
Алик замешкался. Требование было для него неожиданным.
– Ну?! Или я пошла домой?
Выхода не оставалось и, пододвинувшись поближе, Алик обнял Катю за тоненькую талию.
По его нервам прокатилась гамма эмоций. Сказать, что ему было просто приятно сидеть, обнимая девушку, которую он любил, значит, ничего не сказать. Сердце подростка бешено колотилось. Во рту пересохло.
Катя молчала. Алик чувствовал ее ровное дыхание. Он прильнул щекой к ее щеке, вдохнул запах волос, которые пахли шампунем и, неожиданно для себя поцеловал девушку в щеку. А затем еще раз. И еще…
Катя не сопротивлялась. Она была готова к такому развороту событий. И, повернувшись к Алику всем торсом, поцеловала его в губы. От поцелуя у подростка закружилась голова. Он улыбнулся, словно сумасшедший. Ему показалось, что небо, на котором только что взошла полная, яркая луна, опустилось ниже и повисло совсем низко над землей.
Ему казалось, что это был лучший момент в его жизни!
Парень с девушкой слились в горячем поцелуе. В порыве, Алик очень сильно прижимал Катю к себе, от чего у нее перехватывало дыхание.
В тот вечер они целовались на протяжении нескольких часов, до боли в губах. И делали это до тех пор, пока не послышался крик тети Гали зовущей Катю домой.
Взяв девушку за руку, Алик проводил ее до подъезда. Условившись завтра встретиться в то же время, что и в этот день, Катя скользнула в темный проем лестничной площадки.
Алик шел к своему подъезду, ощущая себя самым счастливым человеком на земле. Он словно чувствовал за своей спиной крылья, благодаря которым он не ступал по земле, а парил. На губах еще не остыл след губ Кати. И он, прикасался к своим губам, словно пытаясь коснуться ее.
В эту ночь подросток заснул, с нетерпением ожидая, когда наступит вечер следующего дня, когда он сможет вновь увидеть Катю.

Глава 11. Свидание
Весь следующий день Алик провел как на иголках. От волнения и, одновременно, нетерпения, с самого утра он ничего не ел. И чтобы хоть как-то успокоить себя, то пытался играть на гитаре, то читать книгу. Однако сконцентрировать внимание ни на том занятии, ни на другом не удавалось. Музыка получалось бессвязной. А сюжет книги казался размытым и, оттого, не интересным.
Когда на часах пробило пять, Алик накинул курточку и сбежал вниз по лестнице. На лавочке подъезда сидели несколько завсегдатаек-старушек, мирно беседовавших о чем-то.
Алик немного повертелся вокруг своего подъезда. Кати пока еще не было. Потершись еще около получаса, он расширил границы своего «обхода» от одного края двора многоэтажного дома, до другого.
Подросток прождал до восьми часов вечера. Девушки так и не было.
– Наверное, что-то случилось, – решил Алик.
Из-за неудавшейся встречи он загрустил. Мысль о том, что, возможно, с Катей сегодня встретиться не удастся, его угнетала.
Паренек присел на опустевшую лавочку возле своего подъезда, глянул на появившиеся в небе звезды – они были такими же, как и вчера – яркими и, казалось, очень близкими. В нем теплилась надежда, что девушка все же придет.
Так, в ожидании, прошел еще один час. Кати не было.
Потеряв всякую надежду на встречу, Алик поднялся с лавочки и зашагал в сторону репетиционной базы. Время поиграть на гитаре оставалось – репетиция еще не закончилась.
***
В каморе Сенчес, Бригадир, Мумуня и Кирбас «рубили» отобранные для выпускного вечера песни. Приходу вокалиста они были рады. Почему он не был последние дни на репетициях, никто спрашивать не стал. Что было на руку Алику – рассказывать про Катю ребятам, у которых было о ней отрицательное мнение, ему не хотелось.
Группа «прогнала» десятку песен два раза. После чего был объявлен перерыв. Взмокший Санчес, которому в игру на барабанах нужно было вкладывать немало физических сил, заявил, что больше не может.
Парни рассказали Алику, что у Мумуни появилась девушка. Та самая Маша, которая приходила вместе с Катей и, про которую Борька говорил, что она «еще маленькая».
Парой Мумка с Машкой стали в тот самый вечер, когда клавишник устраивал у себя вечеринку. Он честно признался, что одноклассница ему нравилась давно, и что он никак не мог набраться смелости, чтобы предложить ей руку и сердце.
И вот счастливый кавалер сидел и рассказывал своим товарищам, как классно целуется его подружка. Отчего у тех «текли» по бородам слюнки. Только один Алик рассказ Мумуни слушал с холодом. В этот момент он вспоминал проведенный с Катей вчерашний вечер.
Немного отдохнув, рокеры вновь взялись за гитары.
– Раз, два, три, четыре, – стукнул палочкой о палочку Санчес, после чего ударил по двум тарелкам. Одновременно с ним взял ритм на гитаре Бахадир и ударил по клавишам синтезатора Мумуня. После недолгого проигрыша, Санчас взял на барабанах ход средней скорости. В это момент подключились Алик с Кирбасом.
« С тобой я хотел узнать, что такое вместе…» – пел вокалист песню одной из популярных среди молодежи групп.
Санчес сделал переход по барабанам, Кирбас вторя ему на бас-гитаре – заезд, Борька переключил гитару на тяжелый звук и Алик, под новый удар музыки взял припев: «О-осень уже в пятнадцатый ра-а-аз…»
Композиция была сыграна безупречно. Со стороны, можно было даже подумать, что играет ее не начинающая, собранная подростками группа, а профессиональные музыканты.
После этой песни были сыграны остальные девять. Концертная программа была полностью отработана. Оставалось только отыграть ее «до автоматизма», чтобы, как сказал Санчес, который был несколько постарше всех и опытнее, «во время выступления не было никакой лажи».
Репетицию музыканты закончили в хорошем настроении. Они были довольны проделанной работой и результатом, от которого уже получали удовольствие.
Домой Алик возвращался с Бахадиром. Сосед говорил ему о том, что очень хочет новую гитару. И о том, что даже уже нашел покупателя для прежней – Сашку, из 8-го «Б», он согласился купить
гитару за цену, завышенную в полтора раза. Алик думал о Кате и строил предположения, почему им все же не удалось сегодня встретиться.
На дворе уже была ночь. Когда подростки подходили к своему дому, их ослепил свет фар автомобиля, из салона которого раскатисто громыхала музыка. Черная машина, притормозила возле крайнего подъезда, того в котором жила Катя. Хлопнула дверь, после чего Алик услышал голос своей любимой:
– До завтра мальчики, приятно было с вами время провести.
– Давай, Катюха… Смотри, завтра никуда не исчезни! – послышались ей в ответ несколько голосов.
Катя вбежала в подъезд. Остановившихся возле другого края многоэтажки подростков она, в темноте, не заметила.
– Ракушка, козел! – глядя вслед взгвизнувшей шинами иномарке, сплюнул Борька.
Сердце Алика пронзила уже знакомая струйка грусти.

Глава 12. Переживания
Алик был очень разочарован в Кате. В его голове не могло уложиться то, как она с ним поступила. «Как она могла?» – с болью в сердце думал он. Он загрустил и перестал выходить на улицу. Разве что в школу, а после уроков сразу шел домой. Репетиции были им заброшены. В камору он уже на протяжении недели не ходил. И сколько ни звал его Борька, у Алика просто не было настроения играть на гитаре.
Дни проходили очень медленно. Алик хандрил. Придя после школы, он обычно заваливался на кровать, зарывался под одеяло, думал об измене, вспоминал родную деревню или же просто спал, не видя снов.
Бывало, что по ночам его одолевала бессонница. Тогда он закрывал в свою комнату дверь, включал свет и читал какую-нибудь книжку.
Алик мало ел и за прошедшую неделю осунулся и похудел.
Клавдия Петровна, видя перемены в настроении племянника, не находила себе места.
– Алюшенька, у тебя все в порядке? Ты не заболел? – спрашивала она, когда Алик в очередной раз отказывался идти за стол.
О своих переживаниях она не раз рассказывала Мацуехе.
– Не знаю, что с ним творится. Ходит сам не свой. Не ест ничего, по ночам не спит! – жаловалась она.
Мацуеха успокаивала тетку тем, что у Алика просто трудный возраст. Мол, нужно пережить и все наладится. В качестве примера она запускала в ход историю (конечно же, вымышленную), про племянника своей давней подруги и про то, что та, также как и Клава все переживала, переживала, а оказалось, что племяш сидел на игле – то есть, был наркоманом.
Клавдия Петровна в этот момент крестилась и восклицала:
– Боже упаси! Да что такое ты говоришь?
Мацуеха делала важное лицо и выдавала:
– Да, Клава! Вот так бывает в жизни. Ты им все силы отдаешь, а они вон какой благодарностью…
Иногда, перед сном, Алик, закрыв глаза, фантазировал. Он мечтал о том, как выйдет выступать на выпускной и что там, среди зрителей, будет Катя. Как он красиво споет песню (ту самую, про осень), что у всех девчонок в зале уйдет сердце в пятки. И Катя не будет исключением. И вот тогда-то, она и пожалеет, что так вот поступила с ним. Подойдет к нему, улыбнется, только Алик разговаривать с ней не станет. Он отвернется и сделает вид, будто ее вообще не знает.
От таких мыслей ему становилось легче.
Еще Алик впервые в жизни пытался сочинить песню. Он сделал это потому, что мысли о мести хоть и успокаивали, но, не на долго. Нужно было кому-то высказаться, но кому? Никого не было.
Металлический звук струн утешал боль в сердце. Алик пытался изложить свои чувства и переживания в стихах. Только, пока что, ничего путного не выходило. Проблема была в том, что подросток не мог сложить несколько рифм воедино.
Однажды вечером он, по обыкновению слушал музыку. И думал, «отчего некоторые певцы поют некрасивые песни?» «Зачем они их сочиняют? Кто слушает эти некрасивые песни?» – задавался вопросами Алик.
Он снял наушники. Взял в руки листок, гитару и взял аккорд. «Как бы это сделать?» – размышлял гитарист, – «С чего начать…»
Слишком уж откровенно, в стихах, он решил не высказываться. И нацарапал первую строчку. Сыграл на гитаре пару аккордов, подобрал мотив. Получилось красиво. Алику понравилось. И прибавил к первой строчке вторую, а затем третью, четвертую.
Он чувствовал вдохновение. Дело спорилось и, через два часа первая песня Алика была готова. Он ее играл и пел раз за разом. И чем больше он ее пел, тем больше она ему самому нравилась. Сочиненная композиция ему была подростку по душе и, на следующий же день, он решил спеть ее ребятам из группы.
Про Катю и то, что случилось в тот неприятный вечер, в песне не было ни слова. В ней говорилось о девушке, у которой нет ни друзей, ни подруг. И что она сама, вернее ее нехорошие поступки, и есть причина одиночества. Так Алик выразил свои мысли.
***
– Блин, а цепляет! Спой еще раз! – попросил Кирбас когда Алик закончил петь сочиненную им песню.
Алик с удовольствием начал снова.
– Песня пгосто улет. Ее нужно готовить к выпускному. Это пегвая наша песня! – поддержал мнение Кирбаса Борька.
И не дожидаясь, что скажут остальные участники группы, Бахадир схватил свою гитару и начал придумывать партию второй гитары.
Санчесу и Мумуне композиция тоже пришлась по душе и ребята принялись все вместе ее доводить до той степени, когда песенку можно было бы сыграть всем вместе.
Трек был обработан группой за полчаса. Так быстро оттого, что дело спорилось: ведь это была первая песня, которую сочинила их группа. У всех ребят горели глаза. Музыканты то и дело обменивал мнением: «Классно!» или «Качает», «Вещь…» и так далее.
Алик был рад, что его труд не пропал даром. И решил в этот же вечер попробовать сочинить еще один стих и наложить его на музыку.
С этих пор его пробило на сочинительство. Он ходил весь погруженный в рифмы, слова, музыку. И каждый день приносил на репетицию новую песню, которая неизменно нравилась всем участникам группы. За одну неделю Алик сочинил десять песен. И ребята, воодушевленные новым талантом, который открыл в себе певец их группы, решили играть на предстоящем концерте только свои треки. А не те, что они играли на репетициях прежде – то есть песни известных исполнителей, ноты которых они подобрали на слух.
До выступления оставалось три недели.

Глава 13. Первый концерт
Все три недели ребята усиленно репетировали. Алик настоял на том, чтобы песня про осень, та самая, которую он хотел спеть специально для Кати, была исполнена. Настоящую причину того, что он рьяно защищал право «Осени» быть в списке концертных песен, он никому не сказал. Лишь пояснив, что она ему очень нравится. Никто из участников группы ему возражать не стал.
И вот настал последний день репетиции, за которой, на следующий день, группу ждал первый концерт. Традиционно «прогнав» список из десяти песен три раза, ребята присели отдохнуть. Песни были отыграны очень хорошо – ни один из музыкантов за всю репетицию ни разу не ошибся и не сфальшивил.
– Завтра собираемся здесь в десять утра, – помолчав немного и привыкая к тишине начал «расставлять по полочкам» завтрашний день Санчес. В школе есть свои колонки, но они слабые. Нам их мощности не хватит. Наверное, придется еще и свои везти.
Кирбас его поддержал:
– Да наймем такси… Делов-то! Здесь погрузить все минут двадцать от силы займет. А там, в школе, уже ребят попросим помочь – одним махом все перетащим в актовый зал.
– Главное чтобы вгемя на отстгойку звука было и газок бы сыкгать… к звуку помещения пгивыкнуть, – увлеченно разглядывая свои ногти, вставил Борька.
Алик сидел в видавшем виды кресле и, запрокинув голову, пялился в потолок. Его мысли занимал завтрашний день. По нервам перекатывалась гамма ощущений: то восторг, смешанный со страхом, то радость с волнением.
Посидев в каморе, еще минут двадцать, музыканты разошлись по домам. Завтра нужно было рано вставать, чтобы успеть подготовиться к концерту.

***
Ложась в кровать, Алик думал, что не уснет всю ночь. Но, только коснувшись головой подушки, он провалился в крепкий сон. Сам того не замечая, паренек очень устал от переживаний последних дней. И теперь его организм требовал отдыха.
Наутро, как это бывало по обыкновению, не Бахадир колотил в дверь Алика, а Алик стучал в дверь своего соседа. Борька появился на пороге сонным. Было видно, что, волнуясь перед предстоящим выступлением, уснул он поздней ночью.
Вместе позавтракав у Бахадира, ребята отправились в каморку. Там их уже ждали Санчес и Кирбас. Мумуня отправился к стоянке местных таксистов, чтобы, найти извозчика, который бы, за приемлемую цену, перевез их аппаратуру в школу.
Чтобы экономить время, нужно было все делать очень быстро. Рокеры приступили к сборам. Алик взялся сматывать микрофонные и гитарные шнуры и укладывать их в сумки. Борька разбирал барабанную установку. Санчес с Кирбасом носили колонки к выходу из здания, куда, по условию, Мумуня должен был подогнать такси.
Через полчаса вся аппаратура в беспорядке лежала на сцене школьного актового зала. В самом актовом зале школьники репетировали подготовленные к выпускному вечеру сценки и с интересом поглядывали на рокеров и их занятие. Музыканты в свою очередь расставляли в правильном порядке колонки, барабаны, микрофоны. Когда все провода были подключены и, аппаратура заработала, о чем свидетельствовало еле заметное шипение в динамиках, Санчес, обращаясь к ученикам в зале, проговорил в микрофон:
– Ребят, мы сейчас тут немного пошумим. Нам нужно отстроить звук. Вы бы пока вышли все из зала.
Однако на его слова никто внимания не обратил. В школе еще никогда не выступала рок-группа и увлеченные своей репетицией ученики решили, что Санчес просто преувеличивает: мол, ничем они нам не помешают, эти музыканты. Подумаешь, заиграет музыка. Наверное, рокеры просто стесняются.
Видя, что его призыв остался без внимания Санчес махнул Кирбасу:
– Ай, Киря, давай басуху с гитарой отстраивать. Фиг с ними… Главное я предупредил.
Вся задача заключалась в том, что нужно было хорошо настроить звучание инструментов. Нужно было настроить аппаратуру так, чтобы «басовые» и «писклявые» звуки звучали в динамиках равномерно. А этого было добиться непросто. Зачастую процедура занимала около часа.
Кирбас набросил ремень бас-гитары на плечо, за ним взял в руки свою гитару Бахадир.
– Давайте на «Ми», – Скомандовал Санчес и дал счет: – Три, Четыре…
В том месте, где Санчес должен был сказать слово «пять», динамики колонок туго напряглись от издаваемых децибел звука. Ученикам одного из классов, готовивших праздничную сценку, ударила в грудь звуковая волна. Староста этого класса почувствовала, как завибрировали кости ее грудной клетки. Ее одноклассник округлил глаза, увидев как от мощности звука, мелко задрожали волосы на его левой руке.
– Гитару громче! – тыкая пальцем в Борьку, сказал в радиомикрофон Санчес. Он стоял посередине зала, откуда координировал настройку звука.
Ученики ломанулись прочь из актового зала.
– У меня звенит в ушах! – не слыша своих слов, кричала девочка в очках своей однокласснице. Та в свою очередь только видела свою подружку беззвучно и нелепо открывавшую рот.
После настройки гитар парни принялись за настройку микрофонов, которые были установлены на барабанах. Как только была отстроена и ударная, рокеры решили сыграть одну песню. Нужно было привыкнуть к звуку, который в разных помещениях был всегда разным.
В актовом зале осталась только та самая староста класса. Она сидела все это время в кресле и с интересом смотрела за всем происходящем на сцене. Признаться, ничего подобного она в своей жизни еще не видела и не слышала.
«Мемы» заиграли одну из своих песен. Староста почувствовала, как по спине побежали мурашки. По нервам прокатилось волнение. Сердце забилось чаще.
Она смотрела на то, как играет вся группа и понимала, что музыка, которая, казалось, словно обволокла все вокруг и увлекла ее за собой, делается каждым из пяти парней. Что каждый из них делает что-то свое и из этого получается нечто единое – то, что она сейчас слышит. Девочка не понимала и не могла разобрать, кто что играет – какие звуки издает та или иная гитара, однако она видела энергию музыкантов, их напряженные лица, их тела, покачивающися в такт музыке. Она понимала, что все происходит здесь и сейчас. Когда стихли последние ноты песни, которая, кстати, была очень красивая, и очень понравилась девочке, она, не удержавшись, вскочила с сиденья и пылко захлопала в ладошки. Парни, не заметившие присутствия одинокого зрителя, удивленно уставились на нее. Та, придя в себя, смутилась и побежала к дверям.
Раскаты музыки были слышны даже в кабинете химии на втором этаже. Ребята, спешно переодевавшиеся в яркие разноцветные, артистичные костюмы, насторожились: что это за музыка, так сильно грохочет?
Фойе же школы уже облетала новость о том, что на выпускном вечере будет играть рок-группа. И столпившиеся ученики с интересом прислушивались ко всему, что происходило в актовом зале. И вот все началось. Пока на сцене шли скучные сценки, рокеры, кусая от волнения губы, сидели за кулисами. Ведущие праздника заранее предупредили их:
– Вам все время придется просидеть тут. Потом мы вас объявляем – шторы разъезжаются, – кивнув на кулисы, инструктировал высокий прилизанный блондин-десятиклассник в малиновом пиджаке, – и ваш выход на сцену…
Стишки и отработанные тексты ведущих прерывались выступлениями учителей и родителей. Время, казалось, замерло и совсем не хотело идти вперед. За все время никто из ребят не проронил ни слова. Алик был задумчив больше обычного. Он, сам не зная почему, был уверен в том, что когда группа выйдет на сцену, весь зал, увидев их разразиться громким смехом, мол: «какие же из вас музыканты?» В себе он смирился и приготовился к такому раскладу дел. Отступать назад и что-то менять было уже поздно.
И вот, наконец, ведущий объявил:
– Друзья, на этом официальная часть нашего праздничного мероприятия завершена. А сейчас на сцене группа «Мем». Встречайте!
Алика словно обдало ледяной водой. Он едва успел схватить свою гитару и заметить боковым зрением, как кинулся за ударную Санчес. Как подбежал к стойке синтезатора Мумуня, как поехали в стороны кулисы. Певец группы, широко улыбаясь, стоял у микрофона и смотрел, как по темному залу шарят разноцветные фонари. Кто-то выключил свет и включил световое сопровождение концерта, и неожиданно, словно в один миг, придя в себя, как от контузии, Алик понял, что весь актовый зал потонул в аплодисментах, свисте, крике нескольких сот молодых глоток, который смешался в единое целое «А-а-а!» И это «А-а-а!» словно оторвало паренька от пола. Алик почувствовал небывалую уверенность в себе.
– Санчес, поехали! – обернувшись к зависшему с улыбкой на лице барабанщику, сказал он в микрофон.
Тот очнулся, стукнул по палочкам привычные четыре раза и на пятый раз зал взорвался от удара музыки.
В помещении все перемешалось: возле сцены танцевали школьники, учителя, сидя в креслах, покачиваясь в такт, хлопали в ладоши.
С каждой отыгранной песней, динамика становилась лучше и лучше. Пальцы двигались по струнам увереннее и увереннее. Люди в зале и на сцене становились единым целым.
После концерта к ребятам подбежали несколько десятков школьников. В руках у них были наспех отысканные где-то ручки и, у кого-то клочки бумаги, у кого-то тетрадки. Все они, перебивая друг друга, требовали одного: «Дайте автограф! Автограф! Дайте автограф!» – галдела собравшаяся в кучу ребятня. Алик спешно черкал на листах. Что он черкал – певец не понимал сам – какие-то непонятные закорючки и каракули. Он думал: «Главное – черкнуть. Главное – не оставить без внимания». Через десяток минут он устал от этого дела, найдя для себя, что раздавать автографы всем, одновременно, требующим от тебя чего-то людям, в царящем вокруг галдеже и суматохе – это очень непростое занятие.
После выступления рок-группы в зале загрохотала дискотека. Под сверкание огней ребята принялись выносить аппаратуру на школьное крыльцо. Танцевать на дискотеке не было никакого желания, во-первых, потому, что был уже поздний вечер и вахтер мог их просто не пустить в каморку, а во-вторых, потому, что было просто неинтересно. Каждому хотелось рассказать о своих впечатлениях.
Когда Алик шел к такси, которое стояло возле крыльца школы и, в которое, уже была погружена вся аппаратура, он услышал знакомый девичий голос:
– Привет! Красиво поешь!
Внутри что-то дернулось. Он остановился, чувствуя, как сознание заполняет тепло, волнение и обида одновременно. Алик повернул голову в ту сторону, откуда донесся голос. На краю крыльца стояла Катя. Рядом с ней, положив руку на ее плечо так, словно девушка была его имуществом, стоял парень лет двадцати. Алику он был неприятен – его маленькие рыбьи глазки противно блестели. Лицо, под давно небритой, грязной щетиной, лоснилось от тщеславия.
– Спасибо! – выдохнул паренек и пошел дальше к машине.
Катя засмеялась вслед Алику громким, притворным смехом. В нем чувствовалась потеря.
В тот вечер, у себя в каморке, рокеры изрядно напились. Ребята пили не водку, а коньяк. Этот напиток, как показалось Алику, на вкус был приятнее. Захмелев, каждый из музыкантов рассказывал про испытанные впечатления на выступлении. Санчес говорил о том, что еле удерживал палочки в запотевших и, оттого скользких пальцах. Алик о том, что дважды спел один и тот же куплет. Оказалось, что этого даже никто и не заметил. И сейчас каждый с жаром рассказывал о моментах выступления.
Только одно, словно заноза, отравлявшая хорошее настроение, не давало покоя Алику – Катя. Паренек чувствовал, что в его сердце мелким зернышком зарождается неприязнь к этой девушке.
Весь вечер, сидя с парнями на репетиционной базе группы, он был, хоть и весел, но немного отрешен.
– За наш первый концерт! – торжественно поднял очередной стакан Мумуня. Остальные члены группы поддержали его слова одобрительными возгласами.
«Нужно писать песни. Красивые, цепляющие за живое, песни», – думал Алик. Он пытался найти что-то, в чем бы утонула его боль, его чувство потери Кати. Паренек теперь понимал, что никогда не будет с этой девушкой. И от этого ему становилось горько.
«Я напишу много песен», – мелькнула у Алика последняя трезвая мысль. Он залпом выпил содержимое одноразового пластикового стаканчика. Алкоголь обжег горло. Певец, лихо подтянув к себе голову сидящего рядом Бригадира, «занюхал» неприятный вкус алкоголя запахом волос гитариста.
Домой Алик пришел поздно ночью. Стараясь не наделать шума, он на цыпочках прошел в свою комнату, также тихо разделся и нырнул под одеяло. В этот момент он почувствовал, что все вокруг закружилось и куда-то поплыло, появилась тошнота. «Вертолеты какие-то! Зачем я столько пил… Больше не буду никогда» – засыпая пьяным сном обещал себе подросток.

Глава 14. Депрессия
Не одна неделя прошла с тех пор, как группа «Мем» прошла «боевое крещение» на первом концерте. В середине лета Алику исполнилось 17 лет. За три теплых месяца он вытянулся. Его подборок, на котором пролегла небольшая, едва заметная ямочка, стал более очертаем. Подросток превратился в крепкого, красивого собой, юношу.
На дворе уже стояла осень. На листьях деревьев появились октябрьские красно-желтые краски.
Летом рокеры выступали почти каждую неделю. Группа, неожиданно для самих музыкантов, стала невероятно популярной в маленьком городке. Имена участников коллектива, передаваемые из уст в уста, стали известны всей местной молодежи.
Новых текстов, со дня выпусконого, Алик больше не писал. Последние полгода он глубоко размышлял над тем, как сочинять песни. Подросток не понимал, что он стремится создавать шедевры, подобные произведениям Баха, Моцарта. С творчеством классиков он был даже и не знаком. Просто ему казалось, что те песни, которые он сочинил и которые пришлись по душе его товарищам и, судя по всему, всему маленькому городку – это еще не все, на что он способен. Алику хотелось большего. Он искал пути на новый уровень – пытался понять, как создать нечто такое, что не оставит равнодушным ни одного человека.
Он мечтал сочинить такую песню, послушав которую люди перестали бы причинять боль друг другу и творить зло. Пытаясь найти некую формулу, технологию того, как сочинять очень красивые песни, Алик погрузился в глубокие размышления.
Юноша размышлял о многом: о жизни, о несправедливости, об измене, о предательстве…
«Зачем люди делают зло? И что такое вообще зло?» – отрешенно полулежа в кресле мыслил Алик. В это время вокруг него ребята играли в карты. Они уже привыкли к причудливому поведению певца группы.
«Что-то ведь должно быть. Должен быть ответ...» В поисках этого ответа рокер прочитал Библию, Коран. Он глубоко задумывался над значением тех или иных строк и фраз в святых книгах.
Сочиняя музыку, Алик подметил, что та способна вызывать эмоции. К примеру, грустная музыка навевала тоску, веселая – заряжала позитивом. Он сочинял мелодии и пытался почувствовать то, как они на него влияют. С тех пор он стал беспрерывно думать над человеческими эмоциями.
Однажды голодному пареньку, который привычно сидел в обеденное время на лавочке возле подъезда, пришло в голову следующее: «Почему люди едят? Как я вообще могу чувствовать голод?»
И тут он понял, что многие эмоции в человеке не постоянны – они появляются и исчезают. И только голод, в отличии от других чувств, возникает регулярно. «Почему так?» – задался он вопросом. И тут же отвечал сам себе: «Если я не буду есть – я умру, потому что мой организм истощится. Та-а-ак. Еще, каждый вечер я хочу спать...» Также подросток сделал для себя и еще одно открытие, которого он немного стеснялся. Он обнаружил в себе еще одно чувство: как он окрестил в уме «похабное» желание переспать с какой-нибудь красивой девушкой. Такое желание у него появлялось, когда он встречал наулице какую-нибудь симпотичную 17-летнюю сверстницу.
«Три эмоции постоянны: голод, желание спать, и это желание...» – стесняясь назвать последнюю эмоцию своим именем размышлял подросток.
С этих пор он завел специальную тетрадку, в которую стал записывать результаты своих размышлений, которым предавался с утра до позднего вечера, иногда неуемно ворочаясь в постели.
Алик понял, что все чувства можно разделить по группам. Например, страх, голод, желание соврать – он отнес к группе которую назвал самосохранением человека. Лень, безмятежность – к желанию человека спать. Ревность, беспокойство – к тому самому «похабному» желанию. И только любовь он не мог причислить ни к одной из группе. Размышляя, он пришел к выводу, что любя Катю он не хотел с ней переспать. А значит и к «похабному» желанию любовь никакого отношения не имела.
Ах, как нравилось Алику отключаться от реальности и упиваться всеми этими размышлениями. А еще думать, напрягать мозг для того, чтобы распутать очередную логическую цепочку… Но паренек не замечал, что уходит все дальше и дальше от своей первоначальной цели.
Упиваясь размышлениями юноша забывал есть. Голод вначале давал о себе знать, однако со временем Алик его перестал чувствовать. Теперь он, бывало, на ел сутками. Организм молодого человека стал истощаться. Алик похудел и осунулся, под глазами появились темные круги – лицо приобрело болезненный отпечаток. Юноша стал раздражительным – его ничего не интересовало, кроме размышлений.
В последнее время, когда Алик ложился спать и его истощенный мозг, усиленно работавший днями напролет, во снах, стал «воспроизводить» страшные, реалистичные картины. Бывало, что от этих снов, Алик мелко дрожа, просыпался посреди ночи. Иногда ему казалось, что возле его кровати кто-то стоит. Кто-то недобрый и очень страшный. Паренек боялся уснуть. Очень часто его веки, становясь свинцовыми, бессильно закрывались. Сознание безотказно требовало сна, сам же Алик заливался от страха слезами, боялся уснуть и видеть вновь ночные кошмары.

Глава 16. Медкомиссия
В один из будних дней в школу, где учился Алик, нагрянула медкомиссия. Ученикам раздали листки с тремя десятками вопросов. Молодая медсестричка в белом халате, еще вчерашняя студентка, медленно шагая между партами и, при этом расточая по классу запах лекарств, объясняла, что отвечать на вопросы нужно честно и не спеша.
Алик ответил честно на все вопросы. А на следующий день Клавдию Петровну вызвали в школу, где ей объяснили, что ее племянник может быть не совсем психологически здоровым и направили на обследование в местную больницу.
Нужно сказать, что в первом десятилетии 2000-х годов, в Казахстане, во всех государственных больницах, также как и в других государственных «конторах» в большинстве, работали люди, которые были очень далеки от любви к своей работе. Их интересовала только заработная плата.
Среди таких сотрудников были работники уже почти пожилого возраста, с менталитетом еще времен советского союза, где халатное отношения к своей работе было просто недопустимо. Да и вообще, старички – те, кто застал СССР большей частью своей жизни – это были люди с душой. И если врачи – то с любовью и заботой к своим пациентам, если полицейские – с порядочностью и честью. Те же, кто был помоложе, такими ответственными не были.
После развала СССР на территории всех стран, которые некогда составляли одно целое, казалось, несокрушимое государство, начался настоящий бардак.
Все дело было вот в чем. В СССР, как известно, был коммунистический строй. Коммунисты были за рабочий класс – за пролетариев, то есть, за бедняков. В Союзе нельзя было заниматься бизнесом – тогда это называлось спекуляцией. За спекуляцию человек даже мог угодить в тюрьму. Считалось, что спекулянт – это лжец, бессовестный обманщик, который наживается на добропорядочных людях, покупая вещи дешевле и продавая их дороже.
Те поколения людей, что выросли в СССР, не были приучены к капиталистической жизни и ее законам. Этим и воспользовались разные прохвосты. Обманом и всеми правдами и неправдами они стремились только к одному – заработать как можно больше денег и одурачить как можно больше простых душой людей. Им было далеко наплевать: обманывают они людей или же убивают – для них совесть ничего не значила, потому, что любовь к деньгам, к богатству, роскоши, славе была в них превыше всего. Воры и лжецы, обманщики, пройдохи всех мастей – это было их время. Вначале они воровали нагло, открыто и ничего не боясь. По мере того как страны вставали на ноги и вчерашние преступники, которым было место в тюрьме, становились умнее – одни устремились в политику, другие прочно занялись бизнесом. Однако цель и тех и других была одна – одурачить как можно больше людей, как можно больше содрать с них денег. Такие вот пройдохи и устремлялись в политику.
Вот поэтому чиновникам было глубоко наплевать на то, что творилось вокруг них – им было плевать на народ, который они должны были бы любить. Начальникам было плевать на то, что творят их подчиненные – они занимались взятничеством, их работа была всего лишь «просто так, для вида». Все это происходило потому, что эти самые начальники и чиновники и были вчерашними ворами, обманщиками и бандитами, по которым плакала тюрьма.
Подчиненным же было глубоко плевать на свою работу, врачам – на пациентов, полицейским на преступников и пострадавших. Именно поэтому принимавший Алика врач поставил ему диагноз: шизофрения. Врач сделал это не потому, что юноша действительно страдал этим расстройством. У парнишки была всего лишь депрессия. Алик, из-за своей молодости, из-за своей неопытности, сам не понимал, отчего ему снились кошмары. Если бы доктор поговорил с ним, сказал ему, что нельзя перенапрягаться, что есть нужно вовремя. Что если Алик будет соблюдать эти рекомендации, то уже через неделю его истощенный организм окрепнет и все опять станет хорошо. Но врачу было просто плевать на юношу. Он черкнул на бумажке диагноз, нисколько не задумываясь над тем, что ломает ему судьбу.

Глава 17. Поход в горы
Клавдия Петровна не могла поверить в то, что ей сказали в больнице. Для нее это было настоящим ударом. Было решено, что Алик может обойтись без психологической клиники, так как врач, ставивший диагноз заявил, что юноша не является опасным для окружающих.
Ребята из группы, как и тетка, тоже были поражены. Зная, какие безответственные люди работали в больницах, они не поверили диагнозу и решили помочь товарищу. Кирбас предложил:
– Ребят, давайте пойдем в горы. Все-таки осень – погода стоит подходящая. Сделаем шашлыки… костер, гитара. Глядишь, и Алик развеется тоже. Ему, наверное, сейчас поддержка нужна. Все единогласно согласились. Было решено отправиться на пикник сразу же на следующий день.
Горы окружали городок, в котором жил Алик, почти со всех сторон – здесь было очень много красивых мест. Сюда летом приезжало немало туристов, поэтому в горах было много троп, дорог – и асфальтированных, и проселочных.
До подножия добирались на такси. С таксистом заранее условились, что в положенное время он приедет туда, где оставит ребят и отвезет их обратно домой.
Среди местных жителей было традицией забредать очень далеко в горы и обязательно с ночевкой. С одной стороны, причиной этой традиции было то, что каждый горожанин с самого детства ходил в походы и знал окрестности как свои пять пальцев. А чтобы увидеть что-то новое, взамен надоевшего старого – нужно было идти далеко вглубь. Со временем настоящая причина как-то затерлась и осталась только традиция. Следуя этой традиции, ребята и шли около четырех часов по гладкой от того, что поверхность была глиняной, горной дороге. С одного ее края бурлила небольшая речушка, с другой нависали стены обрывов. Самым заметным, что было в горах и тем, что сразу же бросалось во внимание – это была тишина. Было журчание речушки, пение птиц, шорох ветра в пожелтевшей траве и на фоне всего этого была безмятежная тишина.
От подъемов и спусков, которые сменяли друг друга один за другим, быстро устали ноги. Санчес шел впереди группы и, как направляющий, свернул с дороги, решив, что пикник в уединении будет только интереснее. Приглядев полянку, всю устланную мягкой, местами не пожелтевшей травой, барабанщик запыхавшимся голосом объявил:
– Тут и засядем!
«Пятачок» для пикника разбили быстро. Борька взялся разводить костер. Мумуня с Аликом раскладывали продукты. Кирбас и Санчес нанизывали шашлык на шампуры.
Алик был в горах впервые. Он действительно отвлекся от своих мыслей. От ходьбы у него «гудели» ноги. Ходить по подъемам было трудно. К тому же он нагулял аппетит и теперь очень сильно хотел есть.
– Парни вы в курсе там родник течет, – тыкая в сторону, всю поросшую кустами терна, сказал Кирбас. – Надо бы воды домой набрать в бутылки – она как минеральная и очень вкусная.
– О, я пойду и наберу! – представляя о том, что тетке будет очень приятно, весело подскочил Алик. Казалось, что от его депрессии не осталось и следа.
– Мне тоже набери, – бросил ему пару пластиковых бутылок Кирбас через лежавшее на земле покрывало, на котором планировалось расставить еду.
Алик побрел по направлению, которое указал ему Кирбас. Басист уверил его, что пройти мимо ключа – невозможно, потому, что если Алик пойдет прямо, то выйдет к роднику.
Алик продирался через густые кусты терна, барбариса, шиповника. Чем дальше он шел, тем, казалось, плотнее становилась стена растений. Кстати, по краям дороги их столько не росло, как здесь.
Парень изодрал об шиповник обе штанины так, что через дырки проглядывались икры ног. К счастью, сразу же как «колючки» остались позади, и нога Алика шагнула на траву, паренек увидел булькающую лужицу посреди полянки. Ошибиться действительно было невозможно. Алик принялся набирать воду в бутылки. Как только дело было закончено, он попробовал влагу на вкус – она была сладковатой, необычайно мягкой и даже пахла ароматно. Юноша нашел, что вода из горного родника куда вкуснее, чем «минералка» с магазинного прилавка.
Положив бутылки в рюкзак и закинув его на плечи, паренек зашагал в обратном направлении, к месту стоянки.
Кусты шиповника были выше роста Алика. Он не мог разобрать местность впереди, потому, что не видел ее. Местами шиповник смешивался с тонкими прутьями терна. Продираться через колючки было настоящим испытанием. Если в прошлый раз, когда он шел к роднику, его ноги, хотя бы немного, были защищены штанинами брюк, то на этот раз, из-за того, что штанины были порваны в клочья, по ногам струилась кровь – они были изодраны шиповником.
Алик остановился, чтобы перевести дух. Он решил ступать как можно аккуратнее, чтобы не задевать ногами колючек, потому, что это причиняло боль. Оглядевшись вокруг, юноша медленно двинулся дальше. Его путь занял около часа. Наконец, впереди стал виден зеленый травяной ковер. Алик обрадовано прибавил шагу. Однако выйди на поляну он обнаружил, что она пуста.
«Шутка что-ли такая?!» – недоуменно подумал паренек. Однако он заметил, что эта поляна намного меньше той, на которой был устроен привал. Он решил идти назад, однако тут же расхотел, как только его взгляд упал на шиповник. «Ладно. Намечу цель пойду в обход». Юноша, стараясь двигаться только по полянам, сменявшим одна на другую, пошел в ту сторону, откуда пришел. Алик думал, что таким образом он окажется в исходной точке. Он даже нисколько в этом не сомневался, мысленно повторяя: «Да вот же она… эта поляна, вот она должна быть… здесь» Но нужной поляны так и не было – юноша не мог найти то место, на котором остались ребята. Прошагав еще один час, Алик понял, что окончательно заблудился. «Что же делать? Что делать?» – панически пронеслось в его голове. «Кричать!..»
– Эге-гей! – что есть мочи крикнул рокер.
Подождав некоторое время, он опять закричал:
– Эге-гей, Бахадир! Вы слышите меня?!
Судя по всему, его никто не слышал. Тогда Алик решил взобраться на ближайшую вершину горы и оттуда глянуть, в какой стороне находится город, а затем двинуться к нему.
Он карабкался вверх по крутому склону. Иногда резиновые подошвы кроссовок опасно скользили по скользкой сухой траве, в такие моменты Алик рисковал упасть и кубарем покатиться вниз по склону. Скорее всего, если бы такое случилось, то он свернул бы себе шею.
Окончательно измотавшись, хрипло дыша, Алик, добравшись почти до вершины, обернулся по сторонам. Его пронзила досада: вокруг были одни горные пики, которые закрывали обзор. Он решил подняться еще выше. По пути, обернувшись еще несколько раз, юноша добрался до вершины горы. С нее также не было ничего видно – высоты не хватало для того, чтобы посмотреть, где находится город.
День клонился к вечеру. Температура горного, осеннего воздуха стала быстро падать. Алик пошел вниз. У подножья воздух должен был быть теплее. Паренек решил провести ночь в горах.
«Завтра меня начнут искать и найдут. Парни, наверное, уже сообщили обо всем в эмчээс» – подумал он.
Юноша быстро шел вниз. На землю опустились сумерки и, поэтому, нужно было успеть спуститься с горы до темноты, в которой спускаться по крутому склону было очень опасно.
Алик шел и чувствовал, что его ноги почти отказываются идти. Он был почти изнеможен. Мышцы ног болели острой болью, которая, при напряжении мускул становилась сильнее. У подростка, организм которого был истощен, начала кружиться голова. Появился страх. По щекам покатились слезы.
«Как же, как же… Теть Клава, как же?» – с болью в сердце вспомнил Алик единственного родного человека – свою тетку, думая о том, что, может быть, уже никогда ее не увидит, заблудившись и пропав в горах навсегда.
Наконец его подошва почувствовала под собой равнину. Алик обрадовался. Идти стало легче. Но куда идти? Рокер решил отдохнуть. Он лег спиной на еще не остывшую, теплую землю. Где-то вдалеке Алик услышал волчий вой. А затем он потерял сознание. Его истощенной организм не выдержал нагрузки.

Глава 18. Старик
Луна, которая только показалась в небе, была очень яркой. Ночью, которая быстро опускалась на землю, она должна была стать еще ярче. Вдалеке, где-то в районе соседней горы, послышался волчий вой. Старик узнавал этот вой. Это выл старый вожак стаи, чувствовавший, что конец его волчьей жизни уже не так далек.
Зимой вожак подрался с молодым волком, претендовавшим на его место. Дать отпор зарвавшемуся трехлетке он смог, но ему это далось с большим трудом и многочисленными, ранами. Вожак знал, что еще одну такую схватку он не выдержит.
– Все мы уходим. На то и живем, чтобы прийти и уйти. Не плачь, друг! – обратился мысленно старец к хищнику.
Вместе со словами он пытался передать животному свое сочувствие. И волк, словно почувствовав успокоительное послание человека, смолк.
Отшельник был неспокоен. Грудь разъедало неприятное ощущение, такое будто внутри волнуя сознание, гулял ветер.
Он, пытаясь найти нужный образ, закрыл глаза.
– Чего же ты от меня хочешь, что мне нужно сделать? – еле слышно шептал он.
Старик перебирал в своей фантазии фигуры: квадрат, треугольник, круг, образ животного, человека… В этот момент ветер в груди ослаб.
– Спасибо! – также еле слышно молвил ясновидящий.
Он проделывал похожую, выработанную годами, ставшую уже привычной, операцию до тех пор, пока мысленно не собрал все детали, которые были причиной его беспокойства. Теперь отшельник знал, что он должен сделать.
– Каждому событию своевременное свершение, – подумал отшельник, перебирая в голове наизусть заученный рецепт отвара.
***
Было тепло и уютно. Лежа на боку, чувствовалось, что под матрацем, нет ничего кроме мягкой сухой земли. Слышался треск горящих в огне дров, ноздри улавливали запах дыма. Лица коснулось дуновение свежего, пьянящего ароматами трав, горного ветра. От этого ветра веки дрогнули. Глаза открылись и увидели горящий в двух метрах поодаль костер. Это было нечто вроде пещеры, помещение и стены, и пол, и потолок которой были земляными. В проеме, выполнявшем роль двери, мерцали звезды. У костра, сгорбившись, на коряге сидел человек, его одежда свисала на нем как мешок. Человек был стар и седовлас. Волосы, как и борода, были длинными. Старец сидел, казалось, глубоко задумавшись и не шевелясь. Его лицо выражало доброту и глубокую задумчивость. Слегка дернувшись, от того, что проснувшись окончательно, пришел в себя, Алик попытался понять, где он находится.
Это движение не укрылось от отшельника.
– А-а, ну наконец-то! – с улыбкой проговорил он. – Прихворал чем-то ты, что-ли, раз сознание от беготни теряешь? Есть у меня хорошее средство, любую болезнь поборет, и силы вернет.
Старик загремел посудой. Алик, по его мирному, ровному тону предположил, что вреда какого-либо от него наврядли стоит ожидать. Паренек приподнялся на локте. Он чувствовал слабость. Тем временем отшельник, налив в металлическую кружку некой жидкости, поднес её к губам Алика.
– Попей. Это тебе поможет.
Содержимое кружки не было ни горьким, ни солёным, ни сладким. По вкусу казалось, будто Алик попробовал соломенный отвар. Он положил голову на матрац. И все почему-то стало неважным. Пропала тревожная мысль о том, как беспокоится о нем тетка, исчезло опасение о том, маньяк ли какой-нибудь этот дед… Алик просто уснул.
***
Антон закончил читать текст своей когда-то начатой, но так и незачонченной книги. Он улыбнулся отметив, что между строк, которые были написаны рукой школьника, чувствовалась «корявость» и непрофессональный слог. «Нужно редакторовать», – решил он.
Ему захотелось курить. Сигарет в пачке не было – они кончились. И как бы ни было лень идти в магазин, желание курить было сильнее. Вздохнув Антон подумал: «Эх, курево, курево! Куда же от тебя деться?»
В свои 33 года Антон Хухлачев был сказочно богат. Поэтому в том, что его книга все-таки будет издана и, в конечном счете, окажется на полках книжных магазинов, он нисколько не сомневался. Это был шатен среднего роста, всегда опрятный и гладко выбритый. Несмотря на молодость, его коротко стриженые волосы уже тронула седина, которая обычно появляется у тех людей, что много думают. Антон не был из разряда богачей, которые заработали свой капитал сами и, тем более, своим умом – никому не секрет, что большая часть богатых людей – это бессовестные пройдохи и лжецы, которые добились богатства обманом и большой любовью к деньгам – этим заветным, хрустящим, приятно пахнущим, аккуратно нарезанным кусочкам высококачественной, твердой бумаги. Вот поэтому-то совестливый человек, которому стыдно совершать грязные поступки, никогда и не становится обладателем капитала. Однако бывают исключения, подобные нижеследующему.
Однажды Хухлачев получил конверт с письмом. Одна его часть была на ирландском языке, другая на русском. Ниже текста стояли какие-то непонятные печати-штампы, два слова «Перевод верен» и чья-то размашистая подпись. В письме сообщалось, что, оказывается, у Антона был дядя, который проживал в Ирландии. Родственник был сказочно богат и не имел ни одной родной души на свете кроме, конечно же, Антона. Печаль была в том, что дядя недавно скончался. А радость, что все его состояние теперь принадлежит Антону.
Первое, что сделал Хухлачев – послал к черту работу. С тех самых пор, как он мальчишкой вывел несколько первых слов своей книги на бумаге, прошло без малого 16 лет. Он так ее и не закончил, но желание сделать это у него было всегда. Антон не мог писать по одной простой причине – у него не было на это ни времени, ни сил.
После окончания школы Хухлачев впервые разочаровался в жизни – вместо университета пришлось поступить в профтехучилище. Антон был талантливым парнем – он мечтал быть юристом, вернее адвокатом, он хотел защищать слабых, оправдывать невиновных, но, к сожалению, на то, чтобы его мечта воплотилась в реальность, в семье не было денег – высшее образование стоило слишком дорого.
После двух лет учебы, которая не давала особых профессиональных знаний, Хухлачев получил диплом. Наврядли Антон устроился бы на работу с этим дипломом – ни один работодатель не захотел бы нанимать выпускника, который два года занимался тем, что протирал брюки в аудитории. И делал он это не потому, что был ленив или неспособен в учебе, а потому, что его попросту не учили. Не учили – потому, что таким было отношение педагогов и руководства учебного заведения к своим студентам. Им было лень их учить. Было лень доходчиво и терпеливо посвящать в таинства будущей профессии, было лень писать тексты лекций, которые студенты потом «зубрили» бы наизусть. Поэтому они нашли выход из положения в следующем: всем видом давали понять мол, диплом у вас будет и, этому будьте рады, а будете привередничать и этого не получите!
Эта наглость не имела границ. Не имела границ потому, что давление на молодых людей оказывалось не одним отдельным педагогом, а всем коллективом одновременно, начиная от директора учебного заведения и заканчивая уборщицей помещений. Они «работали» командой, четко, слаженно, имея один психологический настрой и ясно понимая, что нужно делать и как нужно делать для того, чтобы «затоптать» любого стремящегося развиваться и добиваться высот человека, который мог бы нарушить устои их пропитанной ленью жизни. В глубине души, они завидовали таким людям – потому что сами, из-за своей лености и слабости не были такими как они и всеми силами мешали им добиваться своих целей. Мешали, чтобы весь мир и все люди на земле были такими же, как они, чтобы никто не был лучше них.
Поэтому, если студент даже бы и захотел пожаловаться на то, что его плохо обучают, ему было бы некому жаловаться. Некому, потому что и в полиции, и в прокуратуре, и в мэрии, и в судах сидели такие же люди, как и в кабинетах руководства профтехучилища. Руководство было не самой командой, а ее ячейкой, маленькой частичкой заразы, которой болело все государство.
Незадолго до того, как Антон еще школьником начал писать книгу он стал играть в рок-группе. Он любил музыку. Он обожал ее. Группа, в которой играл Хухлачев, добилась определенных успехов и внимания аудитории и она могла бы быть и более известной, если бы по окончании училища не нужно было устраиваться на работу. Родители Антона и слышать ничего не хотели о музыке, считая это занятие не более чем прихотью сына.
Хухлачев пошел работать. Конечно, не по той специальности, что была указана в его дипломе. Диплом скорее служил в качестве некоего доказательства, что Антон человек все же имеющий хоть какое-никакое, а, все-таки, образование. Но, не более того! Поэтому выпускник колледжа пошел работать официантом в кафе. Проработав пару месяцев, ведомый зовом сердца, Хухлачев сменил место работы. Теперь он работал охранником. Однако и тут сердце его позвало дальше в путь. После этого места Антон просидел полгода дома без работы. За это время его самооценка значительно стала ниже – родные почти полностью убедили его в том, что он бестолковщина и полный неудачник.
Вот в таком-то настроении он случайно и оказался в редакции местной газеты, страницы которой пестрили статьями об урожае, крупнорогатом скоте и другой провинциальной обыденности. В газете в Хухлачеве тут же разглядели таланта и незамедлительно предложили должность корреспондента, причем отсутствие диплома никого нисколько не смутило: обучение ремеслу гарантировалось сразу же на месте, по ходу практики. Антон, за неимением выбора, согласился.
Десять лет Хухлачев вкалывал за мизерную зарплату. Десять лет, когда казалось, что жизни просто нет, есть только труд, который был еще изнурительнее от того, что работа была бесперспективной.
За это время из жизни ушел отец. А после него, медленно погасла мама. И, Хухлачев остался один. Один во всем мире, славно в пустой комнате.
Теперь же Антон был богат, был сказочно богат. И он вспомнил, что никогда не забывал и о своей, когда-то начатой книге, и о любви к музыке. Но ему хотелось большего, теперь он хотел сделать нечто совсем необычное: Антон желал стать спонсором для какой-нибудь еще совсем молодой, начинающей рок-группы. Ему хотелось исполнить чью-то заветную мечту! Хухлачев хотел щедро профинансировать «раскрутку зеленых» пареньков, еще не «нюхавших» тягот жизни. Для этого он даже нанял специальную группу людей, которая занялась поиском подходящих кандидатов.
Поиск шел. А Хухлачев решил продолжить писать когда-то начатую им книгу. Он сутками просиживал у компьютера, тщательно составляя план своего произведения.

Глава 19. Акр. Страна снов
Алик проснулся. Он с удивлением обнаружил себя лежащим не в пещере старца, на матраце, а на песке морского пляжа. В небе, издавая пронзительные крики, парили чайки – подросток их видел прежде только в телевизоре и на картинах. В море, далеко-далеко, там, где горизонт сходился с поверхностью воды, была видна маленькая точка-парус. Алик никогда не видел столько воды. Она была перед ним везде, насколько хватало глаз. На берег то и дело накатывались волны. Они были словно пиво – белые, от того, что пенистые.
Невдалеке, свесив ноги с небольшого, дощатого пирса, сидел парень, примерно, ровесник Алика. Он держал в руках импровизированную удочку. Удочка эта была сделана из обычной палки и длинного, красного шнурка. По пояс мальчишка был голым, на его бедрах висели по колени обрезанные брюки. Ступни ног были босыми.
Вскочив, Алик заковылял к нему.
– Слушай, а это где я, а?! – вытянув руку, закричал он. И, не дожидаясь ответа, с паническими нотками в голосе, продолжил: Мне, вообще-то домой нужно, у меня дома тетка очень волнуется. Она меня потеряла. Друг, слышишь?!
Он бы поверил в то, что это сон. Но, для сна все вокруг было слишком реалистичным: воздух, пропитанный морскими запахами, желтый, почти белый песок, нагревшийся на солнце и обжигающий подошвы ног, да еще и голод в животе…
Паренек на пирсе болтнул ногой:
– Так иди домой! Кто же тебя держит? Тут только ты да я. Чудной ты. Рыбу мне всю не распугай.
– Что это за город? – Алик ткнул пальцем в сторону возвышавшихся в противоположной от берега стороне стен. Стены были как на картинах, изображавших древние города – желтые, зубчатые, с башнями и воротами.
– Ну, ты точно чудак! – перехватив голодный взгляд Алика на только что пойманную рыбу, сказал паренек, – Неужели ты не знаешь, что этот город называется Элеон? Это самый главный город в Акре. В той самой стране, которую еще называют Страной снов. Правда, от снов в ней мало что есть, – отвернувшись, понизил голос рыбак. – И причем тут сны уже никто сказать не может.
Алик не мог понять, что происходит. Куда девалась пещера, а вместе с ней и горы, и парни из группы? «Что за ерунда?!» – подумал он.
Паренек на пирсе с интересом разглядывал его. Было видно, что каменное, непритворно побелевшее лицо Алика привлекло его внимание.
– А ты кто таков?
– Да я… я… Беспомощно развел руки Алик и сев на песок обхватил ими голову.
– Память подводит? Что ж бывает. Говорят, что это проходит. По крайней мере, у пьяницы хромого Курки прошло. Он через полгода вспомнил и свое имя, и кто он. И у тебя пройдет, – как можно более обнадеживающе заверил рыбак.
– Меня дома ждет тетка…
– Что ж подождет. Если жив, здоров доберешься до дома, значит, увидишься со своей теткой. Не переживай!
Парень пошел по песку, собирая в руки сухие ветки и щепки, выброшенные на берег морем. Он складывал их в одну кучу. Алик не обращал внимания на его занятие. Он не мог прийти в себя. Тем временем рыбак развел костер.
– Эй, беспамятный! Если ты голоден, то уж не бездельничай, просиживая на песке. Поможешь мне собрать камни, для того, чтобы испечь на них рыбу, я поделюсь ею с тобой.
Алик хотел есть. Поэтому он поднялся и поплелся вслед за рыбаком, собирать по пляжу редкие булыжники.
Вскоре они разбрелись. Рыбак ушел в одну сторону от костра, разведенного им, а Алик в другую. Сейчас он уже понимал, что нужно взять себя в руки. Он не знал, сколько времени был без сознания. «Может быть, это и не сон никакой и я, например, в Африке? Или в Азии? Может быть там, действительно еще есть такая страна, в которой еще существуют города со стенами и башнями? Например, что-то вроде Афганистана или Пакистана. Нужно держаться близ этого рыбака. Он хоть знает, где находится».
Рыбача, паренек складывал пойманную рыбу в накрытое тряпицей ведро. Когда камни раскалились, юноша вынул из ведра рыбу. Ее оказалось всего пять штук. Но это было больше чем ничего. Алик был очень голоден, при запахе жареного мяса у него загорелись глаза.
Для рыбака взгляд Алика опять не остался не замеченным.
– Меня зовут Льяц! – протянул он руку.
– А меня Алик.
– Хм, а имя ты свое помнишь!
Алик немного смутился. Чтобы не показаться странным и не вызывать ненужных вопросов, он решил притвориться человеком, потерявшим память, за кого и принял его Льяц. «Имя странное какое-то. Ни разу не слышал подобного», – подумал он о рыбаке.
Когда рыба была готова, солнце уже наполовину погрузилось в море. Закат был очень красивым. На море Алик видел его впервые. Еда наполнила его тело уверенностью, и, придало разуму спокойствие. Они лежали с Льяцем на песке. Слушали море и молчали.
– У меня тоже нет дома, – нарушил молчание рыбак. Но, зато есть память и я бродяжничаю. И был бы совсем одинок на всем белом свете, если бы не хромой Курка. Сапожник хоть и вечно пьян, но, у него есть сердце и сапожная мастерская, в которой я могу рассчитывать на ночевку при ненастной погоде. А еще он иногда дает мне еду. А взамен я всегда готов выслушать его нытье о несправедливой жизни и одиночестве. Ты можешь попроситься к нему тоже. Ведь у тебя нет крыши над головой. И судя по всему, еще долго не будет, пока к тебе не вернется память. За жилье, конечно, придется работать в сапожной мастерской. Но, это не так уж и трудно.
– А где твои родители, Льяц? Где твоя семья?
Я то и делал, что с малых лет побирался. Кто моя мать и кто мой отец я не знал никогда и до сих пор не знаю. А живым остался благодаря добрым людям, которые бросали мне объедки еды. Поэтому, друг, прости, я к сожалению, не могу ответить на твой вопрос. Может быть, моя семья и есть где-то, да только я ей навряд ли нужен.
С этими словами он принялся потрошить сумку, которая до этого лежала под его головой.
– Лови плащ! На песке спать все же не надо. Ночью он достаточно холоден, чтобы принести вред здоровью. Половину плаща положишь под себя, другой укроешься. Но, ты ведь не воришка какой, чтобы стащить у меня это тряпье, правда?
Не дожидаясь ответа, бродяга обмотал свое тело куском плотной ткани темно-зеленого цвета и отвернувшись улегся на песке. Алик решил последовать его примеру. Песок еще не остыл и был теплым. По пляжу гуляли потоки соленого морского воздуха. Солнце уже ушло за горизонт и в небе стали появляться первые звезды.
Было странно на сердце. И страшно и тоскливо. И было бы еще хуже, если бы не надежда, что виной всему досадное злоключение, в котором точно виноват старик из пещеры, напоивший Алика непонятным зельем, которое, вероятно, обладало сильным снотворным действием. Настолько сильным, что Алик проспал несколько суток, а может быть и недель или даже месяц. За это время отшельник увез его далеко от дома – в Африку, или вглубь Азии, в низкоразвитую страну, где люди до сих пор живут в городах, которые огорожены каменными стенами. Вот, теперь Алику стало все немножко понятно. «Нужно идти в город», – думал он. – «Пойти в полицию, сказать, что я потерялся, назвать адрес и через несколько дней я буду дома». С этими мыслями, которые несколько успокоили его, он и уснул.

Глава 20. Элеон
– Если ты будешь и дальше так дрыхнуть, то проспишь всю свою жизнь! – Алик почувствовал, как из-под него уползает нагретый телом плащ. Он разлепил глаза и увидел Льяца, который изо всех сил уцепился в кусок ткани. Было утро. Солнце уже стояло высоко в небе. Над головой, как и вчера, о чем-то спорили стаи чаек. Проспав всю ночь крепким сном, он чувствовал себя отдохнувшим. «Влияет, значит, все еще стариковское зелье», – мелькнула у него мысль.
– Льяц, да не тяни ты. Что за спешка-то такая. Дай хоть проснуться!
– Ты проспишь открытие городского рынка, а вместе с тобой и я. Таким делом мы останемся без жратвы, потому, что сегодня хромой Курка уехал в Ма-Уэль за кожей для сапог. Путь туда и обратно у него займет не один день. Так что тебе стоит поторопиться, если не хочешь все это время пухнуть с голоду.
По дороге в город Алик торопливо семенил за Льяцем. Тот был меньшего роста, чем рокер, но так шустро шагал, что вскоре у Алика началась одышка. От пляжа до городских ворот вела выложенная камнями дорога. Они шли около получаса. За все время им на встречу не попался ни один человек.
Тем временем городские стены становились все ближе и ближе. Издалека они были не такими большими как теперь. Оказалось, что пляж находился от города на почтительном расстоянии, потому, что Алик едва не упал от того, что ему, чтобы посмотреть теперь на зубчатую крышу одной из башен, пришлось высоко задрать голову. Стены были просто огромными, высотой в четырехэтажный дом. А ворота были еще выше них.
По ту сторону ворот, через узкий темный проем, были видны снующие туда-сюда люди. Туннель был длиной в несколько метров. С наружной стороны он имел толстые ворота, висящие на больших петлях. С внутренней стороны еще одни – такие же.
Наверху стен ходили взад и вперед часовые. Они держали в руках копья и на головах их были надеты блестящие, стальные шлемы. Такие же атрибуты имели и несколько солдат, которых увидел Алик, войдя в городские ворота. Солдаты стояли по стойке «смирно» с обеих сторон от входящих в город путников.
От ворот в город уходила мощенная брусчаткой улица. По обеим ее сторонам были тротуары, упиравшиеся краями в стены этажных домов. От крыш и до земли здания были увиты цветами. Цветов было много – и на балконах, и в клумбах, и в окнах, и на стенах. Они были везде. Также много было в городе и растений – деревья, кусты, кустарники, зеленые аллеи, живые изгороди…
По тротуарам ходили прохожие. Они были совершенно разными – вот, по всей видимости, садовник, в кожаном переднике и больших сапогах толкает перед собой тележку на одном колесе. А вот медленно шагает чинный гражданин, в очках и шляпе. Его обгоняет девушка с кувшином в руках и в светлом сарафане. Ее лицо как солнышко, от того, что все усыпано веснушками.
Льяц схватил Алика за руку и увлек его за собой по узеньким улочкам. Они продолжали быстро шагать до тех пор, пока не оказались на городском рынке.
Рынок представлял собой длинные ряды прилавков, сколоченных из досок прямо под открытым небом. Прилавки были разделены как бы на кусочки, каждый из которых принадлежал одному из торговцев и, на протяжении всего дня, был его личным торговым местом, за которое купец ежедневно вносил плату владельцу рынка.
Продавец приходил на свое место рано утром. Убирал возле него – мыл засаленные стойки, мел землю, протирал мокрой тряпкой доски. Затем он принимался развешивать куски материала на деревянном каркасе так, что получалось нечто вроде кабинки. И вот в этом отделе, который, спасая своего хозяина от знойного, палящего солнца, был накрыт куском материи еще и сверху, продавец и вел до самого вечера свою, не всегда честную, торговлю.
Кстати, тряпки, служившие в лавках купцов перегородками, стенами и потолком были, что ни есть, самого разного тона, цвета и имели разные узор и вышивку. Получалось, что одна стенка была в красно-синию полоску, в то время как противоположная цветом была грязно-желтой. Такой цветовой каламбур придавал рынку Элеона еще большее ощущение хаоса, которое охватило Алика сразу же, как он оказался на одном из длинных рядов.
Они с Льяцем оказались на базаре как раз в самый разгар того времени, когда торговцы наряжали свои торговые палатки, словно новогодние елки. Купцы носились тут и там, взад и вперед с тугими рулонами материала на плечах или охапкой товара в руках. Другие из них шаркали метлой скудно политую водой землю, от чего в лучах утреннего солнца играла пыль. Люди, словно обезьяны, лазали по деревянным рамам прилавков, натягивая суконные «потолки». Базарники, не видевшиеся друг с другом целую ночь, а это очень большой срок для людей, которые проводят рядом друг с другом дни напролёт, теперь галдели как та стая чаек, что кружила над морем.
Видя растерянность на лице Алика, Льяц, как и прежде схватив его за рукав, потащил за собой. Вскоре они оказались возле лавки, стены которой были увешаны длинной колбасой, лентами сосисок, кусками вяленого, сушеного, соленого мяса.
– Стой тут! – шепнул на ухо Алику Льяц и исчез.
Алик послушно остался стоять на месте, вертя по сторонам головой. В углу мясной лавки он приметил пухлую, невысокую фигуру, в черном халате и таком же черном чепчике на голове. Это был продавец мяса. Он только что закончил развешивать свой товар и теперь заботливо поправлял продукты, которые, как ему казалось, висят на веревках, загораживая друг друга от взора покупателей.
От колбас и сосисок густо пахло пряностями, перцем, чесноком, луком. Аромат щекотал ноздри. Юноша почувствовал, как у него потекли от утреннего голода слюнки.
– Тебе чего? – заметив уставившегося на мясо Алика, бросил ему купец.
Интересные эти люди, торговцы. Покупателей они словно чуют за версту и обходятся с ними всегда вежливо, обходительно, немного сутулясь. Торговля на самом деле – это целое искусство. А быть торгашом – призвание. Нужно уметь не столько убедить человека в том, что именно эта рубаха ему к лицу (хотя это, обычно, далеко не так – просто рубаха давно висит на прилавке и ее нужно срочно продать), сколько нужно сделать услужливый тон. В то же время, тон должен быть немного с давлением и не терпящим возражений, это для того, чтобы в голосе не чувствовалась лжи и фальши. Особую роль играют манера торгаша держаться, его осанка, его жесты.
И вот какой-нибудь простодырый мужик, суетливо и, в то же время счастливо, от того, что предвкушает покупку, сильно вертясь перед зеркалом, не может понять действительно ли к лицу ему эта рубаха или нет. Он смотрит на собственное отражение и, оно ему не нравится. Он чувствует, что что-то не так. Рукава, что ли, длиннее чем надо? То ли немного висит в плечах. Да, что же это такое… Он крутит руками, головой. Не может понять. Как назло и подсказать некому.
Не потащишь ведь на рынок кучу проверенных друзей, которые уж наверняка не соврут в оценке одеяния. И тут в воздухе звучит спасительное «Вам помочь?» А затем: «Ой, да что вы! Прекрасно выглядите! Прекрасно сидит! Как раз вот словно для вас сшито. Имейте ввиду, последняя осталась!»
Конечно, форма фраз может значительно отличаться от того, каков характером покупатель. Торгаши – искусные психологи и менее искусные хитрюги.
Или, к примеру, подходит покупатель и спрашивает: «Мне нужны кожаные сапоги. У вас есть такие?» У продавца таких сапог, конечно же, не находится. Но он, из азарта продать вещь и, параллельно, проявляя неуважение к человеку тем, что посчитал его за тупого идиота, который, словно, не знает конкретно, что ему надо, тянется рукой за резиновыми сапогами, в надежде, что перехитрит покупателя и, в самый последний момент, поставив обувь на прилавок, произносит «Вот такие?»
Слабохарактерные люди, поддаваясь такому психологическому приему, произносят «Да». Другие, не в силах понять сойдут ли им резиновые сапоги вместо кожаных или нет, некоторое время колеблются и находятся в замешательстве. Умных же людей, которые сразу понимают, в чем на самом деле дело, подобное ввергает в злобу. Одни из них начинают специально издеваться над хитрым продавцом, желая проучить его, чтобы он так больше не поступал. Другие – более милосердные и добрые душой, также догадавшись о хитрой уловке, просто произносят «Нет!» и, развернувшись, уходят, обещая себе больше никогда не подходить к этой лавке.
Вот так и человек в чепчике сразу же распознал в Алике не покупателя, а зеваку, коих на рынке всегда бывает немало.
Алик не знал, что ответить купцу. Льяц сказал, чтобы он стоял на месте и, в то же время, просто так без причины стоять у мясной лавки было уже невозможно.
– Мне надо мясо! – заявил первое пришедшее на ум Алик.
Купец перестал поправлять колбасу, он повернулся и медленно сделал два шага по направлению к Алику. Хотя его интуиция и говорила, что перед ним не покупатель, жадность оказалась сильнее, поэтому он приступил к «обработке клиента».
– Вам вяленое, сушеное? Может колбасы? У нас отличные рецепты колбас. Очень вкусные и долго не портятся. – Повел рукой продавец. Под конец фразы он, ожидая от Алика выбора, вопросительно вытянул шею, таким образом, еще ближе приблизив к парню свое лицо.
– Мне нужна телятина.
– О, молодые зубы юноши предпочитают нежное мясо? Наверняка у господина в столь чудных одеждах прекрасные, благородные родители, которые дали ему прекрасные знания об изысках, – начал входить в свою торгашскую роль купец надеясь всучить Алику как можно больше мяса. Его наметанный глаз, скользнув по физиономии юноши, определил два лишних килограмма на весах.
Медлительности в его движениях уже словно и не бывало. Он проворно вынул нож, махнул им по телячьей туше, свисавшей поодаль. Отрезал от ляжки добрый кусок филе и бросил его на весы.
Весы представляли собой две блестящие, металлические чашки, свисавшие с деревянной перекладины, которая была закреплена на вертикальном шесте. На одну чашу продавец и положил мясо, а на другую, отмеряя вес телятины, принялся одну за другой громоздить гири. Все это время он не переставал с Аликом говорить, словно ведя с ним задушевный разговор и рассказывая о чем-то и как бы между прочим, будто юноша был его давним другом.
– Восемь кило шестьсот. Вас устраивает такой вес? – предполагая, на достаток в кошельке юного господина, причмокнув губами, вопросительно приподнял брови торгаш.
Стоявший напротив него Алик заметил, что тряпка за спиной купца дернулась, а затем из-за нее появилась голова Льяца. Голова быстро мотнула, оценивая ситуацию, по сторонам, а затем Льяц, бесшумно, словно кошка, метнулся к стенке, на которой висели колбасы и сосиски.
Алика от увиденного объял ужас. Его глаза расширились. Однако он быстро взял себя в руки и, придирчиво ткнув пальцем на лежавшее на весах мясо, произнес:
– А что это за соринка? Что это такое?
Продавец забеспокоился, наклонился и сощурился:
– Где же? Да неужели? Как же так?
– Да вот ведь, вот. Отрежьте этот кусочек немедленно, на нем соринка.
– Сию секунду. Как скажете, господин! Как скажете! – торговец самурайским движением отсек подозрительный кусочек мяса и вновь принялся греметь гирями на чаше, пытаясь смириться в сердце с несколькими, потерянными монетами, которые, словно, отрезались вместе со злополучным кусочком этой проклятой телятины.
Тем временем, Льяц, за спиной человека в черном чепчике, быстро снимал одну колбасу за другой с длинных гвоздей, вбитых в прилавок, и запихивал снедь в свою большую сумку. Он уже стащил штук шесть колбас. А продавец все подбирал гири. Он близоруко поднес к глазам одну из них, щурился и пытался разглядеть цифру, которая была выбита кузнецом. В этот момент Алик, встретившись с Льяцем взглядом, округлил глаза, сделав их большими и страшными. Вместе с этим, угрожающе выдвинув нижнюю челюсть, он беззвучно приказал своему спутнику немедленно выметаться из лавки. И тут купец повернулся на каблуках на сто восемьдесят градусов. Он, наконец, разобрал цифру на гире. Нужна была гиря несколько тяжелее, вон та, что лежала в ящике у стены с колбасами. Он поднял голову и… Все трое на мгновение замерли. Сердце Алика екнуло укатилось в пятки. Дух захватило. И тут раздался душераздирающий вопль, такой, словно торгаша полоснули ножом по телу.
– Ах, ты га-а-ад! – что есть мочи вопил он, – Держите вора-а-а! Ворую-ю-т! Стража-а-а!
Льяц пулей метнулся за занавеску. Купец, вытянув вперед руки с крючковато выгнутыми пальцами, бросился за ним. Алик помчался куда-то в бок, куда глаза глядят. Однако он не сделал и пяти шагов как стукнулся во что-то мягкое. Было понятно, что это чье-то тело. Несколько сильных рук схватили его за локти и, скрутив, повалили на землю. Чья-то тяжелая нога наступила на его щеку. Юноша не мог даже покрутить головой.
– Поймали одного мерзавца! За вторым! – скомандовал грубый голос. После чего раздался удаляющийся топот нескольких пар сапог.
Изо всех сил скосив глаза в сторону, Алик разглядел рядом с собой солдата, такого, каких он видел, стоящими с копьями у городских ворот.
Тем временем, солдат двадцать третьего отряда Королевской стражи по имени Магадот, что есть мочи и сил в ногах несся по рядам городского рынка за молодым воришкой, что решил стащить колбасу у торговца мясом. Вот уже ряды базара остались позади, а за ними и запыхавшиеся сослуживцы Магадота. Стражник продолжал погоню за воришкой. От преступника его отделяли с десяток метров. Когда беглец и преследователь оказались на городских улицах, Магадот громко закричал: «Держите вора! Держите…» Однако, никто улепетывающего юношу хватать не стал. Горожане только испуганно шарахнулись в стороны.
Так Магадот бежал за Льяцем улица за улицей, квартал за кварталом. Юноша направился к бедняцким трущобам, в которых было много тесных, узеньких, извилистых улочек. В них можно было бы легко затеряться. Но, от Магадота не уйдешь даже в бедняцком квартале. Как ни пытался Льяц оторваться, стражник неминуемо, с каждой минутой нагонял его на полшага. И вот солдат уже слышал спертое дыхание беглеца. Знал, что юноша чувствует своего преследователя спиной. Вот он уже протянул руки, чтобы схватить воришку за шиворот. И тут произошло чудо. Беглец, со всех ног улепетывавший от стражника, превратился в облако пыли. Руки Магадота, протянувшиеся к воротнику вора, стали хватить воздух. Он, тормозя тяжелыми сапогами по земле, ошалело завертел головой по сторонам. Солдат двадцать третьего стражного отряда Магадот не мог понять, куда девался юноша.

Глава 21. В камере
Стражники скрутили Алика и затолкали его в клетку на колесах. Вора повезли в городскую тюрьму, где содержались все преступники и те, которых, уже осудили и тех, кому только предстояло предстать перед судом.
Пока лошадь, в сопровождении нескольких солдат, тащила клетку с Аликом по улицам города, случайные прохожие и зеваки, которые плелись за повозкой, швыряли в арестанта все, что им попадалось под руку – огрызок только что съеденного яблока, гнилой овощ, куски земли, палки и даже камни. Так люди выражали свое презрение. Паренек забился в угол клетки, обхватив голову руками – в позе вероятность попадания в него «снарядов» была куда меньше.
Тюрьма была огорожена высоким деревянным частоколом. Перед большим, серым, мрачным зданием, с множеством маленьких, квадратных окон, широко распахнулись ворота. В них въехала «карета» для преступников.
Алика за руки и за ноги вытащили из клетки и поволокли по длинным, темным коридорам, которые освещались только факелами. Странно, но признаков электричества нигде не было. Пока несколько пар сильных рук тащили юношу неведомо куда, Алик смотрел, как мелькают справа и слева от него деревянные двери. Одна за другой. Их было много. Конечно, он тогда еще не знал, что находится в темнице.
Грохнула открывшаяся кованая железом дверь, Алика швырнули внутрь камеры. После чего дверь, скрипя стальными петлями, закрылась.
В сырой камере было темно. Ее освещал лишь свет от потрескивавшего в коридоре факела.
– Добро пожаловать! Вдвоем не так скучно будет. Хоть будет с кем побеседовать, – услышал Алик голос.
– Здравствуйте! – юноша напряг зрение и разглядел человеческую фигуру, сидящую на полу и прислонившуюся спиной к стене, – Я это где?
– Ты в тюрьме, – последовал ответ.
– Алик присел на пол. Слишком много впечатлений он получил за последние сутки. Наступила тишина. Глаза юноши привыкали к полутьме, царившей в комнате.
– Послушайте, вам побеседовать охота? – после некоторых раздумий нарушил он тишину. – Не могли бы вы мне рассказать, в какой части света находится Акр? Это Азия? Европа? Африка? Или Америка? Просто я, так сказать, не из этих краев. Я заблудился, понимаете?
– Ах, мой юный друг. Раз вы уж оказались в тюрьме, то уж точно заблудились в своем жизненном пути. Я охотно верю вам.
– Я здесь оказался по чистой случайности! Это все большое недоразумение. Скажите, как далеко мы находимся от Казахстана? Это там, где Азия… Понимаете?
– Ну-у-у… – раздумывая, произнес сокамерник Алика, – Я городов с такими странными названиями ни разу не слышал. – Но теперь, если кто меня спросит, скажу, что слышал. От тебя. Однако не знаю, где они находятся. Хотя, если ты расскажешь о их местонахождении, то окажешь мне честь не выглядеть глупцом перед теми, кто спросит меня о них в будущем.
– Ну, я вообще-то спросил первым. В какой части света находится Акр? Это Африка? Почему вокруг города стены стоят и солдаты с копьями?
– Никто не знает, где заканчивается Страна снов и где она кончается, мой юный друг, – не заметив своей оговорки, воодушевленно начал мужчина. – Говорят, что там, где находится ее край, растут миллионы цветов невиданной красоты. И что ни один цветок не похож на другой. А что самое интересное, когда ты увидишь эти цветы, твое сердце так затрепещет от их красоты, что у тебя пропадет желание покидать Страну снов и ты, отвернувшись от края, пойдешь опять к своим родным и близким, к жене и друзьям. Поэтому никто и не ищет этого самого края. Потому, что все равно истинная красота вразумит тебя и, увидев цветы, ты образумишься от нахлынувшего любопытства и вернешься назад.
Что же касается городских стен, то история эта очень стара. Не одна тысяча лет уже прошла с тех пор, как побежденные белыми воинами роны отрекались нападать на Акр. Но до сих пор здесь никто не забывает том, что там, далеко за морем стоит Рон – город, в котором живут слуги тьмы.
Когда-то города Акра не имели стен. Потому, что нападать на них было некому, а, значит, и огораживаться нужды не было никакой. В Акре был только смех, только счастье и любовь. Только радость и цветы. Но однажды, оттуда, где небо сходится с морем, показалась несметное количество кораблей. Их было так много, насколько хватало взгляда. Прежде в Акре никогда не было войн. И люди и подумать не могли, что появление этих кораблей не сулит им ничего хорошего. Напротив, они стали готовится к встрече нежданных гостей. Король приказал готовить пир. В каждом доме Элеона доставали с погребов вина. Закалывали по теленку или барашку, в надежде угостить вкусным, зажаренным на костре мясом заморских друзей. Когда армада кораблей приблизилась к берегу, стало видно, что она черная. Черные, как сажа, зловещие судна, их паруса тоже были черными. И люди были черными, и волосы людей, их одежда и даже глаза были без белков сплошь черными. Вид их был настолько ужасен, что ринувшись на берег, они просто приближали свой черный взгляд к лицу человека и у того разрывалось от страха сердце. Не прошло и дня, как Элеон был захвачен и, в нем не осталось ни одного живого человека. Роны не щадили никого – ни мужа, ни жену, ни мать, ни дите. У тех, кого они убивали, слуги тьмы, не имевшие души, отнимали души. Но отнимали не для того, чтобы уничтожить или присвоить ее. А для того, чтобы вечно мучить. Вечно издеваться за то, что душа – это часть прекрасного, созданная прекрасным.
Страшно представить себе, что было бы дальше, если бы не появились белые воины. По сей день никто не знает, кто они и откуда они тогда взялись. Но легенда говорит, что они пришли со стороны Элейских гор. Их войско в десятки и сотни тысяч раз превосходило армию ронов. Хотя, один белый воин способен одолеть всю армию тьмы – их сила безмерна и безгранична.
Битва закончилась, даже и не начавшись тем, что роны раскаялись в содеянном. Они отреклись от желания нападать на Акр и отбирать людские души. Насколько правдива эта история сегодня никто уже и не скажет. Минуло много лет с тех пор. И о тех событиях напоминает только эта легенда да стены вокруг городов на случай еще одной войны, которую кроме ронов никто затеять, то и не может.
Алик слушал этот бред и не мог поверить своим ушам. «Верно, человек спятил оттого, что провел много времени в этой камере» – решил он.
– А полиция у вас есть?
– Что такое полиция? Это блюдо или растение, какое?
Точно сумасшедший. У Алика не оставалось никаких сомнений. Или, скорее всего, решил притвориться таковым, чтобы не в тюрьму попасть, а в психбольницу. Юноша слышал, что некоторые преступники пользуются такими уловками. Да, все понятно теперь. Ишь, ты смотри, побеседовать он захотел! Неплохой приемчик для игры на публику. Юноша решил, что со словоохотливым сокамерником разговаривать бесполезно. В камере опять воцарилась тишина. Глаза паренька привыкли в темноте. Теперь он мог отчетливо разглядеть «чокнутого» узника. Он был одет в лохмотья. На его худые плечи падали длинные, светлые волосы. На смуглом лице были усы и борода. Ноги были босыми. На вид человек был довольно пожилым.
Так в тишине прошел примерно час. Алик напряженно думал, что делать дальше. Он понимал, что как-то нужно выбираться из ситуации, заложником которой он стал поневоле. Он вскочил на ноги, подбежал к решетке в двери и, как можно громче, закричал:
– Эй, дежурный! Подойдите. Вышло недоразумение. Я гражданин другой страны. Меня надо немедленно выпустить!
По тюремному коридору неторопливо загромыхали сапоги. Через несколько минут перед дверью, скрестив руки на груди, встал пожилой солдат с большими рыжими усами и блестящим шлемом на голове.
– Чего тебе? – лениво проговорил он.
– Меня нужно к начальнику полиции. Я гражданин другой страны.
Солдат, разинув рот так, что стали четко видны крупные зубы, раскатисто издал:
– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха-ха!
Его огромная грудь, облаченная в железную кольчугу, тряслась от непритворного приступа хохота.
– Какой еще другой страны? – смахивая набежавшую от смеха слезу, спросил он. – Неужто, парень ты шутишь? Какая еще другая страна может быть кроме Страны снов?
Алик принялся с жаром объяснять:
– Понимаете, во всем виноват старик. Его нужно поймать и затолкать в эту темницу. Это он напоил меня каким-то усыпляющим зельем, а затем увез непонятно куда. И теперь я не знаю, где я нахожусь. Мне надо срочно домой, так как меня там уже потеряли и тетка, наверное, уже обратилась в полицию. Меня будут искать …
Солдат, больше не желая слушать юношу, лениво зашагал прочь по коридору.
– Какой-то сумасшедший… – услышал Алик удаляющееся бормотание.
Юноша откинулся от решетки в двери. «Что же это такое? Неужели и этот стражник с ведром на голове тоже спятил?» – он перевел взгляд на уставившегося на него сокамерника. – «Какая еще Страна снов? Что за бред? Как я мог в нее попасть?»
Он схватил человека в лохмотьях за плечо:
– Объясните, что происходит? Где я нахожусь?
– Ты в тюрьме. В элеонской тюрьме, которая находится в Стране снов.
– Как же я сюда попал? – вскричал Алик. – Как же это возможно…
– Ах, парень, покуда бы Курка знал, он бы тебе уж точно сказал, будь покоен!
– Курка? Хромой Курка? Вы его знаете? – Алик пододвинулся ближе к мужчине.
– Уж кто лучше меня может знать самого меня?
– Так вы значит Курка? Мне рассказывал про вас Льяц. Тот самый Курка, владелец сапожной мастерской.
– Ох-хо-хо, юноша! Увы, сапожником я не стал, а так и остался в подмастерьях. Хотя когда-то сладко мечтал о своей сапожной мастерской. Да-да-да! Я часто фантазировал перед сном о том, как заботливо вбиваю маленькие блестящие гвоздики в резиновые подошвы, как люди покупают у меня сапоги, как горожане уважают сапожника, что шьет для них крепкую, прочную обувь из свиной кожи. И может быть, мои мечты и сбылись бы однажды, не сверни я на узкую тропку разбойничьей жизни. За что и оказался в этой камере.
«Ах, проклятый Льяц. Негодяй, лжец!» – Алик стиснул от негодования кулаки. – «Так значит он из воровского сословия. Вот, значит, какая сапожная мастерская у хромого разбойника. Льяц придумал эту байку, потому, что он заодно с этим Куркой!»
– Слушайте, уважаемый! Я оказался в этой камере по вине вашего дружка-подельника! – обратился он к сидевшему на полу арестанту.
– Моего подельника? – привстал тот на ногах. – Это, какого подельника?
– Воришки Льяца!
– Увольте! Все мои подельники на моих глазах были вздернуты на веревке и довольно долго дрыгали в воздухе ногами. Ну, если только кто из них не воскрес из мертвых. В чем я крайне сомневаюсь.
– Льяц, Льяц! Говорю же вам, парень по имени Льяц говорил мне, что вы его приятель!
– Ни о каком Льяце я ничего не знаю. Юноша, если у вас не все в порядке с головой, то не морочьте мне мою, – с этими словами он улегся на каменный пол и, не желая продолжать разговор, отвернулся к стене.
В этот момент в коридоре послышался шум, крики. Кричали несколько голосов. Один из них протестовал:
– Уберите от меня руки, вы жалкие скоты, закованные в железо! Да здравствует король! Министр лжец и обманщик! Да здравствует король!
– Закройте ему рот! Молча-а-ать!
Дверь камеры, в которой находились Алик и разбойник Курка, опять загрохотала сталью. В комнату впихнули упиравшегося в дверной косяк всеми конечностями молодого человека лет тридцати. Как только дверь за его спиной захлопнулась, он кинулся к ней и затарабанил кулаками:
– Вы об этом еще пожалеете! Это вам говорю я – Мовладий Горат! Вы за все заплатите! Слышите?! Продажные предатели! Предатели королевской короны! Вы за все ответите!
Его ругательства, не нашедшие ни отклика, ни реакции солдат, вскоре стихли. Горат обессилено повернулся к находившимся в камере арестантам взглянул на них и, не найдя ничего интересного для себя, бросив подбородок на грудь, сполз спиной вниз по двери. Так, сидя на корточках и уперев руки в подбородок, молодой человек словно застыл. В тесной комнате с каменными стенами наступила гробовая тишина.

Глава 22. Король
У Магадота мелко дрожали коленки. Он никогда не подходил к королю ближе, чем на расстояние… Стражник точно не мог сказать, на какое расстояние, однако образно представив в голове, он нашел его довольно почтительным, так как король предстал в его фантазии маленькой точкой стоя на балконе дворца, со сверкающей в лучах солнца короной на голове. Да, Магадот был солдатом королевской стражи. Однако это не говорило о том, что он должен был подходить к повелителю ближе, чем на пушечный выстрел.
И вот он стоял в дворцовых покоях, потел и не знал, как должен разговаривать с королем. Самое страшное было в том, что Магадот не ведал, за какие слова обычно отрубают голову, отрезают язык, заливают расплавленный свинец в глаза, уши и рот, варят заживо в котле, да и вообще творят с людьми остальной весь ужас, который уже заставлял стражника чувствовать свои ноги ватными. Перед его глазами мелькали самые разнообразные страшные картины. Вот его ведут к помосту, он знает, что где-то там на краю толпы рыдает убитая горем его старушка-мать. Да и по его лицу скользнула горькая слеза. Вот он шагает по лестнице на эшафот, вокруг орут во всю глотку люди, которыми до отказа забита вся городская площадь – для них происходящее – это всего лишь представление и не более того…
От таких мыслей солдат, который сам не замечая того, стоял по стойке смирно так, что напоминал струну, сделал громкий глоток. Звук глотка эхом понесся по дворцовым коридорам. Он влетел в спальню грудного сына короля, разбудил его, раздался громкий пронзительный младенческий крик. Король поднял руку из-под шитого золотом плаща, ткнул пальцем в том направлении, откуда исходил звук глотка и гневно, молнией сверкнув в глазах, прорычал: – Казнить!
И тут же загрохотали подкованными сапогами, словно пытаясь обогнать друг друга, королевские гвардейцы. Они, на ходу, лязгнув тяжелыми челюстями с раздвоенными подбородками, со звоном вынули из ножен свои сабли. Вот угол, за которым стоит Магадот, кончики сабель уже подняты к верху, еще чуть-чуть и стражник превратится в кусочки фарша под могучими руками со стальными мышцами. Магадот уже приготовился умирать, но, гвардейцев все нет и нет. Нет и нет. Никто его не режет и не рубит на куски. Охота во всю прыть понестись из этого дворца с роскошными стенами и искусно разрисованным потолком… Но ноги не слушаются. Они ватные-ватные. А разум, наполняя клеточки тела страхом, шепчет: «за побег уж точно казнят!»
Скорее всего, стражник продолжал бы и дальше мучиться, да только в этот самый момент открылась дверь, за которой мгновение назад скрылся командир двадцать третьего стражного отряда. Вопрос был такой важности, что только завидев его, военный министр, стоявший в отделанном золотом, серебром и драгоценными камнями зале, кивнул головой командиру, приказывая тем самым немедля ввести солдата, чтобы тот предстал взору повелителя Страны снов.
Командир отряда, словно ужаленный выскочил за дверь.
– Заходи! – зашипел он Магадоту. У последнего отшибло память так, что он никогда в жизни так и не вспомнил, как он вошел в королевские покои.
Король на вид был возрастом в лет пятьдесят. Кожа его тела была бронзовой. Лицо бархатисто покрывала седая щетина. Глаза короля были светло-карими. Взгляд повелителя Акра вовсе не выражал гнева и не метал молний. Даже наоборот, король был добр и спокоен. И, когда стражник ступил в зал, он, легко повернувшись, мягко шагнул в сторону солдата.
– Ты Магадот? – понесся по залу голос короля.
– Да. – Магадот хотел сказать что-то еще. Однако его язык онемел, и слова, не вылетев из легких, остались в них навсегда.
– Что же ты видел, стражник, преследуя юношу-вора, который хотел украсть мясо на городском рынке?
– Я видел, как он растворился и стал пылью в воздухе, Ваше величество!
Лицо пухлого военного министра выражало крайнюю озабоченность. В то время пока король легко шагал по залу, сцепив руки за спиной, тот словно прилип подошвами своих сандалий к полу, при этом закусив зубами фалангу указательного пальца левой руки. Последнее делало его вид жалким, а мечущиеся по сторонам глаза казались беспомощными.
– Ваше высочество, такого не может быть… – проблеял министр.
«Противный! Фу, какой противный!» – невольно скользнула в голове Магадота мысль. Солдат даже готов был фыркнуть и точно сделал бы это, не находись он в королевских залах.
– Ваше высочество! Не лжет ли этот малый? Вполне возможно ведь, что он попросту профукал воришку и теперь пытается оправдаться, – задребезжал чиновник.
Король окинул стражника пронзительным взглядом. Его лицо вновь тронула легкая улыбка. Он отвел в сторону глаза, выражавшие потенциал немалого интеллекта.
– Нет. Невозможно! – изрек правитель. – Более того, – продолжил король, – я не считаю, что то, о чем рассказал стражник, хоть как-то относится к ронам. На мой взгляд, даже наоборот все указывает в противоположную сторону от Рона. Нам следует немедля созвать Секретный совет.
После этих слов Магадота вытолкали за дверь. Стало ясно, что он Его величеству больше не нужен. Чему солдат был крайне рад. В коридоре командир отряда приказал ему немедля возвращаться в казарму. Стражник противиться приказу не стал и торопливо зачастил ногами в сторону, где располагался его гарнизон.
***
Антон удовлетворенно крякнул. Он перечитал недавно написанный им текст и нашел, что годы работы в газете дали о себе знать. Текст был куда ровнее, чем написанный в школьные годы.
Иногда он отвлекался от работы над книгой. Откидывался на спинку кожаного кресла и упирал взор в большое окно, за которым высился шпиль недавно построенной консерватории. Он специально купил квартиру именно в этом районе. Близость консерватории вносила в повседневность Хухлачева какую-то особенную атмосферу. Все же как никак, а в душе Антон был музыкантом.
Кстати в его квартире было много старинной мебели. Ему нравилась классика. С окон свисали тяжелые, массивные занавески. Обои на стенах были темно-зелеными. Этот цвет был солидным, да и, к тому же, успокаивал Хухлачева. Именно глядя на обои он описал плащ, который дал Алику Льяц, темно-зеленым.
Сейчас Антон торопливо шагал в магазин. Он корил себя за слабость. «Ты сейчас сам себе купишь порцию яда. Нужно быть полным идиотом, чтобы не только медленно убивать себя, но еще и платить за это деньги», – говорил Хухлачеву его внутренний голос. «Да, да, да», – отвечал ему Антон. – «Я понял, на что ты намекаешь мне. Брошу я курить, брошу. Но покурю еще немного. Что поделать, организм привык. А так-то я ведь не хочу курить, сам же знаешь это…» «Ну, смотри, еще только чуть-чуть» – грозил пальцем Антону голос и замолкал. И так уже повторялось много раз. Хухлачев все собирался бросить курить и у него всякий раз никак не выходило.
В магазине он попросил продавщицу дать ему пачку красного «Мальборо». Еще у прилавка, ожидая сдачу, нетерпеливо отмотал от упаковки плотный целлофан и, выскочив за дверь магазинчика, тут же запыхтел въедливым дымом.
На дворе стояла осень. Было сыро и промозгло. При каждом выдохе дым смешивался с теплым, выдыхаемым Антоном воздухом, он превращался в пар и от этого, казалось, дыма становилось еще больше. Асфальт тротуара был сырым. На широкой городской улице, «бибикая» в осеннем вечере, неслись по своим делам автомобили. Хухлачев шел, низко опустив голову. Он любил размышлять на ходу, уставившись себе под ноги. Словно почувствовав, что ему кто-то идет навстречу, он вскинул подбородок и едва не врезался в низкорослого гражданина лет сорока пяти, в больших роговых очках. Гражданин был несколько пухловат, в длинном пальто, светло-бежевого цвета. Цвет этот был даже каким-то грязным. На голове мужчины была шляпа. А штанины брюк не дотягивались до туфель. И смотрел он как-то прямо и даже в упор. Словно специально идя на Хухлачева, чтобы тот именно врезался в него.
– Прошу извинить, – противно проблеял встретившийся. И торопливо нырнул в ближайший переулок.
Антон пристально посмотрел ему вслед. «Противный! Фу, какой противный», – с отвращением фыркнул он. – «Специально же пер на меня, а! Ну, специально же!».
Людей «с тараканами в голове», которые были словно обижены на жизнь и на весь мир, он не любил. Он не обижал их, но старался держаться от них подальше.
По его приходу, в квартире стоял аромат кофе – это горничная, пенсионерка тетя Феня, готовила ему ужин. Честно признаться, Хухлачев и сам мог бы себе готовить еду. Жалко ему просто было пожилую женщину – так хоть чем-то будет занята, да и денег заработает. Кстати, денег Антону было, не жаль. Хотя, он не отличался расточительностью. Просто, Антон был свободен от желания сколотить их как можно больше. От недуга, заразившись и страдая которым, многие люди предают, лгут и даже убивают.
Удобно усевшись в кресло, Хухлачев продолжил писать…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1. Курка
Оттого, что в камеру совсем не попадал дневной свет, Алик вскоре потерялся во времени суток. Первое время он пытался ориентироваться по еде, которую приносили стражники арестантам. Юноша вначале подумал, что в тюрьме, должно быть, кормят три раза в день, но вскоре он усомнился в своем предположении, так как не был уверен в его точности: «А вдруг два раза или четыре? Сколько раз в день у них тут принято есть, в этой Стране снов?» – размышлял он. С того момента, как паренек оказался в камере Алик ел двенадцать раз. – «Если едят три раза в день, то я уже здесь четыре дня, если четыре раза – три, а если два, то почти неделю». Вскоре он смирился с неизвестностью, надеясь на то, что она будет кратковременной.
Горат оказался подвижным человеком. Он постоянно шагал по тесной комнате: три шага в одну сторону, три шага в другую – на большее места не хватало. Мовладий был молчалив и задумчив. За то Курка был в этом плане его полной противоположностью, он все время, сидя на полу, что-нибудь рассказывал. Это были и истории из его бурной молодости, и лиричные рассказы о мечтах и даже просто размышления о чем-то. Курку никто не перебивал. Алику, под звуки его болтовни, было как-то легче размышлять о той ситуации, в которой он оказался, Мовладию, как показалось юноше – тоже.
А между тем по тюремным коридорам часто водили туда-сюда самых разных арестантов. Одни из них были молчаливыми и угрюмыми, другие злыми и громко ругающимися. Впрочем, скверные слова здесь были слышны довольно часто, многие из преступников, что содержались в камерах, при первом же удобном случае запускали несколько ругательств в адрес стражников. Почему они это делали, Алику было непонятно, в этих людях ненависть к солдатам была словно врожденной.
Никто из сокамерников юноши не спрашивал друг друга о причине, по которой каждый из них оказался в тюрьме. Впрочем, если говорить о Курке, то Алик, примерно, догадывался, за что его бросили в темницу. А вот с Горатом было не все понятно до конца, тот не создавал впечатления убийцы, вора или разбойника, а даже наоборот – казался честным человеком, как он мог оказаться в подобном месте, наш герой даже и не стал предполагать. Никаких версий на этот счет у него не было.
После того, как стражники принесли еду еще три раза, железная дверь грохнула стальным замком и, заскрипев, отворилась. В камеру, освещая полумрак факелом, вошли двое солдат, они грубо схватили Мовладия за руки и поволокли его на допрос. Горат не сопротивлялся и не ругался, как это было в тот раз, когда его вели по тюремному коридору. Как только молодого человека увели, в небольшом помещении наступило молчание. Алик почувствовал тревогу хромого Курки, который невольно задумался о том, что его ждет впереди.
Образ вора еще более или менее подходил соседу Алика по камере, а вот убийцей юноша его представить себе никак не мог. Не зная, как отреагирует мужчина и что он ответит на его вопрос, рокер невольно произнес: Курка, за что тебя посадили в тюрьму? Сказав это, Алик съежился, только тут он подумал о том, что момент для исповедания, на фоне увода Мовладия, выбран совсем неподходящий. Тем не менее, слова уже прозвучали и, каждая секунда тишины Алику показалась вечностью.
Курка понял суть вопроса паренька. Юноша не имел в виду преступление, за которое неудавшегося сапожника бросили в тюрьму, он говорил в общем смысле. Бродяга, колеблясь, стоит ли ему открываться или нет, ответил не сразу.
– Я был простым и добрым парнем, таким же, как и ты. У меня были отец, мать и младшая сестра. Наша семья жила в небольшой деревне, из которой были видны заснеженные вершины Элейских гор. Это было самое лучшее время в моей жизни! – поникшим голосом проговорил он. На секунду мужчина смолк, он увидел себя в своей памяти – юного мальчишку. Словно вспомнив давно забытое чувство, машинально потер друг об друга свои ладони, неожиданно нашел их загрубевшими, шершавыми – не соответствующими своей мысли и понял, что уже никогда не почувствует их влажными и мягкими, понял, что прошлое неисправимым грузом осталось позади и его никак не изменишь. Он продолжал:
– Я сожалею о том, что совершал поступки, которые не были наполнены благородством и добром. Порой, имея выбор, я отворачивался от добродетели, предпочитая ей гордыню и высокомерие. Мне казалось, я поступаю правильно, потому, что всякий раз, совершая зло, я чувствовал легкость и непринужденность. Зло давало мне чувство силы и уверенности, оно прогоняло от меня мысли о завтрашнем дне и наполняло его сладостью честолюбивых мыслей и грез. Я не понимал, что настоять на своем легче, чем уступить. Я считал это унижением…
***
Его еще не называли Куркой и, он еще не был хромым, подростку было пятнадцать лет и, звали его Корсаном. Мальчик спал в своей кровати.
Наступал рассвет. За окном была влажная утренняя свежесть. Лето в Стране снов всегда было теплым. Но в Ханане ¬– долине, большую часть которой занимали многолетние леса, по утрам всегда бывало прохладно. Нередко Корсан просыпался чуть свет и отправлялся пасти скот. Хотя просыпаться было и трудно, и делал он это с недовольным ворчанием, часто шагая по влажной, холодной траве, посвистывая на коров и щелкая прутиком, подросток с наслаждением вдыхал свежий утренний воздух и радовался новому дню.
В семье Корсана были отец, мать и младшая сестра. Отец с матерью обрабатывали поля, они тоже вставали с рассветом, но только раньше сына. Обычно, мама будила подростка, напоминала о том, что корзинка с едой стоит в кладовой и, они с отцом уходили.
Пастушок угонял коров далеко от родной деревни, которая называлась Хамавэя – в самую глубь леса, где трава была высокой и сочной. Он не боялся заблудиться потому, что бродил по окрестным местам с малых лет и знал их как свои пять пальцев.
В этот раз мальчик как обычно шел по прохладной и мягкой пыли деревенской улицы. Впереди него размеренно шагали две коровы – больше скотины в семье подростка не было. Но и этих двух животных было достаточно для того, чтобы в случае наступления трудного времени, прокормить четырех человек. Коровы были настоящими кормилицами – из их молока мама Корсана делала сливочное масло, творог, сыр, сливки и сметану. Все эти продукты можно было обменять на рынке, к примеру, на мясо, крупы, яйца, ткань для одежды, свечи и другие очень полезные и нужные вещи. Кстати, однажды отец выменял за десять килограмм сыра даже книгу – букварь и Корсан стал учиться читать. Он никогда прежде не видел книг – букварь был очень красивым, пахнущим печатной краской и с множеством интересных картинок. Мальчик, отправляясь на уроки к старику Сакли, который вызвался обучить его чтению, нес учебник в руках гордо, так как подобало настоящему ученику. В такие моменты он часто ловил на себе одобрительные взгляды деревенских женщин и старух, а ребята помладше смотрели на него с нескрываемым интересом и, им самим непонятно почему, еще и уважением.
Сакли в небольшой деревушке, в которой было много высоких многолетних сосен, считали за мудреца. Старик был очень добрым, он имел седую растрепанную шевелюру и длинную бороду, ходил всегда с любимой кривой палкой в руке, носил штаны до колен, был всегда бос и гол по пояс. Впрочем, босыми и по пояс голыми были все мужчины в Хамавэе. Сакли долго и суетливо объяснял мальчику значение той или иной буквы, затем оставлял его заучить материал наизусть, а сам уходил ухаживать за своими козами, которых очень любил.
Кстати, нужно упомянуть, что все дома в Хамавэе имели белые стены, камышовую крышу и земляные полы. Поэтому паренек часто сидел прямо на полу и разглядывал картинки в букваре. Он учился прилежно и совсем скоро научился читать и писать.
Каждый успех ученика приводил Сакли в неописуемый восторг. Нередко в порыве эмоций старик густо хвалил подростка, тепло гладил по голове, угощал сладостями, а однажды даже подарил книгу. Учитель говорил, что эта книга, обернутая в твердый кожаный переплет, очень мудра, интересна и наставлял, чтобы Корсан обязательно прочитал ее.
Вопреки своим ожиданиям, ученик на страницах подарка не обнаружил красочных рисунков, какие были в букваре. Книга содержала в себе только строчки мелких букв, порой сопровождаемых какими-то чертежами. Корсан решил, что старик подарил ему книжку для того, чтобы он упражнялся в чтении и не забывал о том, как это нужно делать. Полистав страницы в хижине мудреца, он по окончании занятий, унес подарок домой и поставил рядом с букварем на полку, что висела над его кроватью. После этого случая, Сакли объявил родителям, что мальчик всему научился и занятия с ним окончены.
К слову сказать, жители Хамавэи, когда помогали чем-либо друг другу, платы за это не брали. Среди сельчан это было не принято. Другое дело оказывать какую-нибудь услугу чужакам – тогда торговаться можно было б сколько угодно. А вот со своими земляками – нет, ведь Хамавэя едва насчитывала сотню домов, здесь все люди знали друг друга в лицо и старались держаться вместе. В случае какой-либо беды никто кроме соседей больше не пришел бы на помощь. Поэтому и Сакли не хотел брать никакой платы за обучение своего ученика. И он протестующе размахивал руками, когда благодарный отец Корсана пытался дать ему сверток с пряностями, собранными в Элейских горах. Пряности считались экзотичными и очень дефицитными – это была хорошая благодарность, которую мудрец хотя и желал, но, все же, стеснялся взять. В итоге отец паренька едва ли не насильно всучил ему сверток, учитель заулыбался и кивнул несколько раз головой, изображая поклоны.
Итак, Корсан в этот утренний час гнал коров по пыльной деревенской улице. Как и Сакли, он был бос и чувствовал под ногами мягкую, прохладную пыль. В руках мальчик держал тоненький прутик, которым со свистом рассекал воздух. Пастушок не бил им коров, ему просто нравился свист, который появлялся при взмахе.
Сразу за селом росла высокая трава, а за ней начинался лес. Деревья в лесу были очень высокими. Трава, что росла рядом с селом, коровам в корм не годилась, так как была слишком жесткой. В начале леса животным тоже было нечем полакомиться – здесь вся зелень была давно поедена. Даже стволы деревьев местами были обглоданы козами. Поэтому мальчик погнал коров глубже в лес, туда, где росла сочная, густая трава.
В этот раз пастушок прихватил с собой книгу, которую подарил ему старик. Ученику мудреца с одной стороны было интересно узнать, о чем в ней написано, а с другой – чтение неплохо убивало время, так как животные обычно, щипая траву, далеко не уходили, а пастух садился на одно место и, со временем от безделья начинал испытывать смертельную скукотищу. Через минут пятнадцать коровы, почувствовав корм под ногами, сами уткнулись мордами в траву, Корсану оставалось только найти себе местечко поудобнее.
Паренек открыл книгу и принялся ее читать. Он делал это шевеля губами, как люди, которые читают плохо. Но, тем не менее, у мальчика все получалось и, он в душе этому был рад. Прочитав десятый листок, Корсан понял, что ему не интересно. Строки текста рассказывали про какие-то отвары, настойки и о методах их приготовления. Он пролистнул около пятидесяти листов разом и продолжил чтение. Теперь книга говорила о долине, в которой росло бесчисленное количество цветов невиданной красоты. Каждый цветок был неповторимым, а его аромат настолько приятным, что при его вдохе человеку казалось, будто перед глазами проносится вся жизнь другого человека – он словно переживал вместе с ним все его самые радостные мгновения жизни. Любил вместе с ним то, что он любил и тех, кого он любил. Понимал причину этой любви, мечтал вместе с этим человеком, волновался, переживал, мыслил вместе с ним и понимал чем он жил. И все это происходило в одно мгновение – за то время, пока человек, сделав вдох аромата цветка, осознавал каков он и вместе с осознанием запаха, он осознавал и все вышеописанное.
Долину цветов, охранял безымянный воин на белом коне. Его одежды были белыми, доспехи и шлем блестящими, а меч искрящимся и острым как бритва. Книга говорила, что всаднику не было равных воинов. Что его вид был настолько величественен, что человек от одного его взгляда мог испустить дух.
Страж Долины цветов мог вынимать из человеческих тел души и разговаривать с ними. При этом души понимали его и разговаривали с ним тоже, а владелец же души, смотрел на все это со стороны и не мог вымолвить ни слова, он только чувствовал то, что чувствовала его душа и, был полностью согласен с тем, что она говорила всаднику. Ему казалось, что душа знает о нем даже больше чем он сам о себе, словно словами своими она обгоняла его мысли.
Далее рассказывалось о том, кто сделал в книге запись о Долине цветов и, как о ней стало известно. Мальчик прочитал одну историю: «Однажды дочь знатного и очень богатого человека полюбила молодого раба своего отца. Раб этот был благороден и умен. Девушка же была настолько красива, что от красоты ее невозможно было отвести глаз. Не желая отдавать себя богачу, за которого ее собрался выдать замуж отец, она бежала со своим возлюбленным в Элейские горы, в надежде скрыться там и прожить жизнь пусть хоть и в лишениях среди дикой природы, но зато в любви. Влюбленным не удалось скрыться незаметно. В погоню за ними устремилась охрана отца, которой командовал очень жестокий человек, опытный воин, слывший разжалованным полководцем. Погоня вначале длилась сутки, затем недели, а потом и месяцы. Она была изнурительна. Раб и дочь вельможи углублялись в Элейские горы все дальше и дальше. Среди преследователей же многие умерли от голода, их кони были ими съедены и в итоге из отряда остался только один разжалованный полководец. Это был человек, который никогда не отступал от своей цели. Он был фанатиком самого себя, был очень опасен и всегда достигал свои цели.
На сорок третий день погони, изнеможенные голодом, влюбленные добрались до места, где их взгляду предстало невиданное зрелище: всюду, насколько хватало глаз, росло множество цветов. Их было миллионы и миллиарды, цветы колыхались на ветру и, от каждого из них, к небу поднималось красивое, мягкое свечение. Это свечение было словно множество нитей, которые, объединившись в вышине в единое целое, образовывали целую гамму переливов – это зрелище было неописуемо красивым.
Сама же долина была обозначена границами. Перед самым ее краем, перед первым цветком, проходила четкая белая линия.
На мгновение молодые люди, пораженные увиденной ими картиной, замерли. Но, вспомнив о своем преследователе, они из последних сил продолжили бежать. Внезапно молодой раб упал на землю. Юноша ослаб от голода, его организм исчерпал свои силы, изо рта молодого человека текла густая алая кровь – он умирал. Но и умирая он умолял свою возлюбленную бежать, так как догадывался, что злодей, гнавшийся за ними, из чувства мести за долгую погоню не оставит ее в живых. Ведь ради этого он и не прекращал своей фанатичной погони.
Девушка не посмела ослушаться человека, которого любила больше всего на свете. Поднявшись с колен от тела своего возлюбленного, она увидела начальника охраны, который был от нее уже в нескольких шагах. Его лицо обезобразил злой оскал – так он улыбался своей жертве, в надежде сполна удовлетворить все свои желания, которые буквально распирали его за все те годы службы, что он находился с этой красавицей в доме ее отца.
Дочь богача не могла долго бежать от мужчины закаленного в битвах. Нагнав, он схватил ее за волосы и швырнул на землю. Она, чувствуя, какая ужасная участь ее ожидает, отбиваясь руками и ногами, в ужасе пыталась уползти от своего палача. Тогда он, взбешенный ее сопротивлением, издеваясь над ее бессилием, проткнул мечом вначале одну ногу девушки, а затем вторую. Беглянка от боли издала громкий вопль, по ее щекам потекли теплые, горькие слезы. Покоряясь своей участи, чувствуя, как охранник навалился на нее всей тяжестью своего тела, она взглянула на белую линию, за которой рос первый цветок Долины цветов. Она представила себе, что это линия – та самая граница, которая отделяла ее от их счастья с ее возлюбленным. Словно эта черта была той самой стеной, преступи которую, их обоих ожидало бесконечное счастье и любовь. В безмерном отчаянии, громко рыдая от горечи, девушка протянула руку, чтобы взять в ладонь горсть той самой земли, что находилась за белой линией, за той самой чертой, после которой словно было их счастье – ее и его. Она подумала, что если и вытерпеть позор и смерть, то уж с той горсткой земли в руках, которая символизировала бы их любовь. Ее пальцы протянулись через линию, опустились и коснулись мягкой, пахнущей влагой почвы… И в этот момент произошло нечто, что невольно почувствовали оба человека – вокруг все словно застыло. Даже трава, тронутая дуновением ветра, легко колыхнулась и замерла. Можно было подумать, что внимание всей Вселенной обратилось в этот момент к тому месту, где была нарушена граница. Никому не было дозволено преступать ее – любой же сделавший это встречал стража Долины. Таков был уговор темной и белой сторон – только нарушение таких уговоров позволяло Белым воинам появляться перед людьми и, тем самым, вмешиваться в их жизнь.
Когда рука девушки преодолела край белой линии и пальцы коснулись земли, конь под воином дрогнул, на его теле заиграли бугорки сильных мышц, он расширил ноздри и, повернув голову в ту сторону, где было нарушение, заржал. Рука стража метнусь к ножнам, из которых с режущим слух лязгом, от которого у любого смертного лопнули бы барабанные перепонки, показалось искрящееся лезвие меча.
В тот момент всадник не находился в Долине цветов. Он был далеко от нее, настолько далеко, что человеку пришлось бы шагать сотни своих жизней – воина от страны Снов отделяли тысячи параллельных миров.
Конь из всех сил понесся к Акру, под его копытами дрожала земля, из его ноздрей исходили огонь и пламя, вид всадника сидящего на лошади был способен привести в трепет любое живое существо. Из спины воина, также как и из боков коня под ним, стали медленно различаться, становясь из невидимых видимыми, широкие, белоснежные крылья.
Все описанное произошло в одно мгновение. Всадник возник перед нарушителями границы так, словно появился из воздуха, медленно и в то же время быстро – это был словно обман ориентира во времени. Люди не поняли, что произошло. Их сознание наполнило какое-то светлое, доброе чувство, настолько светлое и доброе, что из глаз обоих невольно хлынули слезы.
Всадник спрыгнул с лошади и из изогнувшегося, словно пружина, тела начальника стражи вырвалась душа. Она метнулась к Белому воину и быстра начала рассказывать обо всем, что случилось. Человек же, воочию видя, как это происходило, едва не сходил с ума – он чувствовал все, что чувствовал сам и, что чувствовала его душа. Они словно были одним целым поделенным надвое. В то время, когда он хотел солгать, душа опережала его и говорила правду. Она укоряла его и, он стыдился перед ней.
Воин любил человеческую душу, она чувствовала это и была как маленький и честный ребенок перед ним. Он окутывал ее теплом взгляда, лаской – был опорой и надеждой, каменной твердыней, за которой душе ничего не было страшно. Они словно любили друг друга и хотели быть неразлучны всегда – душа хотела говорить с ним долго-долго, а он, глядя на нее улыбаться ей и греть ее. Они оба чувствовали все это.
Выслушав до конца, Белый воин обернул взгляд к начальнику стражи и тело злодея пробила мелкая дрожь. Лицо охранника Долины было настолько красивым, что человеческую нервную систему охватил паралич. В каждом месте, куда ступали ноги стража, расцветали небольшие цветы, а вокруг самого него, порхали слетевшиеся птицы и бабочки. Он опустился на одно колено, направил свой взгляд в глаза преследователя и из них еще пуще хлынули слезы – слезы безмерного, искреннего раскаяния. Одним взглядом существо показало человеку всю боль и горести, которые он причинял другим. За миг злодей осознал все то, что он делал, словно по крупицам взвесил все свои поступки, отмерив в них количество добра и зла. Когда воин оторвал свои глаза от глаз начальника стражи, то они были выцветшими – это уже был поседевший, осунувшийся человек с добрыми чертами лица. Он был умиротворен, его сердце каялось, оно, вместе со всем остальным, узрело и истину. Истину – ту самую, нарушение которой, человек никогда не смог бы себе простить.
Тело раба, лежавшее поодаль, вздрогнуло, грудь наполнилась воздухом, и молодой человек громко сделал выдох. Девушка же, до этого момента за всем происходящим наблюдавшая со стороны и не верившая своим глазам, бросилась к возлюбленному и оба крепко обняли друг друга. Сколько времени прошло до того, как влюбленные разомкнули свои объятия, они не знали. Может быть час, может быть полчаса. И только когда произошло это, дочь вельможи обратила внимание, что ни ран, ни шрамов от них на ее ногах нет. Вдали же, там, откуда прибежали беглецы, виднелся медленно бредущий начальник стражи. Его фигура уже превратилась в маленькое, едва различимое пятнышко. Всадник же незаметно исчез, а над Долиной цветов также сияло чудное, переливавшееся всеми цветами радуги, свечение».
Корсан поднял голову от книги. Текст заставил его задуматься. Бросив еще разок взгляд на страницу, он разглядел имя автора записи: «Теокар Велиарский».



Свидетельство о публикации №7433

Все права на произведение принадлежат автору. Арман Баймуханов, 21 Января 2018 ©






Авторизуйтесь, чтобы оставлять комментарии и оценивать публикации:

Войти или зарегистрироваться


Чтобы общаться и делиться идеями, заходите в чат Telegram для писателей.

Рецензии и комментарии ()



    Авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.