''Последний трамвай''

Трамвай №7 выходил в одиннадцать сорок. Не в одиннадцать тридцать, не в полночь — именно в одиннадцать сорок, и Роза давно перестала спрашивать почему.

Депо пахло мокрым железом и мятными леденцами, которые вахтёр Гриша жевал с той зимы, когда его дочь вышла замуж и запретила ему курить. Гриша сидел в будке, листал кроссворд и делал вид, что не замечает, как трамвай №7 каждый раз трогается без звонка.

— Опять в рейс, Розочка?

— Опять, Гриша.

— А чего шарф-то у тебя, как пожарная машина?

— Чтоб меня видели, — сказала Роза и хлопнула дверью кондукторской кабины.

Шарф был рыжий, длинный, вязанный ещё мамой, и повязан так, чтобы концы болтались за спиной. За три года на последнем рейсе Роза убедилась: пассажиры лучше слушаются того, кого видно издалека.

Город после дождя пах асфальтом и шашлыком. Фонари отражались в лужах, и лужи выглядели дороже фонарей. Трамвай шёл мягко, почти извиняясь, и на остановках открывал двери с вежливым вздохом.

Пассажиров было трое. Женщина в плаще с чемоданом, который она не отпускала даже на сиденье. Мальчик лет двенадцати с рюкзаком, из которого торчал кончик скрипки. И старик в шляпе, читавший газету вверх ногами — то ли от старости, то ли от принципа.

Роза прошла по салону, щёлкнула компостером, никого не заставила. У неё была привычка записывать имена. Не паспортные — тех, кто не назывался, она отмечала про себя: «чемодан», «скрипка», «газета». Блокнот лежал в кармане фартука, и Роза доставала его, только когда садилась на своё место у задней двери.

Она записала: «четверг. Плащ. Скрипка. Газета. Дождь кончился в 23:35».

Внизу страницы, мелко, как всегда: «Мама, я в порядке».

Мама умерла четыре года назад. Роза не была уверена, зачем пишет это. Просто рука сама.

На остановке «Старый мост» трамвай остановился, хотя остановки там не было.

Роза знала маршрут наизусть. Список остановок висел в кабине, напечатанный на машинке и заламинированный так давно, что плёнка пошла пузырями. Двадцать три остановки. «Старый мост» в списке не значился.

Но двери вздохнули и открылись.

Никто не вошёл. Мальчик со скрипкой дёрнул головой, женщина с чемоданом прижала его к груди, старик перевернул газету правильно — и замер, будто впервые заметил, что делает.

Роза поднялась.

— Граждане, всё в порядке, — сказала она бодро, тем самым голосом, которым отгоняют голубей. — Техническая остановка. Поехали дальше.

Двери закрылись. Трамвай тронулся.

Роза вернулась на место и посмотрела в окно. На мосту стоял человек. Один, без зонта, в мокром пальто, и смотрел вслед трамваю так, как смотрят на уходящий поезд те, кто на него опоздал.

Она не стала записывать. Впервые за три года не стала.

Следующие две остановки прошли по расписанию, и Роза почти убедила себя, что «Старый мост» ей примерещился. Усталость, дождь, давление. Врач в поликлинике говорил: больше спите, меньше нервничайте.

Она проверила билеты у «плаща» — женщина оказалась Валентиной, ехала к сестре, чемодан был тяжёлый, потому что «там всё, что осталось». Роза кивнула и не спросила, что именно осталось.

У «скрипки» билета не было вовсе. Мальчик смотрел в пол и говорил, что забыл дома, и Роза сказала: ладно, в следующий раз без билета не садись, и мальчик кивнул слишком серьёзно для своих лет.

«Газета» билет предъявил, но билет был 1987 года. Роза повертела его в руках, вздохнула и прокомпостировала. Старик улыбнулся одними глазами.

— Спасибо, Роза, — сказал он.

Она не говорила ему своего имени.

Вернувшись на место, Роза достала блокнот и написала: «четверг. Всё как обычно». Потом зачеркнула. Потом написала снова: «Всё как обычно». И подчеркнула. Дважды.

Трамвай шёл. За окном город плыл, как отражение в чайной ложке, — знакомый, но чуть выгнутый, чуть не тот.

На остановке «Кладбищенская» — настоящей, из списка, — в трамвай вошёл мужчина.

Пальто мокрое, волосы мокрые, лицо такое, будто он долго шёл пешком и не помнит, зачем. Лет ему было около шестидесяти. У него были мамины руки — Роза заметила это раньше, чем поняла, что заметила: широкие ладони, короткие пальцы, обручальное кольцо на левой.

Он сел напротив неё. Не через салон, не у окна — напротив. И сказал:

— Здравствуй, Аня.

Роза не вздрогнула. Она слишком хорошо умела не вздрагивать.

— Роза, — сказала она. — Меня зовут Роза.

— Знаю, — сказал мужчина. — Тебя назвали в честь бабушки. Аня — это было первое, что пришло в голову. Извини. Я долго не видел тебя, Роза.

— Мы знакомы?

Он посмотрел на её шарф. Долго. Так, будто шарф был важнее лица.

— Этот шарф вязала Вера, — сказал он. — Она всегда довязывала до конца, даже когда пряжи не хватало. Последние ряды были другого оттенка. Ты поэтому наматываешь его так, чтобы концы прятались за спиной. Чтобы не было видно, где кончилась пряжа.

Роза сидела очень прямо.

Вера — это было имя её матери. Про шарф не знал никто.

— Кто вы? — спросила она, и голос вышел ровный, потому что три года на последнем рейсе учат ровному голосу.

— Я тот, кто опоздал, — сказал мужчина. — Я всегда опаздывал. На твой выпускной. На мамин день рождения. На всё. А потом опоздал на последний рейс — и вот, катаюсь.

— Вы умерли? — спросила Роза.

— Не знаю, — честно сказал он. — Ты кондуктор. Тебе виднее.

## 5. Выбор без правильного ответа

Трамвай шёл мимо «Старого моста» уже второй раз. Роза заметила: те же перила, тот же мокрый человек на мосту. Только теперь он был не один — рядом стояла женщина, и оба смотрели вслед.

— Это ваши? — спросила Роза.

— Это те, кто ждёт, — сказал мужчина. — У каждого здесь кто-то ждёт. Ты же записываешь имена. Посмотри в блокнот.

Роза открыла блокнот. Последняя страница была исписана её рукой — ровно, аккуратно, как она всегда писала. «Четверг. Плащ. Скрипка. Газета. Дождь кончился в 23:35».

А под этим — не её почерком, угловатым, как у школьника: «Валентина. Мальчик со скрипкой — зовут Митя. Старик — Иван Петрович. И я. Меня зовут Сергей. Я твой отец».

Роза подняла глаза.

— Вы ушли, когда мне было шесть, — сказала она. — Мама сказала, вы уехали на север. Она не сказала, что вы умерли.

— Я не уехал, — сказал Сергей. — Я сел в трамвай. Я думал, он идёт до вокзала. Он шёл не туда. Я понял это только на «Старом мосту». И вышел.

— И?

— И остался на мосту. С тех пор. Трамвай проезжает мимо, я смотрю. Я не знал, что можно войти. Я думал, он не останавливается для таких, как я.

Роза посмотрела на блокнот. Потом на мальчика со скрипкой — Митю, у которого не было билета. Потом на Валентину, которая везла в чемодане всё, что осталось. Потом на Ивана Петровича с газетой 1987 года.

Трамвай шёл. Впереди была последняя остановка — «Депо».

— Если вы выйдете сейчас, — сказала Роза медленно, — что будет?

— Не знаю, — сказал Сергей. — Наверное, мост. Наверное, снова ждать.

— А если не выйдете?

— Тогда я доеду до конца. А что в конце — не знаю. Никто из нас не знает.

Роза молчала. За окном «Старый мост» проплыл третий раз, и женщина на нём подняла руку — не помахала, а просто подняла, как поднимают, когда хотят, чтобы их заметили.

Роза нажала на кнопку. Не ту, что открывает двери. Ту, что объявляет остановки.

— Следующая — «Старый мост», — сказала она в микрофон. Голос шёл ровно. — Остановка по требованию. Выходят те, кто хочет выйти. Входят те, кто хочет войти.

Салон замер.

Трамвай остановился на «Старом мосту». Двери вздохнули.

Сергей встал. Пальто мокрое, лицо мокрое, руки — мамины руки — держались за поручень.

— Ты уверена? — спросил он.

— Нет, — сказала Роза. — Я никогда ни в чём не уверена. Я три года вожу людей, которые опоздали, и делаю вид, что это нормально. Это не нормально, папа. Но это моя работа.

Она впервые назвала его папой. Слово вышло кривым, как последний ряд маминого шарфа.

Сергей шагнул к двери. Потом обернулся.

— Аня… Роза. Вера знала?

— Мама знала всё, — сказала Роза. — Она всегда всё знала. Она просто не говорила, потому что считала, что я сама должна решить, когда захочу узнать.

Сергей сошёл на мост. Двери закрылись. Трамвай тронулся.

Роза не стала смотреть в окно. Она села на своё место, открыла блокнот и написала: «Четверг. Сергей. Вышел на „Старом мосту“». Потом подумала и добавила: «Может быть, вернётся. Может быть, нет».

Внизу страницы, мелко: «Мама, я в порядке».

На этот раз она почти поверила.

Митя со скрипкой вышел на «Кладбищенской». Валентина — на «Вокзальной», хотя вокзал давно закрыли. Иван Петрович доехал до депо, сложил газету, сказал «спасибо, Роза» и растворился в дожде, не дойдя до будки Гриши.

Трамвай №7 встал в депо в 00:47. Гриша спал над кроссвордом. Роза выключила свет в салоне, прошла по проходу, подобрала чей-то билет — 1987 года, конечно, — и выбросила в урну.

Потом села на ступеньку, сняла шарф и посмотрела на концы. Другой оттенок, чуть темнее. Мама всегда говорила: не прячь, это не изъян, это память о том, что пряжи было мало, а тепла хватило.

Роза намотала шарф обратно — но не так, как всегда. Концы теперь болтались спереди.

На следующую ночь в одиннадцать сорок трамвай №7 вышел на маршрут.

Роза прошла по салону. Пассажиров было двое: женщина с собакой и студент с наушниками. Она записала в блокнот: «Пятница. Собака. Наушники. Дождь не кончился».

Потом подняла глаза — и увидела на заднем сиденье мужчину в мокром пальто. Он читал газету. Правильно, не вверх ногами.

Он не поднял головы. Но когда трамвай проезжал «Старый мост», он сказал, не отрываясь от газеты:

— Следующая — «Старый мост». Остановка по требованию.

И Роза, щёлкнув компостером, ответила:

— Уже объявили.

За окном на мосту стояла женщина. Она подняла руку.