Ученик


03 Декабря 2017
Николай
44 минуты на чтение

Возрастные ограничения 18+



РОМАН
1. НАДО ИСКАТЬ ДАМУ
Не буди лиха, пока оно тихо… И дернуло этого сержанта за язык! Так хорошо, спокойно проходило дежурство. Посидели, поболтали за жизнь, потом перекусили, остограммились, само собой. Уселись смотреть дивидюшник. Там голливудский мордобой, стрельба, крутые тачки. Всё как обычно. И тут сержант потягивается, зевает громогласно и бухтит: «Скукота! Хоть бы что-нибудь произошло!» Скворцов еще строго взглянул на него: дурак, он и в Африке дурак. И накаркал на свою голову. Не прошло и пятнадцати минут – звонок: на Корабельной убийство. Скворцов показал сержанту Дугину кулак.
— А я чо? Я ни чо! Не я же убивал!
И еще хэкает, дубина!
В «уазик» садились с мрачной молчаливостью. Водитель, раздирая рот зевотой, пробормотал:
— Совсем оборзели! Поспать не дадут в ночную смену!
Когда поднялись на третий этаж, на двери, обитой дорогой импортной кожей, Скворцов прочитал «Доктор философии Чесноков П.И.»
— Это какие же болезни он лечит? – спросил сержант.
— Слушай, Дугин! Ты когда-нибудь в школе учился?
Скворцов не торопился заходить в квартиру. Еще надоест до омерзения. По ночам будет сниться.
— Был такой мрачный период в моей жизни.
— Оно и чувствуется. Написать в протоколе слово «еще» с пятью ошибками. Ладно! За мной!
В коридоре их встретил участковый. Он и звонил в отделение. А ему об убийстве позвонили.
— Кто звонил?
— Не назвался. И трубку быстро положил. Сказал, что на Корабельной, дом пятнадцать, квартира сорок восемь убийство.
— И что еще?
— И всё! И трубку положил. Звонил мужчина. Скорее всего молодой.
— Ну, показывай своё хозяйство.
С порога гостиной, как пишется в детективах, открылось жуткое зрелище.
В кресле, откинув седую голову направо, труп пожилого человека. Возле кресла почти черная лужа крови. Потом уже Скворцов увидел рукоятку ножа. Прямо в сердце.
— Ничего не трогали? – спросил участкового.
— Ну, что вы, товарищ лейтенант? Не первый же раз замужем.
— Давай, Вася, действуй!
Кивнул эксперту.
— А вы…
Это Дугину и Тополевскому.
— Пройдите по соседям. Кто-нибудь чего-нибудь, может, слышал, видел, знает. Кто ходил к убитому, образ жизни его. Ну, и всё прочее…Не мне вас учить!
— Так спят же люди, товарищ лейтенант.
— Выполнять, Дугин!
Вася еще работал, когда прибыла «скорая помощь». Пришлось подождать ребятам.
— В общем так, Семен Иванович…
Вася стянул перчатки.
— Смерть наступила часа три назад от удара ножом в сердце. Хотя вскрытие покажет точно.
— Отпечатки?
— Стер. Видно, матерый.
— А на бутылке, бокалах, посуде?
— Имеются…Тут вот что, Семен Иванович. Посмотри на лицо убитого!
— Ну!
— Какой-то странный синюшный цвет. Как будто его сутки назад закололи. И это… на шее красные пятна.
— А это что?
— Не знаю. Может быть, душили. В общем, только после вскрытия картина, может быть, как-то прояснится.
Пока они разговаривали, прибыли еще помощники. Труп унесли. Позвали понятых и начали обыск.
— Товарищ лейтенант! Тут сосед!
Это вернулся Дугин. Рядом с ним стоял пожилой мужчина с седым венчиком вокруг лысины. С вполне интеллигентным лицом.
— Я из пятьдесят первой квартиры. Березкин Николай Степанович. Ныне пенсионер.
— Хорошо знали соседа?
— Ну, не так, чтобы… Закадычными друзьями не были, но захаживали друг к другу. Знаете, по-соседски. Там, соль, спички, шкафчик помочь прибить. Я у него книжки брал. Библиотека у него замечательная. В кабинет-то заглядывали?
— А как же? Даже не верится, что кто-то это может прочитать.
— Да. Петр Ильич читал много. У него там какая-то метода… Как-то он мне рассказывал…
— А что это вообще за человек?
— О! это великий человек.
— В смысле, ученый?
— Во всех смыслах… во всех смыслах, молодой человек.
— У него там книги на иностранных языках. Он их читал?
— А как же! Он почетный член многих иностранных академий.
— И часто бывал за границей.
— Не скажу, чтобы часто… По роду своей профессии…хотя профессии – это не верно. Это его призвание. Так вот, по роду своего призвания он нуждался в уединении, тишине. Он скорее был домоседом.
— Понимаю, философия… И всё-таки кто-то же у него бывал: родные там, знакомые, коллеги?
— Про родных не знаю. А вот… дело тут деликатное, но вы всё равно же об этом узнаете. К нему, знаете, ходила женщина.
— Женщина? Может быть, прислуга? Или родственница?
— Да нет! на прислугу она не похожа. И на студентку тоже не тянет. От нее исходит такая, как это сейчас говорят, сексапильность.
— Вы что, думаете…
— Ну, не нами сказано: седина в бороду и так далее.
Это было уже интересно. Это уже зацепка.
— Они ругались?- спросил он разговорчивого соседа.
— Этого не знаю. Но то, что она оставалась у него на ночь, это точно.
— И как часто?
— Ну, так, два – три раза в месяц. Хотя я в замочную скважину не заглядывал. Да еще…У него жил молодой человек. Постойте! Сейчас вспомню, как его звали. Иван! Иван! Конечно, Иван!
— А может, он…
Скворцов замялся. Хотя сейчас об этом кричат со всех сторон.
— Ну, вы понимаете, что я имею в виду?
— Не понимаю.
— Имел нетрадиционную ориентацию.
— Это как же?
Какой дремучий дед!
— Ну, одним словом, пользовал этого юношу в дремучем плане. Или наоборот.
На старика было страшно смотреть. Лицо его пошло багровыми пятнами и, казалось, что он сейчас грохнется в обморок. Скворцов уже было хотел позвать кого-нибудь поискать лекарства.
— Как вам, молодой человек, не стыдно! У меня в голове не укладывается, как вы только могли подумать такое! Петр Ильич – это же кристальной души человек.
— А как же молодая любовница?
— Ну, с женщиной… Что же тут такого? Потом, повторяю, я не заглядывал в замочную скважину.
— Ладно оставим, Николай Степанович! А что вы еще можете сказать про этого молодого человека Ивана? Может быть, знаете, где он живет.
— Он жил у Петра Ильича. Вроде как родной сын. Правда, изредка отлучался. Ну, когда появлялась эта женщина.
— Так, может, он и есть его сын?
— Нет, не сын! Не сын!
— Откуда такая уверенность?
— Ну, разве сын будет называть отца по имени-отчеству?
— Бывает в некоторых интеллигентских семьях.
— Нет-нет! Между ними не было и малейшей фамильярности, то есть того, что указывало хоть на какие-нибудь родственные чувства. Знаете, это скорее похоже на отношения ученика и учителя.
— Ага! Ну, а еще, Николай Степанович, кто-нибудь заходил к вашему соседу.
— Да! Бывали! Не очень часто, но бывали. Люди, по всему видать, очень интеллигентные, пожилые.
— Весьма! Весьма благодарен вам, Николай Степанович! Ну, если еще возникнет необходимость побеседовать с вами, надеюсь, вы не откажитесь!
— К вашим услугам! Вообще, горе какое! Какая потеря! Вы представить не можете, какого человека мы потеряли.
Скворцов проводил старика до дверей и вернулся в гостиную. Когда он глянул на стол, глаза его округлились. В коробках лежали пачки денег и не только отечественных. Рядом высилось несколько довольно приличных кучек разного рода раритетов, сделанных, по всей видимости, не из латуни.
— Это…это вы всё нашли? – спросил он.
— А что его искать, товарищ лейтенант! Лежало почти не закрытым.
— Как почти?
— Ну, там в шкафчиках такие замочки, что их ногтем можно открыть. Серьезные люди такие вещи так не хранят.
— То есть, если бы преступник захотел, то всё это легко бы нашел?
— Как два пальца!
— Вы хотя бы при понятых, прапорщик!
— Извиняюсь, товарищ лейтенант.
Скворцов мельком взглянул на понятых. Вот эта молодящаяся женщина в бархатном (или каком там халате) и усатенький мужчина, вероятно, супруги. А этот мужичонка, несомненно, с вечера перебрал, сейчас вон как тяжело вздыхает и ждет – не дождется, когда закончится вся эта катавасия. Ему можно только посочувствовать, потому что процедура будет долгой. Скворцов вышел на кухню, где его двое подручных уже по-хозяйски распивали чай.
— Халява, сэры? – спросил он со злой усмешкой.
Не любил он этой бесцеремонности.
— А знаете, товарищ лейтенант, халявой ханты называют чайкой. Она же на рыбку уже готовую жирную из воды выхватывает, а не носится за всякими там бабочками и мухами.
— Какой ты грамотный, Егоров! Спасу нет!
— Да я работал там три года на северах.
— Ну, выкладывайте!
— Да, пустышка! Убитый вел уединенный образ жизни. С соседями не общался. Некоторые даже в заносчивости его обвиняют. Ничего не слышали, не видели. Кто-то порой приходил, а кто не знают.
— Нет! ты погодь, Егоров! – перебил его Дугин. – Говорят же, что какой-то парнишка у него постоянно околачивался.
— Вот-вот! Про этого парнишку я уже знаю,- сказал Скворцов.
Кажется, хантыйский перевод изменил его отношение к пользованию продуктами и посудой без спроса хозяев, к тому же еще и убитых. Он придвинул стул. И налил себе чая. Взгляд его упал на жестяную английскую банку. Такая посудинка стоит у нас никак не меньше трех сотен. Неужели настоящий английский чай. Отхлебнул несколько раз. Конечно, с пакетиками не сравнишь. А так тоже ничего сверх особенного.
— Вы вот что, ребятки,- сказал он подручным. – Кровь из носу, выясните, кто этот парнишка. И еще…К убитому захаживала молодая женщина. Может быть, любовница. Ее тоже нужно найти.
Прапорщик и сержант как по команде синхронно поперхнулись чаем.
— У этого пенька… любовница?
— А на счет пенька отставить! – построжился Скворцов. – Кстати, этот пенек – всемирно известный ученый. И видать по всему, далеко не бедный.
Обыск, кроме денег и дорогих безделушек, ничего не дал. По всему было видно, что в квартире никто не шмонал. Таким образом, корыстный мотив отпадал. Предпринимательством и политикой убитый тоже, видать по всему, не занимался. Из зависти в ученой среде еще вроде бы не убивают. Что же остается в итоге? Или эта женщина? Ну, там поругались, мало ли чего… Или другой ее ревнивый любовник? Или проживающий у философа юноша? Или… или? Посмотрим, что покажет вскрытие и экспертиза.
Экспертиза показала следующее: на рукоятке ножа пальчиков нет. Убийца их тщательно стер. Впрочем, этого и следовало ожидать. Сейчас даже сопливый пацан, насмотревшийся детективов, знает, как заметать следы. А вот вскрытие оказалось очень даже интересным. Во-первых, философ был отравлен. В одном из бокалов тоже был обнаружен яд, а в другом нет. Значит, убийца, воспользовавшись отлучкой доктора, подсыпал ему в вино яд. Но если бы только это…Во-вторых, доктор умер не от яда. После этого он еще жил. И тут его начали душить. Вроде бы всё понятно. Убийца, увидев, что яд не подействовал, набросился на жертву и стал его душить. Но дело всё в том, что доктор скончался не от асфиксии, то есть не от удушья. И тут наступает в-третьих. А в-третьих, это был смертельный удар ножом в сердце. Что же выходит? Сначала убийца травит, потом душит и, не сумев додушить, убивает ножом?
Опросив соседей, удалось худо-бедно составить фоторобот молодой женщины, посещавшей философа. Дали по всем отделениям, проверили в картотеке. Пусто! То же самое и с молодым человеком. Скворцов, как ему казалось, выстроил довольно убедительную версию: несомненно, этот юноша и женщина связаны между собой. Может быть, молодой человек был влюблен в нее. И не в силах выдержать того, что она являлась любовницей старика, убивает его. Но в каком статусе он проживал у философа? Родственник? Приемный сын? Любовник?
Дело у Скворцова, разумеется, забрали. Убитый был не каким-то бомжом, а ученым с мировым именем. Теперь следственную группу возглавил полковник Слепцов. При первой же встречи с лейтенантом, выслушав его с иронической ухмылкой, он жестко сказал:
— Я сожалею, что мы упустили самый первый момент. Вы и ваша группа не проявили должного профессионализма. Все ваши версии – чепуха на постном масле. Но не надейтесь, что я вас отстраню от дела. Хотя по вашим глазам я вижу, что вы считаете, что это полный висяк. Мы раскроем преступление. И в кратчайшие сроки. Сам министр взял его под контроль. Мы подчиненные уже разработали план оперативно-следственных действий. Вас познакомят с вашим участком работы.
Участок работы оказался довольно пыльным. Скворцов с ребятами прорабатывали контакты и связи философа. В основном приходилось встречаться с учеными. Они не скрывая иронии, отвечали на его вопросы. Один, второй, десяток допросов… нет, скорее всего интервью не дали ровным счетом ничего. Да, встречи на симпозиумах, конференциях, в институте философии, обсуждение книг, статей. Бытовые контакты? Помилуйте, батенька! Для Петра Ильича, кроме философии, ничего больше не существовало: ни рыбалки, ни охоты, ни расслабиться в компании…Он двадцать четыре часа в сутки предавался рефлексии. Нет, не рефлексам! Рефлексия – это форма теоретической деятельности. Любовница? Побойтесь Бога! И семьи у него никогда не было. И про родственников ничего не слышно. Может, какие-то есть или были. Но нам лично ничего не известно. Если и заходила к нему женщина, то, конечно же, какая-нибудь горничная, кухарка. Он-то, понимаете, бытом совершенно манкировал. От любой бытовой мелочи, которая отвлекала его, раздражался. Даже не раздражался. Раздражительным его никто не видел. А просто бытовая сфера для него не существовала. Вы говорите, что она приходила к нему два-три раза в месяц? Ну, что же здесь такого? Протереть пыль, постирать, может быть. Ах, у него и стиральной машинки нет. Значит, забирала белье к себе или отвозила в прачечную. Ее не видели с узлами?.. Ну, это уже ваша задача определить статус этой женщины при докторе. Про молодого человека, проживающего в его квартире? Никогда не слышали такого. И вряд ли это возможно. Петр Ильич дороже всего ценил тишину и одиночество. Вы обратили внимание, что в его квартире нет ни телевизора, никаких других извергателей звука. Только книги. Он даже газет не читал.
Получалось, что Петр Ильич Чесноков, доктор философии, никогда не имевший семьи, друзей, собутыльников, жил полным анахоретом, изредка выбираясь из своей норы, чтобы принять участие в философской дискуссии в отечестве или за его пределами. Даже договоры на издание книг привозили ему на дом. С соседями он не общался, с коллегами говорил только на ученые темы. Любовницы или любовника у него категорически быть не может. Вот такая картинка! Правда, некоторые мазочки выглядели диссонансом. К нему заходил сосед Николай Степанович, и они беседовали. Кроме того, у него появлялась регулярно молодая женщина и постоянно проживал некий юноша, которые, правда, ни с кем из соседей по лестничной площадке не общались. И самое главное: странное тройное убийство.
Прошла неделя. И вдруг ошеломительная весть: убийца найден! Более того, он сам явился с повинной. Конечно, допрашивал его не Скворцов. Но сказанное в одном служебном кабинете, подобно дыму, выползало в коридор и проникало в другие кабинеты. Итак, что же узнал Скворцов? Убийцу, или будем юридически корректными, того, кто добровольно признался в убийстве, зовут Иван Николаевич Филиппов. Ему двадцать лет. Нигде не работает и не учится. Но не пьяница и не наркоман. И на убийцу, даже на затрапезного хулигана, вовсе не похож. Более того, производит очень благоприятное впечатление. Симпатичный, аккуратно одетый, очень грамотная культурная речь. Производит впечатление умного порядочного человека. И вдруг убийца? Ну, что ж! Скворцов за годы службы всякого насмотрелся. Были и интеллигентные убийцы, и садисты с двумя высшими образованиями, и маньяки – работники НИИ. Да! Он проживал у Петра Ильича Чеснокова.
Филиппов в день убийства пришел в квартиру Чеснокова уже около двенадцати ночи. Так поздно ранее он не являлся. Но в этот день у него был разговор с девушкой, которая в последнее время часто ему звонила, встречала на его постоянных маршрутах и требовала объяснения, почему он к ней стал холоден. В конце концов, Филиппов решил окончательно с ней объясниться. Встреча сначала была в кафе, но девушка говорила всё громче и истеричнее, привлекая к себе внимание посетителей кафе. И он уговорил ее перейти в парк. Там началась та же самая песня про белого бычка. Он говорил ей, что не любит ее больше. И им не нужно встречаться. Он не хочет обманывать ее и прикидываться влюбленной. Она кричала, что он завел себе другую, что, если он бросит ее, она покончит жизнь самоубийством. Расстались на той же ноте, на которой и встретились. От квартиры Чеснокова у него был свой ключ. Обычно Петр Ильич, когда он уходил, закрывался, после чего уединялся в свой кабинет. И если звонили, то мог порой и не открыть, если его увлекала какая-то мысль. Но на этот раз квартира была незапертой. Филиппов ушел и услышал крики. Это его поразило. Он никогда не слышал от Петра Ильича не только крика, но даже и повышенного голоса. Незнакомец кричал, что он должен отдать ему рукопись, что ему, Чеснокову, славы уже выше головы хватит, а он, выходит, должен прозябать в безвестности. Пока Филиппов раздевался и разувался, крики замолкли, но тут же послышалось стесненное хрипение. Он поспешно вошел в гостиную и увидел Петра Ильича сидящим в кресле, а рядом с ним какой-то человек, упершись коленом Петру Ильичу в живот, душит его. Филиппов закричал и бросился вперед. Этот человек, который душил Петра Ильича, поспешно отпрыгнул в сторону и, прорычав, выскочил вон. Филиппов даже не успел толком рассмотреть его. Среднего роста. Может, лет пятьдесят. Лицо, искаженное гневом, красное. Всё! больше ничего не запомнил. Да и не до этого ему было. Тут же подскочил к Петру Ильичу и взял его за руки. Петр Ильич стал откашливаться, потом какое-то время тяжело и быстро дышал. На лице его были красные пятна и на шее вот эти следы от пальцев. Первые его слава были:
— Какой подлец! Я всю жизнь его считал порядочным человеком!
На расспросы юноши, что произошло, он отмалчивался. Ну, а дальше… «А дальше,- говорил Филиппов. – Я выпил с ним полбокала вина. Мы поговорили. На столе лежал нож. Им резали фрукты. Я взял этот нож и ударил его в сердце». Почему он убил Чеснокова, Филиппов отвечать отказался.
Прошло три дня. Филиппов замкнулся и ничего не говорил.
— Не я его веду,- усмехался Дугин. – У меня бы пел, как соловей.
Убийца есть. Да еще и явка с повинной. Но вся группа ходила поникшей. То, что есть, в суд не передашь. На суде Филиппов заявит, что оклеветал себя. И всё! Никаких доказательств! Пальчиков-то нет. Как уходил и приходил Филиппов, никто не видел. Ни одного свидетеля, ни одной улики. Мотив убийства совершенно не понятен. Из квартиры доктора ничего, судя по обыску, не пропало. И потом, а кто же душил? Филиппов его не запомнил или не хочет говорить. А может, и сам душил? А кто травил? Снова Филиппов? Но когда ему сказали, что до убийства ножом была сделана попытка отравить Чеснокова, он так удивился. И кажется, искренне. Нечего нести в суд. А значит, дело зависло.
Скворцов со товарищи начал искать предполагаемого коллегу Чеснокова, который пытался задушить доктора. И опять тупик. Все в один голос твердили, что в их среде такого человека не может быть. Конечно, никто не отрицает, что порой некоторые завидуют своим более удачливым коллегам («все мы люди – все мы человеки»), но чтобы пойти на убийство для присвоения чужой рукописи, которую потом предполагается выдать за собственную…что вы? окститесь, молодой человек.
И как же они ошиблись, уважаемые профессора, бакалавры и магистры! Витаете в вышних сферах, а человеческую-то натуру плохо знаете. Нашел Скворцов душителя. Вычислил! И дело-то оказалось не таким уж и сложным. Сами же ученые мужи навели его на мысль. Разузнал он кто работает по сходной с чесноковской тематике. Встретился. Действительно, лет пятьдесят. Среднего роста. Как только Скворцов показал удостоверение, забегали глазки у этого человечка. У Скворцова сердце затрепетало, как птичка, которую мальчишка поймает и сожмет в кулаке. Уже и не сомневался, что он. И для вящей убедительности начал с психологической атаки. Хоть ничего не понимал в философии, но перед встречей посидел в читальном зале с философским словарем, выписал несколько терминов, что звучали из уст философов, когда они говорили о Чеснокове. Человечек-то по фамилии Мордвин и сник сразу, побледнел и задрожал. И стал всё выкладывать.
— Ну, как же вы, кандидат наук, решились-то на такое? – укоризненно покачал головой Скворцов.
— Не знаю! Не знаю! Не знаю! Что на меня нашло! Поверьте, не хотел! И мысли даже не было!
— Ну, а зачем пришли тогда?
— Сначала…тут такое дело…мы, собственно, над одной проблемой работаете. И вот дошел я до определенного места. И всё! как заговорено! Ничего не могу. Три года ушло. А я и на маленький шажок не могу продвинуться. Есть там такая загвоздочка, не решив которой можешь всю свою работу выбрасывать на помойку. Я десять лет, не покладая рук, не смыкая глаз… И вот тебе такое. А он и трех лет не работал. И слышу закончил уже свой труд. Уже и переговоры начал об издании. Тут моя вся жизнь насмарку. Напечатает Чесноков, и я становлюсь автоматически полным нулем. За другое браться уже ни лет, ни сил не хватит. Я к нему по-доброму. Так и так, мол, Петр Ильич, всё объясню слезно, на колени встану, пусть буду гадко чувствовать себя и пусть он меня будет презирать, но даст мне как-то от этой загвоздочки отцепиться, не погибнуть. Он же, думал я, все же добрый человек.
— А он оказался недобрым?
— М-да… «Как вам,- говорит,- такое только могло прийти в голову. Да пойди я вам сейчас навстречу, я же вас и погублю. Вы же сами себя потом всю жизнь будете ненавидеть и считать ничтожеством. И меня будете ненавидеть, что я вас довел до этого ничтожество». И тут во мне что-то полыхнуло. Даже в глазах потемнело. Вроде какой-то зверь вселился в меня. Прыгнул я на него и стал душить…Но ведь всё же обошлось! Я же его не задушил. Пришел этот молодой человек. Я выскочил. А потом уже узнал, что Чесноков был зарезан. А я-то ведь не резал. Я душил. Душил, признаюсь. Но если его зарезали, значит, я его не убил, не задушил. Я же не убийца.
— Покушение на убийство тоже карается законом,- строго сказал Скворцов. – Потом еще нужно доказать, что это не вы зарезали.
— Но ведь я убежал. А когда я убежал, Чесноков еще не был зарезан. Может быть, этот молодой человек, что пришел, и зарезал его.
— А если этот молодой человек врет, что зарезал он? Может, у него есть основания прикрывать, выбеливать вас? Может быть, вы ему что-то пообещали или запугали? В моей практике таких случаев было уже не один и не два.
Мордвин находился на грани обморока. И Скворцов не стал больше мучить его. Нет, этот не врет. Но стержня нет, слаб. И тюрьмы боится смертельно.
Оставалось найти еще даму.
2
На пустыре была всё та же самая компания. Они радостным гоготом приветствовали Иоганна.
— Йё! Ты знаешь, что сегодня придумал Фриц? – радостно воскликнул толстяк Пауль.
— Представляю! Опять что-нибудь похабное! Прошлый раз он измерял у всех члены и составлял реестр, который, размножив, подбрасывал фрау, у которых есть незамужние дочки. Ох, и досталось мне от отца!
— А конкурс пердежа? По-моему, в тот вечер никто не рискнул прогуливаться на свежем воздухе и все плотно закупорили окна.
— Нет! нет! друзья мои! – Фриц радостно потирал руки. – На сей раз вполне благопристойная забава.
— Ну! Ну! – недоверчиво хмыкнул Иоганн. – Ты еще помнишь такие слова, как «благопристойная»?
— Не обижай меня, мой друг Иоганн. – Всё-таки по изящной словесности у меня была удовлетворительная оценка.
— Потому что преподаватели не читали твоих надписей в уличном туалете.
— Ну, довольно! Довольно! Не будем терять времени даром. Сегодня у нас объявляется конкурс плевков. Кто больше всего попадет в мишень, тот получит звание лучшего верблюда города. Вот, друзья мои, перед вами мишень.
На деревянном щите был углем обведен круг в три фута по диагонали.
— Категорически запрещается заходить за эту щиту! Трам-папам! Величайший конкурс на лучшего плевателя города объявляется открытым! Трам-папам!
Фриц начал первым. Его смачный плевок попал точно в центр круга. Видно, он уже заранее готовился к этому конкурсу, потому что никто с первой попытки даже в щит не смог попасть.
— Эх, мазилы! – расхохотался Фриц. – Учитесь у магистра плевков! Нужно набрать как можно больше воздуха в легкие, напрягайте посильнее живот! И вот что. Из носа затяните в рот как можно больше соплей! Тогда ваша слюна станет тяжеловесней, будет лететь дальше и точнее! Смотрите, как это делаю я!
И опять в «десятку».
3
Иоганн приготовился к настоящему шторму. Может быть, даже к порке. Хотя уже года три отец не брал ремня в руки, как только убедился, что сын перерос его. Очень забавно было бы представить, как пожилой, лысеющий бюргер, кряхтя и сопя, порет родного дитятю, который на целую голову выше его и одним движением руки способен отбросить его от себя. Как же они потеряли элементарную бдительность и проворонили подошедшую горничную?
— Ах, вот вы чем тут занимаетесь? – услышали они за спиной тонкий насмешливый голосок. – Очень мило!
Соревнование в это время достигли своего апогея. Плевки Иоганна точно летели в цель. Он постепенно увеличивал расстояние до мишени, и теперь оно в два раза было больше первоначального. Никто, кроме него, с такого расстояния даже не мог доплюнуть до мишени. Но самое важное: он научился вызывать у себя обильную слюну, в то время, как некоторые из-за сухости во рту выбыли из игры. Он сделал открытие: как только кончалась слюна, нужно было затолкать пальцы в рот и надавливать ими на язык, проталкивая их всё дальше и дальше к корню языка. Подкатывала тошнота и позывы к рвоте. Один раз он переборщил, и его действительно вырвало. Понятно, что глупейшее занятие, которое еще можно было простить малышам. Но как часто глупость становится увлекательной. Наверно, стремление подурачиться неистребимо.
И вот тут эта Гретхен. Конечно, папахен был поставлен ею в известность. Она считала одной из своих обязанностей доносить о всех его проделках.
Придя домой, он незаметно проскользнул в свою комнатку, уселся за стол на стульчике, который был уже низковат для него и даже положил перед собой открытую книгу, правда, для него неведомо какую, потому что он не удосужился даже взглянуть на название. Всё его существо было занято одним: он прислушивался к каждому звуку в доме.
Вошла смешливая Гретхен.
— Папаша требует вас к себе, молодой господин.
Вот и началось. Иоганн поднялся с тяжелым вздохом. Если б можно было сейчас убежать куда-нибудь! Гретхен по-прежнему стояла в дверях и насмешливо поглядывала на него. Он подошел к дверям, она даже не удосужилась сдвинуться с места. Лишь спиной повернулась к косяку. Иоганн развернулся боком, но всё же, протискиваясь, задел ее грудь и густо покраснел. Гретхен прыснула ему вслед. Он опустил голову и чуть ли не бегом бросился прочь.

Николай
Автор
Родился 1 октября 1954 г. в Ленинском районе города Новосибирска в рабочем поселке Затон, который в те времена считался одной из самых неблагополучных рабочих..

Свидетельство о публикации (PSBN) 6254

Все права на произведение принадлежат автору. Опубликовано 03 Декабря 2017 года

Рейтинг: 0
0








Вопросы и комментарии 0



    Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.

    Рейтинг
    Всемирная история Украины 1 +1
    Хокку 0 +1
    Письма в редакцию 0 +1
    Пикси 0 +1
    Очень злой собкор 0 +1


    Вальс Осени.

    Осень в Пятигорске потрясающе красива: и с ее затяжными дождями, и с яркими солнечными днями. После вчерашней хмурой погоды густая лазурь неба слепит глаза. Сколько яркого солнца! Даже больно смотреть на немногие причудливые, ослепительно-белые облак.. Читать дальше
    121 0 -1

    Она

    Поднимаюсь на пригорок. Иду с трудом: из шага в шаг ноги утопают в рыхлом снегу. Пожалуй, только ветер в лицо может сравниться с тем же безумным раздражением, почти психозом, что мог бы одолевать мной в другой раз, и я проклинал бы себя за то, что по.. Читать дальше
    99 0 0

    Идиоты

    АВТОР: Марк-Энтони

    Один лишь вдох наполнит жизнь.
    Того, кто к ней открыт.
    Но как быть с теми, кто был слеп.
    Ушел, был проклят и забыт.

    Слез не будет
    В зале ожидания сидел человек. Всю радость он выдыхал ч..
    Читать дальше
    29 0 0