Мертвые лебеди. (Глава 9)

Холодный, липкий озноб прошиб тело, когда сознание начало понемногу включаться, выныривая из вязкой бездны. Первое, что проступило сквозь мыльную пелену и оглушающую головную боль, были трещины на потолке – потертая лепнина, изъеденная временем штукатурка, что крошилась мелким песком. Попытавшись привстать на локтях, Леон зашипела, непроизвольно хватаясь за бок. Резкая, пронзительная боль в плече и брюшной области швырнула ее обратно на подушки.

Осторожно ощупав себя сквозь тонкую ткань, она поняла, что верхняя часть ее тела плотно замотана бинтами, пахнущими слабым настоем трав и… чистотой. Странно. Она выдохнула, пытаясь собрать осколки последних воспоминаний.

Голова гудела, пульсировала в висках, отказываясь подчиняться. Как будто череп был набит ватой, пропитанной йодом. Постепенно мысли начали сливаться в одну огромную, пугающую кучу. Леон разбирала ее по частям, напряженно потирая лоб, словно пытаясь стереть туман. Логово… Лилит… Сухарто… Катарина… Внезапно глаза наемницы распахнулись, словно среди огромной, непроглядной тьмы она увидела не тропу, а пропасть, сотканную из света и ужаса.

Резко Леон снова оперлась на локти, осматриваясь. Боль, ставшая привычной за последние минуты, отступила на второй план перед нарастающим беспокойством. Она только сейчас заметила: это не ее пыльная лачуга, не пропахшее порохом логово, не тесные улицы, где она пряталась. Ничего не было знакомо. Темные, плотные портьеры на высоких окнах. Мебель, тени которой смутно вырисовывались в полумраке. И самое главное – она лежала на мягкой, почти невесомой перине, завернутая в…

Ее пошатнуло. Словно электрический разряд прошел по телу, когда взгляд упал на себя. В ужасе она соскочила с постели, падая на ослабевших ногах. Вместе с грохотом опрокинутого прикроватного столика и разбитой о пол посуды, она увидела себя, облаченную в какую-то девчоночью сорочку, расшитую блеклыми кружевами. Нежная ткань, чуждая и ненавистная, словно издевательство, окутывала ее израненное тело. Все раны были тщательно обработаны и заклеены аккуратными пластырями. Словно ее не спасали после бойни, а готовили к выходу в свет.

Внезапно дверь в комнату распахнулась. Две девушки, облаченные в простые, но опрятные платья горничных, поспешно подбежали к ней. Леон, взъерошенная и дикая, как пойманное в ловушку животное, смотрела на них. Одна ловко принялась убирать беспорядок, вторая, нерешительная и испуганная, попыталась помочь ей встать. За их спинами показался высокий силуэт. Первоначально Леон приняла его за Катарину, и от этой мысли еще сильнее забилась, отталкивая горничную.

– Спокойнее, Леди Капелла, – тонкий голос одной из девушек звучал умоляюще. – Пожалуйста, успокойтесь!

– Лотта, дай мне, – голос подошедшей женщины был низким, бархатистым, словно старое вино. В нем чувствовалась усталость и скрытая сталь.

Леон в спешке схватила первое, что валялось под рукой на полу – что-то маленькое и блестящее. Дрожащей рукой она нацелила крошечный нож на фигуру в длинном бархатном платье цвета переспелой сливы. Нож, казалось, был игрушечным, нелепым в ее покалеченной, измученной руке, но она держала его, как последнюю надежду. Внезапный приступ боли пронзил бок, который заныл с новой силой от резких движений.

– Леонора, – женщина опустилась на пол, не жалея своего дорогого платья. Ее глаза, глубокие и серые, встретились с безумным взглядом Леон. – Это нож для масла. Им даже ребенок не поранится.

Женщина мягко, но уверенно перехватила нож из ее дрожащей руки, отложив его в сторону. Горничные с новой силой засуетились, когда Леон, наконец, встретилась взглядом с пожилой мадам. Та устало смотрела на нее, в ее взгляде не было страха, лишь странное ожидание, словно она видела подобное не раз.

– Меня зовут Аврора Алькальде, – женщина осторожно взяла руку Леон в свои, обтянутые безупречно белыми перчатками. От вида этих перчаток у Леон перехватило дыхание. – я твоя двоюродная бабушка. И не желаю тебе вреда.

– Вы меня купили? – Леон прорычала эти слова, все еще глядя звериным, недоверчивым взглядом. Она не могла принять слова «бабушка» от незнакомки, которая держала ее в плену. – Я верну вам двойную сумму, если вы меня просто отпустите.

– Все верно, – голос Авроры был таким же уставшим, как и ее взгляд, но теперь в нем появилась тонкая нотка разочарования. – К твоему сожалению, твоя цена намного выше той, что я заплатила Катарине.

Женщина помогла Леон встать и вновь сесть на кровать. Она присела рядом, задумчиво глядя в сторону высоких, задернутых окон.

– Мы давно забыли вкус роскоши, а у меня остался всего один внук. Последняя надежда на продолжение рода, – она перевела взгляд на Леон. – А ты, Капелла. Дочь герцога. И пусть твое наследство исчисляется сожженными руинами герцогства и пустырем, это все еще прекрасная возможность для Алькальде.

– Я не Капелла, – Леон сжала кулаки, чувствуя, как ее давно похороненное прошлое снова начало отравлять настоящее. – Я бастард. Отец не признавал меня документально, просто на словах.

– Я уже позаботилась об этом, – Аврора протянула письмо, запечатанное сургучом с гербом в виде лилии. Королевский герб. – Я просила Мускай признать тебя Капелла. Чтобы наши павшие дома смогли возродиться.

Холодный пот прошиб Леон, когда она взяла письмо. Пальцы, не слушаясь, открыли конверт. Королевский приказ. Признание бастардом Капелла. Горло перехватило, воздух застрял где-то глубоко в легких. Она закрыла рот рукой, чтобы не выпустить рвущийся наружу крик, и выпустила письмо из онемевших пальцев. Пергамент бесшумно упал на пол, как смертный приговор. Леон, чуть не ли не падая, отшатнулась от кровати, ее трясущиеся ноги подкосились. Она уперлась в спинку стула, чувствуя, как реальность ускользает.

– Невероятно, да? – Аврора выдавила вежливую улыбку. – Я постаралась, чтобы у тебя был безопасный дом.

С каждой секундой Леон начинало трясти сильнее, неконтролируемо, будто она была окутана невидимым льдом. Все чувства схлестнулись в один нескончаемый, ревущий поток, грозящий разорвать ее изнутри. Лилит мертва, Катарина одержала абсолютную победу, а Сухарто… Все произошедшее мелькало перед глазами, сливаясь с новым, удушающим ужасом.

– Я не могу. Пожалуйста… – Леон развернулась, ее голос был тонким, детским, полным невыносимой мольбы, обращенной к графине. – Я просто не могу.

– Моя дорогая. – Алькальде медленно поднялась с кровати, ее движения были грациозными, но в них чувствовалась опасность. Она подняла письмо, разглаживая его холодными пальцами. – Твоя задача выйти замуж за моего внука и родить наследника. Сама Корона дала тебе возможность наконец-то вернуться домой. Это твоя благодарность? Неужели ты растеряла все свои манеры за эти годы?

Сердце Леон сжалось до невыносимой боли. Этот тон. Он ударился в ее мозг не эхом, а раскатом грома, проносясь иглами по каждому нерву. Что-то внутри нее колыхнулось, обжигая ледяным огнем, будто жизнь покинула ее тело, оставив лишь оболочку. Перед глазами мелькнула картинка: маленькие руки, зажатые в кулаки, скрип дубовых половиц, тени от свечей на стенах и тот же голос, произносящий те же слова.

– Я сама распоряжаюсь собой, – прошептала Леон, оскалившись в отчаянной попытке сопротивляться накатывающей панике. Ее голос дрожал, но она цеплялась за эти слова, как за последнюю спасительную нить.

Удар. Белоснежная кожаная перчатка со свистом прорезала тишину, хлестким шлепком врезаясь в щеку Леон. Мир поплыл. Она упала на пол, замирая окончательно. Сейчас что-то внутри нее не просто всколыхнулось – оно было сорвано с цепи, разбужено ото сна, который длился годами, и теперь рвалось наружу, сжигая внутренности. Она не схватилась за ноющую щеку, ни вскрикнула, не отреагировала на боль. Пустыми, невидящими глазами она смотрела сквозь взбешенную фигуру своей матери, прямо в прошлое, в ту страшную, неумолимую бездну, где она была всего лишь… вещью.

– Ты должна быть благодарна мне за то, что ты сыта и одета! – Аврора на повышенном тоне, с привычной, отработанной жестокостью, указала Леон её место, место, которое та знала с детства.

Опора словно рухнула под ногами, и Леон почувствовала, как она проваливается в бездну, которую так старательно замуровывала в себе. Она лежала на полу, безжизненным взглядом глядя вслед уходящей Авроре, которая даже не удостоила её прощальным взглядом. Внутри неё резко опустело, но это была не свобода, а леденящая пустота, лишенная всего. Не было больше ни желания отомстить, ни желания куда-то идти, спешить, ради чего-то жить. Все имена – Лилит, Катарина, Сухарто – стерлись из её памяти, став лишь бессмысленным набором звуков. Осталась лишь одна, ужасающая, глубоко въевшаяся истина, шепчущаяся в глубинах её сознания: благодари за то, что имеешь, пока не потеряла.

До самого вечера Леон просидела на холодном полу, прислонившись спиной к шершавой стене. Она не двигалась, не реагировала на смену света за окном, не слышала гула дома. Тело стало чужим, тяжелым мешком, а разум – зияющей пустотой. Она словно умерла, оставшись в живом теле, и сквозь провалившиеся глаза смотрела в никуда. Холод пробирался под кожу, но Леон ничего не чувствовала, кроме свинцовой тяжести в груди.

Наконец, тишину прорезал робкий стук в дверь, за которым последовал скрип петель. В комнату зашли две одинаковые тени, несущие керосиновую лампу, чье пламя казалось нелепо ярким в полумраке. Одна из близняшек, та, что казалась более решительной, положила что-то завернутое в ткань на кровать. Вторая, Лотта, без промедления подбежала к Леон.

– Леди Капелла? – жалобный шепот Лотты дрогнул, когда она сложила руки в мольбе. – Донна, она ни на что не реагирует!

Донна, высокая и крепкая для своих лет, опустилась на колени перед Леон. Её натруженные ладони осторожно, но настойчиво легли на щеки Леон, принуждая взглянуть на неё. Сквозь мутную пелену в глазах Леон едва различила испуг и решимость в лице девушки.

– Леди Капелла, – начала Донна, её голос звучал непривычно четко и строго, как у учительницы, отчитывающей нерадивого ребенка. – Я понимаю, что вы расстроены. Но вы кажетесь разумной девушкой, и, если вы не послушаете нас сейчас, нас обеих накажут.

Угроза наказания, обращенная к этим юным, перепуганным девочкам, стала первым, что пробило толщу равнодушия Леон. Медленно, будто сдвигаясь с мертвой точки, взгляд, ранее пустой, дрогнул. Не было в нём ни новой жизни, лишь мучительное осознание чужой уязвимости. Она все еще молчала, но Донна поняла – Леон хотя бы слышала.

– Госпожа очень расстроена утренним происшествием, – продолжила Донна, стараясь говорить максимально ясно. – Она приглашает Вас на ужин. Со своим внуком.

Словно на автомате, Леон поднялась, шатаясь. Донна осторожно подхватила её за локоть, чтобы она не рухнула обратно.

– Госпожа прислала вам наряд на вечер, – защебетала Лотта, подбегая к свертку на кровати и вынимая из чехла платье. Удушающе-яркий салатовый крой старомодного платья переливался на свету керосиновой лампы, а хаотичная инкрустация дешевых стекляшек, имитирующих драгоценные камни, выглядела нелепо. Сама Леон ни за что не надела бы это.

– Такое красивое! – восторг Лотты был искренним, в её глазах, наверное, это было нечто равносильное сокровищу, венец девичьих грез о пышных балах и титулах.

Леон же видела в этом платье не красоту, а очередное напоминание о голодной смерти. Если бы она могла украсть его и продать, Логово пировало бы целую неделю. Вдруг её нахмурившийся взгляд застыл. Она совсем забыла – Логова больше нет.

Близняшки помогли Леон одеться, их проворные пальцы застегивали пуговицы, поправляли ткань, словно на безвольной кукле. Торопясь, они вывели ее в длинный коридор, полный увядающей роскоши. Когда-то это место было очень красивым, но теперь портреты с хмурыми, выцветшими лицами взирали с потемневших стен, а ковровые дорожки, истоптанные поколениями, источали затхлый запах пыли и старости. Тишина здесь казалась тяжелой, давящей, лишь изредка нарушалась скрипом пола под ногами. Донна подошла к высоким, резным дверям, медленно открыла их, и из обеденных залов потянуло запахом жареного мяса и вина, запахом чужой, сытой жизни, от которой у Леон свело желудок.

– Леонора! – звонкий, фальшиво-радостный голос графини пронзил Леон, как гвоздь, вбиваемый в череп. Ее нарочито-восторженное восклицание, словно заноза, вонзилось в и без того измученное сознание. Рука, театрально прижатая к сердцу, казалась хищной лапой. – Дорогая, ты отлично выглядишь. Скорее присаживайся.

Леон не ответила. Не подняла глаз, да и не смогла бы. Мир вокруг был размытым, серым пятном, где каждый звук отдавался невыносимой болью. Словно марионетка, чьи нити дергает чужая, невидимая рука, она двинулась к отодвинутому стулу. Ее ноги, чужие, непослушные, волокли ее тело, словно мешок с костями, лишенный воли, лишенный жизни. Место. Не стул, а ловушка.

Едва она опустилась, словно сломанная кукла, проваливаясь в глубь мягкой обивки, как ощутила на себе тяжелый, липкий взгляд. Он полз по коже, как скользкий паразит. Тошнотворный, приторный запах дешевого мужского одеколона ударил в ноздри, заполняя легкие. Он сидел рядом, этот будущий палач – “супруг”. И от одного лишь его присутствия желчь подступила к горлу, обжигая.

– Позволь представить моего внука, Давида Алькальде. – Аврора ласково, слишком ласково, погладила плечо мужчины. Ледяная волна прокатилась по телу Леон. Она не подняла глаз, да и что там было видеть? Лишь размытое пятно, предвестник кошмара.

– Приятно познакомиться, – выдохнула она, и этот звук был больше похож на хрип умирающей птицы, на предсмертный стон.

– Вот, – графиня словно захлебывалась от удовольствия, – о Леоноре Капелла ты уже наслышан. Вы прекрасно подходите друг другу.

Слова графини звучали как похоронный марш. Ком, собранный из острых бритв, плотно застрял в глотке, перекрывая доступ кислорода. Он полз вниз, царапая пищевод, разрывая изнутри, грозя расколоть грудную клетку. Леон хотелось пройти сквозь стул, сквозь землю, провалиться в бездну, где нет ни запаха одеколона, ни голоса графини, ни липких взглядов. Просто исчезнуть. Превратиться в ничто, в прах.

Тошнота была уже не просто тошнотой, а бурлящим в животе отчаянием, готовым выплеснуться наружу кислотой, разъедающей все на своем пути. Что можно было сделать в ее ситуации? Ничего. Она была здесь одна, в ловушке. Сломанное плечо пульсировало фантомной болью, напоминанием о ее беспомощности. Пробитый живот – о ее смертности. Она была уже не Леон, а изувеченной оболочкой, пленницей в собственном теле.

Зачем спасаться? Зачем цепляться? Там, за пределами этой проклятой комнаты, не ждало ничего. Только холод, пустота и память о том, чего больше нет. Лилит. Ее идеальный план, который оказался фатальной ложью, разбитой вдребезги. Они не были готовы.

Нет, как она могла сомневаться в Лилит? Она не была готова.

Как она могла даже подумать об этом? О Лилит, которая теперь была лишь призраком, шепотом в глубине ее собственного ада. Чувство вины душило, давило сильнее бритв в горле. Если бы она могла просто остановить это. Просто прекратить. Раз и навсегда. Найти ту тонкую грань, за которой боль перестает существовать, и есть только покой. Вечный, желанный покой.

– Леонора! – повышенный, стальной тон Авроры ударил по Леон, как кнут, вырывая ее из хрупкого убежища собственных мыслей. Она вздрогнула, инстинктивно метнув взгляд на графиню, словно загнанный зверь, ищущий источник опасности.

– Ты слушаешь? – требование прозвучало как приказ палача.

Её взгляд, дикий и испуганный, метался по холодному, неподвижному силуэту графини, пытаясь впиться в него, найти хоть какую-то зацепку, ключ к спасению, к правдивому, выгодному ответу, который она так отчаянно искала в глубинах своего собственного мрака. Мысли унесли Леон далеко отсюда, прямо к воротам дома, который был когда-то её крепостью, где она ещё чувствовала себя живой.

– Я говорю о том, что свадьбу можно провести и завтра. – Слова графини, словно ледяные осколки, вонзились в сознание Леон. Завтра. Не срок, а приговор. В бокале графини зловеще переливалось что-то алое, цвет крови, предвещающий заклание. – В любом случае нам не до торжественных пиршеств, сойдёмся на венчании.

Непроизвольный, отчаянный рывок бросил Леон на ноги. Она вцепилась в стол побелевшими костяшками пальцев, её тело, словно готовое к бою животное, застыло в мимолетной позе сопротивления. Слова застряли в горле, но гневный, властный взгляд Авроры тут же вдавил её обратно в стул. Играть по их правилам. Лгать. Притворяться. Продавать себя. Унизительно. Как же это отвратительно.

– Я не готова так скоро. – Голос Леон прозвучал чужим, тонким. Она вымучила на лице маску невинности, отчаянно пытаясь заставить себя верить в эту ложь, в эту фарсовую игру в очарование, которая казалась ей отвратительной до тошноты. – Я ведь даже не знакома с женихом.

– Ох, дорогая. – Аврора вздохнула, и в этом вздохе сквозило такое равнодушие к чужой боли, что Леон захотелось закричать. – Когда я выходила замуж, я увидела своего мужа впервые, когда меня уже вели к нему под венец. У вас будет достаточно времени узнать друг друга. Всю жизнь.

Всю проклятую жизнь.

Леон залепетала, комкая слова, отчаянно пытаясь вытащить из себя хоть одну новую, убедительную отговорку, чтобы оттянуть неизбежное. Это было жалко, унизительно. Каждый звук казался предательством самой себя. Но графиня оставалась непоколебимой стеной. С хищной грацией она поднялась, лёгким, фальшивым хлопком перчаток завершив этот фарс. Свадьбе быть завтра. Приговор был вынесен. Дебаты окончены. Судьба Леон завершилась одним ужином.

Леон осыпалась на стуле, словно из неё разом вынули все кости, все силы. Она смотрела вслед ушедшей графине, но видела не её, а пропасть, разверзшуюся прямо перед ней. Завтра всё закончится для неё, это будет окончательная смерть, но не тела – души. Что придумать? Как оттянуть? Что можно сделать, когда весь мир рушится, а ты даже не можешь пошевелиться, а единственный выход кажется ледяной чернотой вечного забвения?

Тело рядом с ней поднялось, тяжёлое, массивное. Леон, словно манекен, машинально подняла глаза. Он не был стар, но время уже выгравировало на его лице усталость и какую-то вязкую, хищную пошлость. Редкая, ухоженная борода и усы не скрывали, а лишь подчеркивали жёсткость скул и отсутствие всякой мысли в глазах. Выглядел ли он собранно? Да. Но жестокое, гнилое нутро буквально сочилось из него. Он посмотрел на неё. Не как на грязь, как на собственность. На предмет. На кусок мяса, который можно будет терзать завтра. Этот взгляд пронзил её насквозь, вывернул внутренности. Леон ответила ему гримасой, искажённой отвращением и отчаянной, бесполезной ненавистью. Он фыркнул, словно лошадь, ощутившая противный запах, и, схватив кувшин вина поплелся вслед за своей бабушкой, оставляя после себя лишь смрад одеколона и предчувствие беды.

– Все прошло не так уж и плохо, – голос Донны, до омерзения спокойный, прозвучал прямо за спиной, словно шепот могильщика. Леон вздрогнула, будто её ударили током. – Но вам определенно не хватает манер.

Леон обернулась. Донна стояла там, с той же вежливой, отточенной улыбкой, за которой прятались холодные, непроницаемые глаза. Она подошла, и Леон, в последней, отчаянной попытке, вцепилась в её предплечья, костяшки пальцев побелели.

– Прошу тебя, мне нужна помощь. – Голос Леон ломался, задыхался от подступивших слез. – Я не хочу быть животным, которое ведут на заклание. За этими стенами у меня была жизнь, Донна! Другая жизнь! Я умоляю тебя… помоги мне выбраться!

– Извините. – Донна без малейшего усилия, с едва заметным движением, стряхнула руки Леон со своих плеч, словно пылинки. – Вы уйдете, а что будет с нами?

Слова были холодными, как лед. Ими она отрезала Леон последний путь к спасению, последний луч надежды. Леон отшатнулась, словно получив пощечину. Кулаки сжались, а ногти впились в ладони. Донна была права. Правдивость ее слов была ужасающей. Никто не гарантирует им ничего. В лучшем случае им грозит только порка. И осознание этого обожгло Леон – она была абсолютно одна.

– И не трогайте Лотту. – Взгляд Донны сузился до двух агрессивных щелей, и в нем промелькнуло нечто, похожее на защитный инстинкт. – Она не откажет вам и из-за этого пострадает. А теперь пойдемте.

Донна развернулась, ее шаги были быстрыми, решительными. Лотта бы помогла. Эта мысль, как осколок стекла, пронзила Леон. Она поняла. Поняла цену, которую ей придется заплатить за чью-то доброту, за чью-то мимолетную надежду. Смирилась с отказом? Нет. Она сломалась под ним. Отказ Донны был последним ударом. Больше не было никого. Ни единой души, кто бы протянул руку. Только темнота. И завтра.

До своей комнаты Леон шла не шагами, а каждым фибром своего измученного тела. Она ощущала себя так, будто ее волокут к вырытой могильной яме. Донна втолкнула ее внутрь, словно бросала мешок с мусором, и без единого слова сочувствия, даже не предложив помощи с тяжелым, удушающим платьем, захлопнула дверь, оставляя ее в кромешном мраке. Снова одна. Вновь замкнутая в этом могильном склепе, только слабый, призрачный лунный свет просачивался сквозь узкие щели, делая тени еще более зловещими.

Она подбежала к окну, ее дрожащие пальцы отчаянно ощупывали холодный, мертвый металл рамы. Окна не открывались. Тюремные решетки, узор которых теперь казался издевательством, делали бессмысленным даже попытку разбить стекло. Затем к двери. Руку вмиг обожгло, словно она прикоснулась к раскаленному железу, когда дверь не поддалась. Заперта, как в детстве. Нет, хуже, чем в детстве. Тогда хотя бы была надежда. Теперь – только осознание собственной обреченности. Паника, дикая, слепая, накрыла ее с головой. Она заметалась по комнате, словно птица в клетке, обезумевшая от страха, нарезая круги. Ее руки дрожали, пытаясь нащупать холодный лоб, словно это могло унять внутреннюю агонию. Ее пальцы скользили по стенам, ища хоть малейший изъян, хоть один потайной ход, хоть какую-то щель, способную подарить спасение. Но были только холодные камни, глухие, безразличные.

Луна достигла своего зенита, ее призрачный свет заливал комнату, обнажая бессмысленность всех попыток. Леон обессиленно рухнула, все мысли о логике, о спасении, разбились вдребезги. Она была прикована. К своей судьбе, к этой комнате, к этому кошмару. Руки незримо связаны, горло сжимает невидимая петля. Ни одно ее решение не сработало. Старый дом, словно древний хищник, поглотил ее, не оставив ни единого шанса. Нет воздуховодов, нет камина, нет ключей, нет выхода. Только тюрьма.

Горло горело, пересохшее, как пустыня. Голод жрал изнутри, но боли в животе и плече были острее. Она сидела в кресле, обездушенная как забытая тряпичная кукла. Внезапно, из-за двери раздался щелчок. Громкий, резкий, пронзительный звук. Звук открывающейся западни. Леон вздрогнула, напряглась так, что каждая жилка закричала болью. Дверь распахнулась, впуская в комнату не свет, а лишь смутный, зловещий полумрак из коридора. Темный, массивный силуэт, застывший в проходе, показался ей до тошноты знакомым, до отвращения предсказуемым. Следом за шагом, раздался тяжелый, смрадный запах перегара.

Леон поднялась, ее ноги были ватными, но инстинкт самосохранения, остатки ее воли, заставили ее встать перед лицом надвигающегося ужаса. Силуэт намеренно медленно двинулся к ней, и в следующий миг грубые ледяные руки, словно клешни хищника, впились в ее ноющие воспаленные плечи. Он вжал ее в стену, выбивая из легких остатки воздуха. Леон вскрикнула, отчаянно, дико, пытаясь оттолкнуть от себя это пьяное, тяжелое тело. Его руки уже шарили по подолу платья, его дыхание, горячее и смрадное, опаляло ее лицо.

– Прекрати, – промямлил Давид, и эти слова, произнесенные сквозь алкогольное забытье, были еще более омерзительны. – Ты все равно будешь принадлежать мне.

Его голос был пропитан собственничеством, жестокостью, той же самой, что она видела в глазах Сухарто. Когда его грязные, толстые пальцы коснулись ее бедер, ее мозг прошибло воспоминанием. Воспоминанием не просто о жестокости, а о безжалостном, бездумном, инстинктивном выживании. О той ярости, которая всегда была силой Сухарто, ее оружием. Она никогда не думала. Никогда не анализировала. Всегда действовала лихорадочно, жестоко, дерзко. И это спасало ее. Ее импульсивность, ее непредсказуемость. Это была ее суть.

В этот момент Леон отключилась. Все мысли, все страхи, все эмоции схлопнулись в одну точку – в необузданную, дикую силу. Адреналин лошадиной дозой хлынул в кровь, заглушая боль, страх, отвращение. Она замахнулась. Не раздумывая. Не целясь. Просто выплеснула всю свою агонию в один-единственный удар. Кулак врезался в лицо графа с ужасающей силой. Его челюсть громко щелкнула. Он отшатнулся, пошатываясь, и на пол брызнула алая кровь, расцветая на грязных половицах.

Леон смотрела на него, на кровь, на свою собственную руку со стертыми, ободранными костяшками, и в ее глазах был шок. Не от того, что она сделала. А от той животной, первобытной силы, что дремала в ней и вырвалась наружу.

Она ждала всего: ответного удара, который размажет ее по стене. Оскорблений, еще более грязных, чем его прикосновения. Или, что еще страшнее, более грубого, более безжалостного наступления на ее тело. Но он лишь одарил ее воспаленным, полным ненависти взглядом. И ушел, хлопнул дверью, словно закрывая крышку гроба, не забыв повернуть ключ.

В этот момент Леон сломилась. Окончательно, бесповоротно. Она рухнула на пол, словно пустая оболочка. На ее шее она все еще ощущала отвратительную, липкую влажность, казалось, его прикосновения въелись в кожу. Сломанное плечо пульсировало невыносимой, жгучей болью, и бинт на боку стал влажным от пропитавшейся крови.

Леон была на самом пределе. Лишенная всего: свободы, будущего, надежды, даже собственного имени. Подверженная худшему, что могло случиться, и еще худшему, что могло случиться завтра. Катарина. Она действительно подарила ей не смерть, а нечто гораздо страшнее. Она подарила ей жизнь, которая была живым адом. И теперь, лежа на холодном полу, в запертой комнате, с запахом крови и перегара в ноздрях, Леон понимала: завтра она не просто станет чьей-то собственностью, и она должна сделать все, чтобы этого не случилось.

Леон не уснула – она отключилась. Ее тело, изможденное не только голодом, но и унижениями, рухнуло на холодный, пыльный пол в углу, где мрак казался чуть менее давящим. Словно забившийся от страха зверь, который мечтает не проснуться, она провалилась в тяжелое, липкое беспамятство. Разбудили ее не мягкие солнечные лучи, чьих касаний она не чувствовала уже целую вечность, и даже не тяжелый, притворно-сочувствующий голос горничных.

Кто-то с рычащим ожесточением вцепился в ткань ее платья, рывком поднимая с пола. Голова резко дернулась, шея хрустнула. А затем посыпались удары – не пощечины, а оплеухи, каждый из которых словно выворачивал кости челюсти. Они были быстрыми, ритмичными, оглушающими, и Леон в полусне не могла понять, что происходит. Каждый удар отзывался не только физической болью, но и тупой, давящей пустотой внутри. Она слышала визг графини, слова, искаженные яростью, но они рассыпались в осколки, не доходя до сознания. Только боль, ритм и рвущееся платье. На миг насилие прекратилось, и Леон, задыхаясь, судорожно попыталась собрать разбитое сознание по крупицам, чтобы понять. Она подняла глаза на графиню, чьи белые перчатки теперь были не просто запачканы, а пропитаны ее собственной кровью.

– Сволочь! – Голос графини был разорванным, визгливым, пропитанным отвращением, словно она пыталась выплюнуть что-то гнилое. Слюна брызгала, обжигая лицо Леон. – Как ты посмела прикоснуться к моему ребенку?! К моей крови?!

Понятно, игрушка Графа посмела дать отпор. Был ли смысл объяснять ей, что это была самооборона, или она все-таки безоговорочно верит лишь своему внуку? А был ли шанс, что даже если она об этом узнает, она встанет на ее сторону? За спиной графини, словно тени на поминках, застыли два безмолвных силуэта. Донна и Лотта. Их глаза, холодные, пустые, полные неприкрытого презрения, были хуже ударов. Они не просто наблюдали – они наслаждались, они были частью этой гнили, этого проклятого дома, который сам по себе был лишь склепом для живых.

Больше не Леонора. Больше не Леон. Она не хотела быть. Она хотела прекратить. Прекратить все. Сжечь мосты, разрушить клетку, даже если это будет последнее, что она сделает. Внутри что-то щелкнуло, разорвалось, выпустив на волю нечто яростное, первобытное, дикое. Она поднялась, медленно, словно мертвец из могилы, игнорируя боль, голод, унижение. На ее лице, словно маске, не было ничего, кроме пустой, мертвой решимости, за которой скрывалось безумное отчаяние. Рука взлетела, не от разума, а от инстинкта, от исступления, от желания хоть что-то, хоть раз в жизни, решить самой. Прежде чем кто-либо успел вдохнуть, ее кулак врезался в лицо графини с треском, который эхом пронесся по комнате, обрывая не только звуки, но и саму реальность.

Горничные застыли, словно статуи, их рты приоткрылись в немом, первобытном ужасе. Наслаждение уступило место чистому, животному страху. Мир вокруг остановился. Графиня, чье лицо мгновенно побледнело, выцвело до оттенка мела, с одной кроваво-красной, распухающей щекой, смотрела на Леон взглядом, полным такой же дикой, безумной ненависти, что та едва не захлебнулась в ней.

Но этот момент тишины был лишь прелюдией. Глаза графини налились кровью, багровые, как у разъяренной фурии. С диким рыком, с гримасой чистого, нечеловеческого безумия, она наотмашь ударила Леон по голове. Удар был чудовищной силы. Мир качнулся, сознание раскололось на тысячи осколков. Леон рухнула, и ее голова с глухим, влажным хрустом ударилась о резной деревянный столик. Столик затрещал, возможно, сломался. А может, это был череп. Сознание, и без того едва державшееся на ниточке, мгновенно оборвалось. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Тело Леон обмякло, словно тряпичная кукла. Под ее ухом, на стертом лаке пола, медленно расплывалась густая лужица, темно-багрового цвета.

– Вот сука, – прошипела графиня, ее голос дрожал от сдерживаемой ярости, но в нем уже слышались нотки ледяного расчета. Она осторожно коснулась распухшей щеки. – Донна, сделай то, о чем мы говорили вчера. Она не должна испортить нам праздник.

***

Леон с криком, разорвавшим ткань несуществующей тишины, вскочила на мягкой постели. Боль исчезла. Не было ни стягивающих тело бинтов, ни ноющей, привычной агонии в плече. Лишь всепоглощающая, дикая легкость, граничащая с невесомостью. Полная душевная пустота и одновременно переполненность, словно кто-то вырвал ее сердце, а затем заново наполнил пульсирующим, незнакомым светом. Жизнь словно обнулилась, она была переформатирована, перезаписана на совершенно иную, чудовищно-прекрасную частоту.

Комнату заливал золотой свет, такой густой и сияющий, что воздух вокруг нее вибрировал, обретая форму и очертания. Он слепил глаза до сладкой, жгучей боли, но Леон не хотела их закрывать. Комната дышала. Она была надушена цветами – каждая клетка ее стен, пола и потолка пульсировала ароматами, которые были одновременно приторными и острыми, знакомыми и абсолютно чужими, словно цветы из другого измерения, распустившиеся прямо у нее в легких. Леон поднялась с кровати, ощущая под ногами мерцающую гладь воды, над которой парили светящиеся звездочки, тут же расползающиеся радужными кляксами от ее прикосновений. Тело стало резиновым, невероятно пластичным и послушным.

– Как… интересно, – прошептала она, и ее голос разлетелся на десяток эхо, каждое из которых запело свою ноту. Она повернулась к окну. Чугунные решетки скрутились в изящные, бархатно-черные лозы, а между ними вырисовывался витраж из стекла. Он раскалывал свет, затем превращал в танцующих геометрических призраков.

– Ты всегда было таким живым? – спросила Леон у окна, и оно ответило тихим, стеклянным перезвоном.

Необъяснимая, клокочущая радость, похожая на удар током в позвоночник, заставила ее улыбнуться до боли в скулах. Это был не просто дом. Это была его идея, вывернутая наизнанку и украшенная гирляндами из смеха. Она шагнула к двери, и та, прежде чем распахнуться, на миг стала прозрачной, показав за собой бесконечную вереницу уходящих в перспективу дверей, каждая из которых была меньше предыдущей. Леон выплыла в коридор, и пол под ее босыми ногами оказался упругим, как батут. Оковы с ее запястий спали, превратившись в серебристую пыль, унесенную невидимым ветром.

Она побежала. Стены коридора пульсировали в такт ее сердцу, а с потолка свисали люстры, сделанные из замороженного дыхания и сосулек хрустального звона. Леон почувствовала, как кости в ее теле стали гибкими, как проволока. В прыжке она совершила немыслимое – колесо, словно в замедленной съемке, ощущая, как время вокруг нее густеет, как желе, позволяя ей парить в воздухе целую вечность.

Вдруг коридор схлопнулся. Мир вокруг нее сжался, а затем распахнулся вновь, но уже в совершенно ином пространстве. Леон ощутила дежавю, полное растворение в моменте, который был и прошлым, и будущим, и настоящим одновременно. Она осмотрелась – свет впереди был вырван, словно кто-то изолировал эту комнату от самой ткани реальности, зашив ее в плотный, осязаемый мрак. Леон сделала шаг навстречу этой тьме, и ощутила, как мир перевернулся, выворачиваясь наизнанку, чтобы она оказалась в зале, который был абсолютно знаком и при этом чужд до дрожи. Она никак не могла вспомнить, что это за место, но ее плоть знала его, каждая ее клетка вопила от ужаса узнавания.

Она стояла в знакомом зале, но его пропорции были искажены – потолок уходил в черную высь, а стены сходились где-то далеко-далеко. Тишину разрезал звук. Чавканье, низкое удовлетворенное бульканье и мягкий хруст, похожий на разламывание спелого фрукта. Тьма стала сворачиваться, как черные шторы, открывая сцену.

Ее родители лежали в центре, над ее матушкой клубилась фигура, составленная из двигающихся теней и отсветов пламени. У нее не было глаз – только две пульсирующие оранжевые дыры, в которых отражалась бесконечность. Длинными, изящными пальцами из копоти и чего-то черного оно нежно, почти любовно, вытягивало из тела серебристую, фосфоресцирующую ленту кишечника, которая звенела, как струны расстроенной арфы.

Леон вскрикнула, отпрыгнув к двери. Спиной она ощутила и дерево, и внезапный жар. Дверь растворилась, и за ней бушевало пекло, а за ним гигантское, пульсирующее сердце из багровой плоти и жил. Из его трещин-желудочков вытянулись обгоревшие руки-щупальца из спекшегося пепла, усеянные обугленными пальцами. Они обвили ее с нежной, неумолимой силой, потянув к пылающей пульсации.

Леон вырвалась из цепких объятий, вновь вскочив с кровати, жадно хватая воздух, который казался густым и колючим, и судорожно цепляясь за свои плечи, где, казалось, остались следы чьих-то когтей. Паника и всепоглощающее чувство надвигающейся, неизбежной смерти захватили ее, как приливная волна безумия. Где-то вдали раздался не просто вой, а скрежет, который, казалось, шел из ее собственных костей. Она, облитая потом, рванулась к шторам, сдернула их с петель, погружая всю комнату во мрак.

Мебель ломалась, будто сопротивляясь. Стул, который она ударила о стену, издал короткий, похожий на плач звук и рассыпался на сотни сухих, шепчущих жуков, которые тут же разбежались по щелям в полу. Кровать, которую она попыталась сдвинуть, на миг стала невероятно тяжелой, а затем невесомой, заставив Леон кувыркнуться через нее. В пальцах, нащупавших что-то острое, оказался длинный осколок зеркала. В его отражении она увидела не свое лицо, а постоянно меняющуюся маску из испуганных чужих глаз и ртов. Она целилась этим осколком то в дверь, то в свое дрожащее отражение, не понимая, где находится настоящая угроза.

– Успокойся, дитя. – Голос пришел и сверху, и снизу. Он возник внутри ее черепа, тихий и маслянистый, как утечка из двигателя. Леон закрутилась волчком, рассекая воздух осколком, который оставлял в пространстве тонкие, светящиеся порезы.

Затем нахлынул запах – химический, сладковато-горький, запах сгоревшей пластмассы и ментола. Он был настолько осязаемым, что Леон увидела, как воздух загустел в желтоватую дымку. Картинка поплыла, как краска под водой. Ее схватили. Но это были не руки людей. Это были плотные пучки давления, невидимые тиски, сковывавшие ее конечности. Голоса вокруг звучали как искаженная, замедленная запись, растягиваясь в бессмысленный гул.

Снова тот мягкий, проникающий повсюду голос. «Тише… Тише...». Он сопровождался прикосновением – ладони, пульсирующей и теплой, гладившей ее волосы, и каждый волосок при этом звенел отдельной нотой. Затем – укол. Острое, холодное ощущение в руке.

И внутри, под кожей, закопошились черви. Она чувствовала их гладкие, прохладные, извивающиеся тела, которые начинали медленно, методично раздвигать ее мышцы, заполняя пространство между костями. Она попыталась вырваться, но ее тело стало чужим, тяжелым и непослушным, как мешок с мокрым песком.

Над кроватью, в густой, гравитационной темноте, выросли высокие фигуры. Это были не люди, а двухмерные, плоские силуэты, вырезанные из самой черноты, без лиц, только легкий, едва уловимый перелив контуров, как у нагретого воздуха над асфальтом. Они не двигались. Они просто наблюдали. И Леон чувствовала вес их безглазого взгляда на каждой клетке своей кожи.

Время сползло с неё, как мокрая шкура. Кости растворились в тёплом мёду, душа утонула в ватном молчании, а тени ожили. Они прорастали из стен, липкими щупальцами ощупывая её размякшую плоть. Они щекотали её нервные окончания, выдергивая нити ощущений, как струны из арфы. Снимали слой за слоем, пока она не стала просто сгустком дрожащего восприятия в центре комнаты.

Её подняли. Ноги, больше не принадлежащие ей, шатались на шарнирах из желатина. Взгляд затянуло молочным туманом, сквозь который пробивались лишь вспышки – статичные кадры: узор на полу, трещина на потолке, собственные пальцы, плывущие в воздухе. Мир звуков схлопнулся в монотонный гул, а тактильный мир взорвался: она чувствовала, как воздух обтекает её руки при движении, как каждая молекула ветра отскакивает от кожи, оставляя следы-мурашки.

И она пошла. Или её повели. Или стены сами поползли, увлекая её за собой. Дорога под ногами пульсировала, как жила. Она была марионеткой в лапах теней, её шаги отдавались в черепе глухими ударами метронома. Всё вокруг – кроме её собственного, расплывчатого «я» – стёрлось в кислотном ничто. Она была последней точкой во вселенной, которая медленно сворачивалась в трубочку.

И вдруг разорвалась дверь во тьме. Не просто открылась, а вывернулась наизнанку, изрыгнув потоки слепящего, неестественного света. И перед ней бальный зал, точно какой был в Шпиле. Бесконечный зал, уходящий вверх в зияющую черноту, где вместо люстр висели застывшие, кричащие сферы, а стены дышали, переливаясь перламутром.

Аристократы скользили в вальсе, но их ноги не касались пола. Их лица были прекрасными масками, но маски эти плавились, сползая к подбородкам, складываясь в гримасы. Их улыбки были слишком широкими, рваными до ушей, и в этих улыбках отражались тысячи искажённых, плачущих Леонор. Их глаза были пустыми колодцами, и, встречаясь с её взглядом, они смотрели – высасывая из неё кусочки самоощущения, оставляя во рту вкус медной стружки и статического электричества.

Она шагнула внутрь. Холодный, как космос, паркет загудел под её босыми ступнями. Это был не просто дом. Это была её плоть, вывернутая наружу. Кости зала – её собственный скелет. Музыка, похожая на сигналы далёких пульсаров, – стук её замедленного сердца. Каждый завиток на стене – извилина её опьянённого мозга. И это было абсолютно правильно.

Наконец-то она дома. По праву рождения.

Тишина наступила внезапно, как удар обухом по голове. Лихорадочный танец теней замер, фигуры застыли в нелепых, вывернутых позах, словно это были не живые люди, а кривые шахматные фигуры на доске из костей и черного дерева. И все они, все эти пародии на лица, повернулись к ней. Взгляды, пустые и липкие, как смола, прилипли к её коже.

С грохотом, от которого содрогнулись виски, из пола выросли деревянные сидения, потрескавшиеся и расцарапанные. Потолок шпиля пополз фресками, но лики святых были искажены гримасами порока. Из них полезли люстры, утыканные кривыми восковыми свечами. Пламя на них было жёлтым, ядовитым, и от него пахло паленой плотью и ладаном. Вдали, с хрустом ломающихся ребер, вырастала арка. Тоже деревянная, скрученная в мучительном спазме, увенчанная иссохшими цветами.

Она опустила взгляд на себя. Белоснежное платье. Шёлк, холодный, как саван. Голубоватый отлив на складках напоминал трупные синяки. Жемчуг сверкал на ней, как застывшие слезы отчаянья. Волна леденящего одиночества накрыла её с головой в тот же миг, когда она увидела ведущую её под свадебную арку Аврору. Лицо графини было неподвижной маской мясника, ведущего свинью на убой.

«Что произошло? Почему я не успела?» – пронеслось в голове обрывком, но мысль тут же утонула в тягучем, наркотическом тумане. Странные образы отступали, но не как затихающая волна, а как отлив, обнажающий дно, усеянное острыми ракушками и дохлой рыбой. Каждая деталь становилась чудовищно ясной, но лишенной смысла, как кошмар наяву.

Впереди, под аркой, стояли две фигуры. Священник в ризах и чиновник в мундире, от которого веяло формальностью пыточного протокола. А между ними… Он. Давид. Его мантия струилась как тяжёлая, маслянистая ртуть, обволакивая его высокую фигуру. Он был величественен. Он был омерзителен. Он смотрел на неё не взглядом жениха, а взглядом таксидермиста, оценивающего готовый трофей.

Леон попыталась крикнуть, дернуться, бежать. Но её тело было не её. Оно стало фарфоровой куклой, запертой в стеклянном гробу собственного сознания. Она могла только наблюдать. Наблюдать, как подписывают её смертный приговор. Как обмениваются кольцами, холодным железом, впившимся в палец, как кандалы. Слова священника долетали до неё искажённым гулом, будто из-под толстого слоя земли. Она видела, как шевелится его рот – чёрная, беззубая дыра, из которой сыплется пепел.

Ее сердце колотилось, готовое разорвать хрустальную клетку груди. Взор, дикий и молящий, прилип к огромным дверям в конце зала. Они меняли форму, то сужаясь до щели, то разбухая. В отчаянном, последнем порыве душа вырвалась к единственному якорю в этом хаосе – к Сухарто. Забыв всю боль, всю вину, она мысленно вцепилась в этот образ, умоляя, рыдая внутри: “Приди. Спаси меня. Еще раз. Последний раз.”

Но двери оставались немыми. Никто не пришел. Ни во время чудовищной церемонии, ни когда холодные губы коснулись ее лба в «поцелуе мира», ни когда Аврора, с ледяной эффективностью тюремщика, вернула ее в знакомую комнату. Магия исчезла. Парящие звездочки погасли. Веселые, меняющиеся формы распались в пыль. Яркие витражи стали просто грязными стеклами в стене. Осталась только комната. Тюрьма. И внутри нее – Леон.

Но в теле бушевала другая буря – отходняк, ломка, физическая расплата. Её трясло крупной, неудержимой дрожью, будто каждую мышцу в отдельности било током. Жар сменялся ледяным ознобом, пронизывающим до костей. Спазмы сводили живот, горло сжималось от сухого, бесплодного кашля. Она была разбитым сосудом, из которого вылили душу, а взамен наполнили свинцом и битым стеклом. Двигаться было нельзя. Дышать – больно. Существовать – невыносимо.

Она смотрела в потолок, и её взгляд был пустым, как заброшенный колодец. Внутри – вакуум. Глухая, всепоглощающая тишина после психического взрыва. Ни мысли, ни чувства, только фоновый гул отчаяния, низкий и непрерывный, как шум больничного оборудования. Она была похожа на вещь. На забытую, испорченную вещь.

И тогда дверь открылась.

Не было страха. Не было паники. В той пустоте, что заполнила её, не нашлось места даже для инстинкта самосохранения. Было лишь ледяное, безразличное понимание. Поезд уже сошёл с рельс и смял её; теперь пришли собирать обломки. Она проглотила комок в горле, это были не эмоции, а просто физиологическая реакция иссушенного организма. Леон закрыла глаза, не чтобы спрятаться – чтобы не видеть. Чтобы признать: это часть ритуала уничтожения. Следующий, неизбежный этап.

Его руки на ней не были просто грубыми. Они были методичными, как у мясника, и холодными, как инструмент. В её молчаливом, отключённом теле не осталось энергии для сопротивления, но боль нашла лазейки. Это была не страсть, не животный порыв. Это было утверждение права собственности. Каждое прикосновение, каждый толчок были печатью, вдавливаемой в плоть. Унижением, возведённым в систему. Он говорил ей что-то хриплым, довольным голосом – о долге, о супружестве, о её красоте, которая теперь принадлежала ему.

Он разрывал не просто тело. Он разрывал последнюю, невидимую мембрану, отделявшую Леон от небытия. Она не плакала. Она смотрела в темноту под своими веками и видела, как гаснет последняя искра – та самая, что когда-то надеялась, молила, ждала спасения. Теперь её не было. Осталась только молодая графиня Алькальде. Пустая оболочка в грязных простынях, пахнущих чужим потом, болью и победой.

Утро принесло не облегчение, а опустошение. Абсолютное, тотальное. Не печаль, не гнев – великое, беззвучное ничто. Ад не закончился. Он просто стал фоном, вечным состоянием бытия. Слабость отступила, вернув способность двигаться. Она встала. Сделала шаг. Еще один. В этом не было цели, смысл сопротивляться испарился. Худшее, немыслимое, уже случилось. Дно было достигнуто, и она теперь пребывала на нем, как рыба в аквариуме из бронированного стекла.

Принесли завтрак. Она села и съела все, выпила воду до дна. Еда не имела вкуса, вода не утолила ту внутреннюю жажду. Но физическое тело, этот предательский механизм, приняло это. “Уже хорошо” – прошептал какой-то древний инстинкт выживания где-то в глубине осколков ее разума.

Ей больше ничего не нужно было. Ни надежды. Ни будущего. Ни даже прошлого. Была только комната. Тишина. И ледяное, бездонное опустошение, в котором тихо плавали осколки той, кого когда-то звали Леон.

Она скользила по комнате призрачной поступью, выписывая замкнутые круги на потёртом паркете. Со стороны это могло казаться изящным: хрупкая фигура в бледной сорочке цвета белой розы, бледные плечи, шея, изогнутая с надменной усталостью. Но в зеркале, затуманенном временем, отражалось нечто иное – растерзанный лебедь, обречённый биться в луже пересохшего озера. Леонора даже надела одно из платьев, чтобы подобать образу тех, кто обитал в этом доме, полностью вживаясь в личность Леоноры Алькальде. Она носила это имя, как погребальный саван, вживалась в его складки, в его пыль, в его тишину.

И вдруг – крик. Ледяной, рассекающий время, вырывающийся из самой глубины памяти. Тот самый. Тот, что звучал тогда, в день, когда мир раскололся. Он прорвался сквозь толщу лет, сквозь стены, сквозь плоть. Леонора замерла, спиной к двери, пальцы вцепились в бархат платья. Это снова здесь. В доме. Или… в ней? Её изъеденное сознание стёрло границу между реальностью и кошмаром. Что, если это лишь призрак, рождённый больным мозгом? Что, если ад – это не место, а состояние души, которое она несёт в себе?

Крики умолкли, сменившись тишиной – густой, липкой. Потом – шаги. Медленные, тяжёлые, неумолимые. Они поднимались по лестнице, приближались по коридору, останавливались у её двери. Леонора не обернулась. В её груди не осталось страха, лишь пустота, холодная и бездонная. Желание смерти созрело в ней, стало единственной истиной, единственным спасением от этого бесконечного ожидания. Пусть придёт. Пусть повторится тот день. На этот раз она не спрячется. На этот раз она встретит лезвие с распахнутыми объятиями, как долгожданного избавителя.

Дверь распахнулась. В проём хлынул запах – медный, сладковатый, невыносимо знакомый. Запах крови, смешанный с пылью и тлением. Леонора сложила руки перед собой, будто для молитвы, но молилась она лишь об одном – о конце. Она чувствовала присутствие за своей спиной, слышала тишину, звенящую острее любого клинка. Её дыхание ровное, почти мирное. Сейчас. Сейчас оно придёт.

И тогда тишину разрезал не звук стали, а голос. Хриплый, измождённый, выдохнутый из самых глубин усталости, но – живой. Всего одно слово, произнесённое так, будто оно стоило последних сил:

«Леон…»

Это было не спасение. Это было что-то более странное, более неожиданное, чем сама смерть. И в этой интонации, в этом надтреснутом слоге, звучала не угроза, а что-то неуловимо иное – признание, укор, а может быть, даже призыв. Сухарто.