Расчет (Глава 10)

Что-то внутри Леоноры Алькальде зашевелилось вновь – призрак прошлого, имя, что она пыталась выжечь каленым железом из своей памяти. Она держала его под замком, давила огромной дубинкой лжи и долга, убеждала себя, что оно умерло навсегда. Но призрак, брошенный и забытый, теперь дернул пальцами, цепляясь за подол ее платья, отказываясь отпустить просто так.

– Ты отлично справилась в прошлый раз, – голос Леоноры был ровным, отстраненным, словно она читала приговор по памяти, не удосуживаясь даже повернуться. Плечи, острые под шелковой тканью, выдавали чудовищное напряжение. – Теперь закончи свое дело.

– Я не буду тебя убивать, – слова Сухарто тяжелым ударом полоснули Леонору по спине, выбивая из легких не только воздух, но и тщательно выстроенные кирпичики ее нового мира. Это был голос из старого, проклятого мира, где все еще была Леон.

– Я не хочу уходить. Я Капелла, а это – мой долг. – Леонора стояла на своем, вцепившись в эту новую личность, как в спасительный круг. Она больше не понимала, внушила ли она себе это желание или хотела его по-настоящему, но это было все, что у нее осталось. – Я теперь принадлежу графу Алькальде. Я аристократка настолько, насколько ты можешь себе это представить. А теперь окажи мне милость… – Леонора медленно повернулась. Белый свет из окна бил ей в лицо, беспощадно высвечивая каждый измученный контур, каждый шрам на ее душе. – Убей меня.

Сухарто проглотила горький комок, сжимая кулаки до побелевших костяшек, стискивая зубы так, что заныла челюсть. Вид Леон… Был измученным, сломленным, истерзанным до самой каймы души. Лицо высохло, как давно сорванный цветок, а его лепестки обсыпались под палящим солнцем. Взгляд больше не горел целью, не искал, не чувствовал. Он был мертвым, затуманенным, безжизненным – лишь пустая оболочка, хранящая призрак той, которую Сухарто знала. Она не могла представить и половины ужаса, через который прошла Леон, но каждый шрам, каждая впадина на ее лице кричала о нем. И Сухарто знала: Леон здесь больше не останется.

– Нет. – Голос Сухарто был тверд, но в нем звучала мольба. Она сложила руки, будто в молитве, ожидая, что Леонора, возможно, передумает, сдастся. – Что теперь? Останемся здесь вдвоем? Мне стоит надеть платье или…

– Ты что, дура?! – Крик Леоноры раскатился громом по комнате, смывая с лица Сухарто нарочито легкомысленную улыбку. Она резко шагнула от окна, и с каждым приближающимся шагом ее голос становился громче, острее, пропитанный отчаянной ненавистью. – Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти?! Из-за тебя! Если бы не ты, всего этого бы не было!

Сухарто пошатнулась, словно под ударом. Ее взгляд метнулся в сторону, не в силах выдержать обжигающее пламя презрения и обвинения, что рвалось из глаз Леоноры. Какое-то время она стояла, сгорбившись, в немой сцене, каждая клеточка ее тела переживала за каждое сказанное слово. Это было не просто обвинение; это был крик о боли, которой они обе были связаны.

– Помнишь, когда мы только встретились, ты спросила откуда я? – Голос Сухарто вмиг стал слабым и тихим, словно она обнажала нерв, с которого только что сорвали защиту. Презрение на лице Леоноры застыло, но ее взгляд, хоть и мертвый, приковался к Сухарто, не позволяя отвернуться.

Леонора едва заметно кивнула, словно спрашивая саму себя, что это меняет. Но она не перебивала. Она ждала. Ее сознание, истерзанное до предела, жадно цеплялось за каждое слово, каждый вздох, каждое едва заметное движение Сухарто.

– Я сказала, что это не важно. Но на самом деле я даже не из Океании. Я из Химмерайха, того, что находится по ту сторону океана. Далеко отсюда. – Сухарто казалось, впервые была настолько смущена и уязвима, что еле могла говорить. Слова срывались обрывками, каждый из них как тяжелый камень. – Я жила в небольшом поселении на побережье вместе со своей семьей. Четырнадцать лет назад на нас напали, половину убили, а вторую половину… – Руки Сухарто, до сих пор сжатые, теперь медленно потянулись к повязкам, обмотанным вокруг ее плеч и шеи. Под ними, прямо на коже, горел номер и имя, словно клеймо. – обращали в рабов.

Леон вздрогнула, не просто увидев, а ощутив физически – белые, неровные шрамы на темной коже. Это был не розыгрыш, не попытка обмана. Это была чистая, грубая правда. Инстинктивно ее ладонь поднялась, осторожно, словно боясь причинить боль, коснулась холодного шрама. Под пальцами чувствовалась выбитая метка, чужое имя. Ее глаза, обычно холодные, встретились с растерянным взглядом Сухарто, который искал хоть крошечного уголка для успокоения. В этот момент, через касание, через молчаливую исповедь, они были ближе, чем когда-либо.

– Катарина выкупила меня спустя два года, потому что я была сильнее остальных, выносливее. Она сделала меня своим оружием и обещала мне свободу, если я буду вести себя хорошо. – Глаза Сухарто потухли, рассказывая историю, которой не должно быть. Она словно была изолирована от окружающего мира, говоря с самой собой, но для Леоноры. – Приказывала убивать, устраивать представления, чтобы запугать остальных, делать все самое ужасное, что не могли остальные. Я была не просто оружием, а живой демонстрацией чужой власти. А после того, как она поняла, что больше не может контролировать меня, она сделала то, что обещала. Дала свободу. А спустя полчаса приказала отвести в каземат.

Сухарто замедлилась, словно погружаясь в вязкую смолу воспоминаний, каждое из которых тянуло за собой обрывок ее души. Ее глаза, в которых еще плясали тени пережитого, плавно перешли на Леон, которую она видела сейчас, а не ту, что была перед ней когда-то. Беспокойную, также запуганную и измотанную жизнью до последней нити.

– А потом появилась ты, – голос Сухарто стал шепотом, почти признанием. Она вцепилась в Леон взглядом, и это касание взгляда было почти физическим, едва ощутимым, но пронзающим до дрожи, когда она наконец, решилась коснуться ее руки – нежно, невесомо, словно боялась, что она рассыплется от прикосновения. – Я не хотела убивать всех их, клянусь, но это… это не вернет тебе твою жизнь. Поэтому я хочу сделать все, чтобы ты почувствовала себя хотя бы немного лучше. Здесь. Сейчас. Леон, – ее голос дрогнул, выдавая всю глубину отчаяния, – если бы я хоть на секунду знала, что в том проклятом доме была ты… я бы предпочла остаться рабом на всю жизнь.

Леон отшатнулась. Не от Сухарто, а от тяжести ее слов, от этой обнаженной правды, что врезалась в нее, как нож. Мысли зароились в ее голове, как испуганные звери, работая на опережение, роясь в каждом уголке сознания, ища подвохи, ложь, спасительную лазейку для своего гнева. Ее слова казались такими искренними, такими обволакивающими, словно два огромных, теплых крыла подхватили ее из бездны и уложили на облачную перину, где не было боли. Могла ли она так просто, вот так, закрыть глаза на все? На каждый шрам, на каждую потерю, на каждую бессонную ночь? Или ей просто до дрожи, до невыносимой боли, было нужно найти виноватого, чтобы не утонуть в своем собственном отчаянии? Была ли Сухарто действительно палачом, жестоким инструментом Катарины, или она тоже была лишь ее жертвой?

И вдруг, как вспышка молнии в темной комнате, Леон увидела ее. Не Сухарто-воина, Сухарто-убийцу, а маленькую, хрупкую Сухарто, трясущуюся от страха в кандалах, где-то в сырой, холодной клетке. Беспомощную, сжимающуюся в комок, вынужденную так рано, так немилосердно бороться за каждый вздох, за право просто существовать. Она представила, как тяжело было в неволе, как мерзко было от каждого приказного тона, как давило на грудь осознание, что живешь не свою жизнь, что ты – лишь инструмент. И в этот миг холодный туман в ее глазах начал рассеиваться. Она осознала – не просто поняла, а прочувствовала каждой клеткой – что они прошли через одно и то же. Обе потеряли все. Обе были обречены на вечную, безнадежную борьбу. Они обе были сломлены, истерзаны, изломаны. Так ли плохо было бы это, если две одинаково израненные судьбы могли бы помочь друг другу держаться на плаву? Может, не исцелить, но хотя бы не дать утонуть в одиночестве? Впервые за долгое время Леон почувствовала не жгучую ненависть, а горькое, всепоглощающее чувство узнавания, как если бы смотрела в разбитое зеркало и видела там не только чужое лицо, но и свое собственное. Это сближение было мучительным, болезненным, но, возможно, единственным путем к чему-то, что могло бы напомнить о жизни.

– Сухарто… – Голос Леон был неровным, почти надломленным. Она подошла вплотную, ее пальцы легли на алую робу. Что-то влажное отпечаталось на ее ладони. Подняв руку, она увидела кровь – густую, темную. Вмиг ее встревоженный взгляд метнулся к Сухарто, ища объяснений, ответов.

– Все в порядке, – Сухарто перехватила окровавленную ладонь Леон своей, мягко сжимая, пытаясь успокоить. – Не думай об этом.

– Где граф? – Леон нахмурилась, но в ее глазах уже мелькала дикая догадка, предвкушение.

– Его больше нет. – Мягкая, почти неслышная улыбка тронула губы Сухарто, взгляд ее остановился на Леон, словно пытаясь впитать ее реакцию.

– Покажи, – Леон сделала полшага назад, подхватывая подол платья, чтобы не мешал. В ее голосе звучала странная жажда, предвкушение, которое пугало и манило одновременно.

Сухарто вышла из комнаты, аккуратно беря Леон под локоть, чтобы отвести на место кровавой бойни. Коридор был залит багряными каплями, и на секунду Леон показалось, что кровь сочится отовсюду – даже с потолка. Влажный, металлический запах смерти обволакивал все. Вдруг на полу, среди алого узора, она заметила знакомое тело. Донна.

– Аврора доверила ключи только тебе, ведь так? – Голос Леон был ровным, безэмоциональным, но глаза горели диким огнем. Она согнулась над телом, отрешенно глядя на холодный мрамор ее кожи, словно изучала экспонат. Глядя на застывшую гримасу ужаса на лице Донны, Леон почувствовала внутреннее, почти греховное ликование, острое, как бритва.

Они прошли дальше. Одна из комнат была распахнута настежь, обнажая лежащую на полу Аврору. Ее шея была сломана, голова изогнута под немыслимым углом, насмехаясь над всей человеческой природой. Видимо, когда Сухарто искала Леон, она случайно зашла туда и решила дело так, чтобы никто не помешал ей выполнить свое кровавое обещание.

Около следующей комнаты Леон замерла, словно ее прибили к полу невидимыми гвоздями. Ее легкие наполнил тошнотворный, приторно-сладкий запах одеколона, что всегда исходил от него. Запах его присутствия, его власти, его грязи. Она сделала шаг в комнату, потом еще один, ища глазами. На полу лежало очередное тело. Он.

Внезапный прилив бескрайней агрессии рухнул на Леон, словно многотонный пресс, сорвав последние остатки ее аристократической маски. Она диким животным набросилась на его безжизненное тело, терзая и царапая его лицо. Ее кулаки, сначала неуклюжие, стали машиной для разрушения. В ход шли вазы, разбиваясь об его голову, острые осколки впивались в собственные руки Леон, но она не чувствовала боли, лишь ярость. Подсвечники гнулись от нечеловеческих ударов, их металл деформировался под натиском ее ненависти. Ногти ломались, оставляя глубокие борозды в мясном покрове его лица. Леон наносила удары с воплем, который переходил в истерический плач – не от горя, а от абсолютной, всепоглощающей ненависти. К нему, к себе, ко всему, что ее сломало. Сухарто молча наблюдала за происходящим, прислонившись к дверному проему, ее глаза были бездонными колодцами понимания. Когда Леон, полностью залитая кровью и слезами, медленно вернулась к ней, спотыкаясь, ее взгляд был диким и пустым одновременно.

– Он что… – Сухарто хотела было продолжить, но, оценивая все произошедшее гнев: Леон, ее изорванные руки, разгромленное тело графа, она лишь нахмурилась, проглатывая слова. Она все и так поняла. – Пойдем отсюда.

Сухарто старалась сделать свой бас до невозможности мягким, чтобы не давить на Леон, не сломать ее еще больше. В какой момент она превратилась в телохранителя, сдувающего с принцесс пылинки? Принцесс… Сухарто опустила взгляд на свою напарницу, все еще облаченную в графское платье, теперь уже переливающееся не только блеском шелка, но и алыми пятнами чужой крови. Всю жизнь смеяться над нелепыми нарядами аристократов, чтобы сейчас вдруг ощутить к этому измазанному, но по-прежнему величественному платью странное, болезненное восхищение.

Сухарто осторожно взяла Леон за руку, ощущая пульсацию ее дрожащих пальцев, и повела ее тем же путем, каким она шла сюда, но теперь этот путь был другим, отмеченным смертью и возмездием. Чтобы вложиться во время, отведенное Этьенн, раньше ей приходилось идти на хитрости и даже трудности – переплывать озера, карабкаться по гористой местности, сложной для прохождения. Время еще оставалось, и теперь, глядя на измотанную, опустошенную, но освобожденную Леон, Сухарто принимала другое решение. В некоторых моментах она намеренно сворачивала с прямого пути, выбирая более спокойные, безопасные, пусть и занимающие больше времени дороги. Не для скорости, а для передышки. Для того, чтобы дать Леон хоть немного пространства, чтобы прийти в себя, собрать осколки. Она вела ее прочь не только от места преступления, но и от ее старой жизни, к чему-то новому, неизвестному, но, возможно, общему для них двоих. Каждый шаг был шагом не в будущее, а в попытку найти настоящее.

Над Океанией стояла глубокая ночь, и ее холодный ночной воздух кусал кожу, когда Сухарто вернула Леон домой. Лодка мягко коснулась причала, и в тот же миг, едва Сухарто успела привязать ее, позади послышался торопливый топот. Прежде чем они смогли что-либо осознать, две руки обхватили их обеих в крепких объятиях, полных отчаянного облегчения.

– Вы живы! – Изекилл смеялся, и его смех был таким громким, таким искренним, что на мгновение заглушил нарастающую тревогу, принесенную ветром с моря. – Я так рад видеть вас! – Но внезапно его взгляд заметался по Леон, остановившись на ее неестественной, почти мертвой грации, что будто приросла к ней за время их отсутствия. В его глазах мелькнуло сомнение, а затем вопрос: – Леон, это...?

– Долгая история, – Леон метнула короткий взгляд на Сухарто, прежде чем похлопать Изекилла по плечу, пытаясь изобразить беззаботность, которая ее предавала. – Расскажу как-нибудь… когда-нибудь, если…

– Обязательно, при первой же возможности, – Изекилл отстранился, его лицо стало серьезным, и он повернулся к Сухарто. – Нам дышит в спину не просто время, а нечто гораздо хуже. От Этьенн не было вестей вот уже два дня, и я боюсь худшего.

– Как Лилит? – Сухарто перебила его, словно пытаясь отсрочить неизбежные дурные вести.

– Она… – Изекилл потер брови, будто каждое слово было непосильной тяжестью. – В порядке, это самое главное. Если бы не Этьенн…

– Лилит жива?! – Эти слова стали глотком ледяного воздуха в ее легкие. Лилит жива? Этого не могло быть, не после того, что она видела. Не после того, как мир вокруг нее рассыпался на части. Леон, чуть ли не трясясь от удивления, схватилась за Изекилла руками, словно утопающий за спасительную соломинку. – Она в порядке?! Как это возможно, она же на моих глазах…

– Леон… – Изекилл вздохнул, отводя взгляд, прекрасно помня ее увечья. В его голосе звучала непереносимая горечь. – Все немного сложнее, но я клянусь, что с ней все будет в порядке.

– Нам нужно вернуться в Логово, прежде чем нас увидят здесь, – Леон все еще испытывала дикий дискомфорт от платья, каждая шелковая складка которого казалась чужой кожей. Она тяжело поднимала ткань, чтобы скорее добраться до дома, где от него можно было спокойно избавиться. Но заметив, что за ней никто не следует, она обернулась, взирая на них с нетерпеливым вопросом. – Вы чего?

– Леон. – Голос Сухарто, обычно крепкий, надломился, вынимая из себя самое глубокое сожаление, на которое она была способна. – Боюсь, что Логова больше нет. Вообще.

– Что? Нет. – Улыбка Леон, та натянутая маска, которую она носила, мгновенно треснула, но она продолжала отчаянно цепляться за нее. Она неловко, почти истерически улыбнулась, отрицая сказанные Сухарто слова. Нет, Сухарто просто имела в виду, что были большие потери, так ведь? Утраты, но не… не все?

– Катарина сожгла Логово. Полностью, – Изекилл произнес эти слова не как шепот, а как приговор, высеченный на ее сердце раскаленным железом. В ушах зазвенело.

Улыбка с лица Леон сползла на нет, унося с собой последние крупицы хрупкого равновесия. Она мигом ринулась с причала прочь, проносясь по темным улицам, не чувствуя боли от острых камней, кромсающих тонкую подошву чужого платья. Сердце стучало как сумасшедшее, каждый удар отдавался болью в висках. Она бежала к своему Логову, тому, что жило в ее памяти – теплому, безопасному, пахнущему дымом камина и надеждой. К месту, где она нашла пристанище, друзей, в конце концов, семью. Сбивая ноги в кровь, она домчалась до родных ворот, отказываясь верить в увиденное, но реальность была безжалостной. Вместо привычных контуров, вместо призывно горящих окон, ее встретил черный, изувеченный скелет. Остовы стен, как обугленные ребра гигантского зверя, смотрели в безразличное ночное небо.

Она вошла на территорию, от которой теперь мало что осталось, каждый шаг поднимая клубы горькой сажи. Она толкнула дверь, когда-то теплую, пахнущую дубом и травянистостью, но теперь лишь пачкая ладонь в слое липкой копоти. Ее шелковистый шлейф волочился по слою черного пепла, размазывая грязь. Она оказалась посреди пепелища. Воспоминания не просто всплывали; они захлестывали ее, призраки смеха, голосов, уютного тепла очага… Все это кричало в обгоревших пустотах, превращенное в пепел и боль. Леон закрыла лицо трясущейся рукой. Сзади послышались осторожные шаги.

– Это неправда, верно? Просто… неудачная шутка? – Леон подняла голову, и ее глаза были пусты, а губы искривились в уродливой, ломаной улыбке. Смех превратился в хриплый, надрывный вой, вырывающийся из самой глубины ее души. – Я… я больше не могу. Не могу больше ничего терять!

Леон стерла слезы кулаком, но новые тут же текли по щекам, размывая и без того туманную реальность. Голова кружилась, легкие горели от несвежего воздуха и подступающей истерики. Она чувствовала, как ее рассудок опасно покачивается на краю пропасти. Она повернулась к Сухарто и Изекиллу. В ее глазах, сейчас пустых и остекленевших, застыл один, всепоглощающий вопрос, от которого не было спасения: что теперь? Не «куда идти», не «что делать», а именно «что теперь», как будто мир закончился, а она еще дышала. Каждая клеточка ее тела билась в нервной дрожи, чувствуя приближение конца. На глазах стояла пелена, все пошло коту под хвост, и она ничего не могла с этим сделать.

– Нам все еще нужно закончить начатое, – Голос Изекилла звучал глухо, как эхо в склепе. В нем не было ни капли утешения, лишь ледяная, неумолимая решимость. – Иначе не видать нам покоя. Ни здесь, ни там, за чертой. Он поправил очки на переносице, его взгляд, обычно сосредоточенный, сейчас казался неестественно отстраненным, словно он уже видел конец, и этот конец не сулил ничего хорошего. – Пойдемте за мной.

Изекилл развернулся, убираясь прочь с пепелища, увлекая за собой двух девушек с решительностью человека, ведущего на эшафот, а не в укрытие. Он вел их по малолюдным улочкам, останавливаясь у неприметного, но до абсурда стерильного здания из белого кирпича, что сиротливо жалось среди жилых домов Нижних палат. Воздух внутри был тяжелым от едкого запаха дезинфекции и приторной сладости лекарств, от которых воротило.

Взгляды Гвардейцев, снующих по коридорам, словно призраки в белоснежных халатах, тут же пригвоздили Леон. Ее окровавленное, чужое платье на фоне этой кричащей чистоты выглядело как диссонанс, как нечто гротескное и опасное. Высокий мужчина с холодным спокойствием подошел к Изекиллу, его взгляд скользнул по Леон, оценивая ее неестественную бледность и застывшую на лице маску ужаса.

– Вам нужна помощь? Или… скорее санитарная обработка? – Голос мужчины, одного из гвардейцев, был лишен теплоты, но пропитан отточенной эффективностью.

Изекилл, чье лицо было напряжено до предела, лишь устало покачал головой. – Прошу, Акуан, позаботьтесь о ней. Ей уже хватило. – Его голос звучал глуше, чем обычно.

Сухарто, скрестив руки на груди, почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. – Это Гвардейцы? – прошептала она, провожая взглядом Леон, которую уже уводили в сторону. – Я и не знала, что они опустились до такой… коллаборации.

Изекилл криво усмехнулся, в его глазах блеснул стальной блеск. – Корона всегда работает с Гвардией Бермуд. Пока им это выгодно. Это сделка с дьяволом, Сухарто, но Этьенн здесь, кажется, одна из главных чертей.

Они шли по лабиринту коридоров, безмолвных и одинаковых, каждый из которых вел в свою маленькую преисподнюю. За каждой дверью слышалось то еле слышное стенание, то натужное дыхание, то лишь оглушающая тишина, от которой стыла кровь. Изекилл остановился у одной из дверей, его рука поколебалась на ручке, прежде чем он резко толкнул ее.

Внутри, на одинокой койке, лежала… форма. Не человек, а лишь смутный контур, полностью поглощенный белыми бинтами, подключенный к бесчисленным мерцающим мониторам и шлангам, что напоминали щупальца, вытягивающие жизнь из останков. Лилит.

– Она в коме, пока что, – Изекилл коснулся края постели, его пальцы дрожали едва заметно. – Но она будет жить. Мы сделаем все, чтобы она выжила.

Сухарто сделала шаг ближе, и волны холода прокатились по ее коже от увиденного. Волны не просто от ужаса, но от отчетливого, леденящего понимания, что это могла быть она. – Насколько… насколько все плохо? – прошептала она, ее голос сломался. – Изекилл, скажи правду.

– Правда? – Изекилл закрыл глаза на мгновение, словно отталкивая видение. – Левая рука по плечо… отсутствует. Правая кисть… тоже. Обе ноги… выше колен, ампутированы. И… оба глаза выколоты. Он говорил это сдавленным голосом, каждым словом нанося удар не только им, но и себе. – Потери кошмарные. Но она дышит. Она будет жить. С остальным… мы разберемся. Или научимся жить с тем, что осталось.

Они сидели в гнетущей тишине, нарушаемой лишь писком аппаратуры, когда дверь бесшумно открылась, и на пороге появилась Леон. Она сменила графское платье на более привычную, но такую же блеклую, как ее душа, одежду. Глаза, теперь лишенные прежнего огня, скользили по белому бинтовому кокону на кровати, затем по обрубкам, едва скрытым тканью. Ужас, чистый и неразбавленный, исказил ее лицо.

– О боже… – выдохнула Леон, и этот звук был чистой, неразбавленной болью. Она рухнула на колени у кровати, хватаясь за край, будто за последнюю опору, ее тело содрогалось. – Прости меня, Лит. Если бы я не потеряла самообладание тогда… я бы… – Ее слова оборвались хрипом, полным отчаяния и самобичевания.

Изекилл положил руку ей на плечо, его хватка была твердой, почти приказной. – Не время для этого, Леон. Не здесь. Главное, что сейчас она еще в безопасности. Нам пора. Этьенн, вероятно, уже на последнем издыхании. И если мы промедлим, наша участь будет еще хуже.

Изекилл вывел Леон из палаты, но его взгляд задержался на Сухарто. Та стояла неподвижно, словно окаменев, у постели Лилит, ее лицо было печатью мрачной решимости, смешанной с глубокой горечью. В ее глазах читалась безмолвная клятва отомстить, или, быть может, осознание собственной уязвимости, своего места на волоске от такой же участи. Время было на исходе, не только для Этьенн, но и для них всех. Без единого слова, с тяжестью невысказанного груза на плечах, Сухарто развернулась и последовала за ними, ее шаги отдавались эхом в гнетущей тишине, предвещая лишь новые испытания и новую боль.

Дорога до самого сердца Катарины была не просто маршрутом, а выжженным намертво клеймом в сознании Леон. Казалось, даже если ослепнут ее глаза, то ноги, повинуясь лишь безумному, испепеляющему желанию, все равно приведут ее к ней. Не осталось больше ни трепета, ни парализующего ужаса перед ее всепоглощающей мощью. Не осталось ничего, кроме чистого, дистиллированного, леденящего нутро пламени ненависти. Даже без стратегического ума Лилит, без ее отточенного интеллекта или ее людей, Леон знала – нет, чувствовала каждой обожженной клеткой своего существа – сегодняшняя ночь станет последней. И неважно, для кого. Они шли умирать, но Катарина умрет первой.

В центре мрачного поселения, словно раковые метастазы, расползались редкие голоса, перемежаемые короткими, рваными криками, от которых стыла кровь. Чем ближе они подбирались, тем четче и отвратительнее становились звуки: донесся сухой, костлявый хруст – словно падение мешка и живого, ломающегося тела. Что-то тяжелое и темное кубарем скатилось по ступеням, с глухим стуком рухнув на землю.

Существо поднялось. Медленно, с противным, влажным шелестом, который напоминал звуки распадающегося под водой гниющего тела. Фигура, некогда человеческая, теперь была искажена до предела, превратившись в оживший кошмар, сошедший со страниц самых древних фолиантов о демонах. Вместо рук – две крючковатые когтистые лапы, будто вырванные у доисторической хищной птицы, с блестящими, как обсидиан, когтями. Со спины вздымались и расправлялись два крыла – сотканные из спрессованного мрака, антрацитового блеска и перьев, острых, как бритвы. Оно встало во весь рост, и Изекилл сдавленно выдохнул:

– Этьенн?! – Ученый с ужасом закрыл рот ладонью, его глаза расширились до предела, отражая жуткую фигуру. – Мы… мы не можем не помочь ей, после того, что она сделала для Лилит!

Леон мысленно выдохнула ядовитое «С какой стати?». Эта женщина была ее противником, кукловодом, врагом, державшим над ней дамоклов меч шантажа. Но паника Изекилла билась в воздухе, острая и заразительная. И, прежде чем разум успел протестовать, ее тело уже сорвалось с места. Она растворилась в тенях, как сгусток лунного мрака, скользнула под карнизами, мелькнула между бочками – и уже была рядом с окровавленной фигурой.

Этьенн хрипела. Звук вырывался из ее горла низким, животным, булькающим урчанием, будто внутри что-то не просто ломалось, а перемалывалось в кровавую кашу. Леон, хватая ее за плечо, почувствовала под пальцами не живое тепло крови, а что-то холодное и вязкое, как слизь из чудовищных глубин. Из рваных ран сочилась не алая, привычная влага, а густая, пульсирующая, ядовито-пурпурная жижа, слабо мерцающая в темноте, словно отвратительное северное сияние.

– Нет… не трогай… – Голос Этьенн был неузнаваем. Ничего не осталось от шелковистого, ласкающего тембра. Теперь это был низкий, грубый, разбитый бас, полный отчаяния и предсмертного стона. – Нельзя…

Леон проигнорировала. Ее пальцы вцепились в чужое плечо, пытаясь поднять. В этот миг слева, от лестницы, раздались шаги. Неспешные. Мерные. Знакомые до дрожи в коленях, до судорог в замерзших венах. Леон резко подняла голову, и ее глаза, полные дикой решимости, встретились с ней. На ступенях, в обрамлении своих псов-наемников, с застывшей, хищной улыбкой стояла Катарина. Ее платье из рубинового шелка, струящееся, как застывший водопад лежало на ступенях, едва колыхаясь на прохладном ветру, подчеркивая ее надменную грацию. В ее взгляде не было страха, лишь безмятежное презрение, но напряженность тонкого тела выдавала раздражение, словно досадную помеху на пути.

– Опять вы… – Она цокнула языком, звук был сухим, резким и раздраженным, словно щелчок хлыста по воздуху. – Я думала, ты давно уже предпочла своим детским играм тихое гнездышко и семейный уют, Леонора.

Леон оскалилась, обнажая зубы, готовая разорвать глотку за эту насмешку. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, но это был не стыд, а яростный прилив ненависти, готовности разорвать ее мерзкую болтовню, продолжающую заталкивать ее лицо глубже в грязь. Этьенн хрипела под ее боком, немо уставившись на Катарину глазами, полными бессильной ярости, и едва слышно дергая оперением чудовищных крыльев.

– Ты знаешь, что это? – Катарина элегантно, будто небрежно, указала тонким, заостренным пальцем на истекающую пурпурной кровью Этьенн. В ее голосе сквозила сладостная жестокость. – Ты ведь знала, что она умеет примерять чужие обличья? Какое прекрасное, редкое умение… Но, увы, так бесполезно, пока она не может причинить никому вреда. Всего лишь трюк для представлений, не так ли?

Этьенн, вся залитая потоком чудовищной, ядовитой пурпурной крови, внезапно закатила голову и разразилась смехом. Хриплый, булькающий, смешанный с кровью, этот смех звучал как предсмертный стон безумца.

– Ты не сможешь убить меня! – Каждый звук давался ей мукой, разрывая глотку, но в словах звенела непоколебимая, почти безумная дерзость, вызов самой смерти. – Ты… ничтожество… пыль… у моих ног…

– Пора заканчивать этот балаган, – Катарина произнесла это мягко, почти ласково, будто речь шла о сборе урожая, а не о смерти. В ее глазах плясали холодные огоньки предвкушения. Несколько людей, ее безликих теней, вышли вперед, вынимая ножи из-за поясов. – Просто убейте их.

Катарина развернулась, ее силуэт растворился в тени дверного проема, и она исчезла внутри здания, словно хищница, уходящая в свое логово, оставив за собой лишь отголосок своего презрения. Наемники, как цепные псы, ринулись к Леон. Но прежде чем первый из них успел сделать шаг, из теней, словно призрак, выскочила Сухарто. Лицо одного из головорезов встретил сокрушающий, почти звериный удар в челюсть – хруст костей разнесся в ночной тишине, заглушив даже крики умирающей Этьенн. Наемник отшатнулся, его глаза закатились, и он инстинктивно схватился за раздробленную челюсть, но Сухарто не дала ему опомниться, с нечеловеческой силой толкнув вниз с лестницы. Тело кубарем покатилось по ступеням, словно мешок с камнями, завершая падение глухим, влажным ударом.

Леон, чьи инстинкты обострились до предела, немедленно оттолкнула Этьенн, передавая ее ошеломленному Изекиллу, словно горящую головешку. В тот же миг другой наемник, огромный, словно гора мяса и костей, набросился на нее, его когтистые пальцы впились в ее плечо, и он с легкостью повалил ее на землю. Огромное тело мужчины нависло над ней, заслоняя звезды, его дыхание спертым зловонием ударило в лицо. Это было слишком близко, слишком реально, напоминая собой картину пережитого ада, пробуждая древний, почти животный ужас. Взвыв от чистой, безумной ярости на свою собственную ранимость, Леон, словно обезумевшая фурия, рванулась вперед. Сокрушающий удар ее лба в переносицу наемника отозвался болезненным хрустом. Мужчина отпрянул, его хватка ослабла, и он отвалился в сторону, его глаза остекленели.

Леон, вытирая хлынувшую из носа кровь тыльной стороной ладони, горячую, липкую, но дарующую остроту ощущений, мгновенно оказалась сверху. Ее тело, словно хищная кошка, прижало наемника к земле. Ее пальцы, будто паучьи лапки, рыскали по его поясу, вынимая отточенный кинжал. И почти с хирургической точностью, с холодной, расчетливой жестокостью, она перерезала ему горло. Хлынувшая алая струя крови мгновенно омыла ее руки, лицо раскрасив ее безумным узором.

Сзади раздался стенающий, заглушенный крик, полный боли и ярости. Леон резко обернулась. Двое наемников Катарины держали Сухарто. Не прошло и секунды, прежде чем Леон, словно тень, слившаяся с мраком, подкралась к одному из них. Ее кинжал, все еще влажный от чужой крови, нанес колющий удар в поясницу. Наемник взвыл, его тело дернулось в агонии, а Леон с наслаждением почувствовала, как ее лицо окропляется новыми брызгами теплой, липкой крови. Сухарто, вырвавшись из ослабевшей хватки умирающего, с дикой силой ударила в лицо второго стражника. Тот обмяк, его глаза закатились, и он рухнул на землю, отпуская ее.

– Все нормально? – Сухарто подскочила к ней, ее взгляд мгновенно заметил расшибленный лоб и струйку крови, текущую из носа Леон. В ее голосе сквозила искренняя тревога.

– Да, – голос Леон прозвучал отрешенно, холодно, словно высеченный из камня. В нем не было и тени боли. – Где же твои постоянные подколки, а, Сухарто? Я окончательно разжалована с роли мелочовки?

Сухарто хотела было что-то ответить, ее губы уже открылись, но ее прервал пронзительный, свистящий звук пролетающей мимо пули, когда они уже входили внутрь здания. Пуля врезалась в каменный косяк, оставив щербину. Сухарто вмиг пригнулась, ее глаза, острые, хищные, осматривали, откуда летела пуля, пытаясь определить позицию стрелка.

– Плохо дело, – прошептала Сухарто, ее лицо было напряженным.

Леон попыталась вынырнуть из укрытия, ее глаза горели маниакальным огнем, но Сухарто схватила ее за руку, ее хватка была железной.

– Ты что, с ума сошла?! – Сухарто громогласно шептала, ее голос был полон отчаяния, держа Леон, которая рвалась вперед. – Она тебя подстрелит!

– Сухарто, – Леон села перед ней, смотря прямо в глаза, ее взгляд был настолько холодным и пронзительным, что казалось, он мог прожечь насквозь. – Ты помнишь, что я говорила тебе? Она должна умереть. Любой ценой. Даже если мы умрем в один день.

Сухарто открыла рот, чтобы вновь что-то ответить ей, ее глаза были полны мольбы и страха, но Леон быстро, словно змея, выскользнула из ее ослабевшей хватки. Она прошмыгнула дальше по коридору, мгновенно сливаясь с тенями, оставляя Сухарто в растерянности. Дом внутри пах гнилью, сыростью и чем-то еще, более едким и отвратительным, из-за чего у Леон непроизвольно кружилась голова, а желудок сводило спазмами. Но при этом здесь сохранялась такая удушающая, давящая тишина, что Леон чувствовала себя крайне неуютно, словно натянутая струна перед разрывом.

Вдруг послышался глухой стук и странное, зловещее шипение в одной из комнат, и до ноздрей Леон донесся отчетливый запах пороха. Инстинкт самосохранения, подхлестнутый безумной решимостью, мгновенно сработал. Леон внезапно развернулась, ее глаза расширились от внезапного осознания. Она рванулась прочь из дома, хватая за собой Сухарто, которая еле успела увернуться от пролетавшей мимо нее пули. Едва ли они покинули дом, едва их ноги коснулись внешней земли, как раздался оглушительный, чудовищный взрыв, вмиг превративший дом в руины, разбрасывая обломки и пыль на десятки метров. Леон, давясь пылью, которая забивалась в легкие и горло, встала с земли, ее тело болело от удара, но глаза горели диким, неукротимым огнем. Краем глаза, сквозь завесу пыли и обломков, она заметила отдаляющийся силуэт.

– Что?! – Леон прищурилась, ее глаза, полные дикой ярости, пронзали парящий в воздухе дым и оседающий песок, отчаянно пытаясь разглядеть сквозь завесу. – Она что… убегает?!

Вмиг подорвавшись, словно выпущенная стрела, Леон бросилась за удаляющейся фигурой, игнорируя боль в теле, игнорируя разрывающиеся легкие. Она неслась по полузабытым, истерзанным улочкам, по разбитым каменным дорожкам, каждая из которых, казалось, пыталась споткнуть ее, замедлить, но Леон была неудержима. Движимая одной лишь яростью, она оказалась на краю порта, где, словно призраки давно минувших эпох, собранные и готовые к отплытию, стояли последний, величественный галеон и еще два корабля поменьше.

Катарина прямо сейчас бежала, словно мерзкая крыса с тонущего корабля, бросая Леон в лицо самое отвратительное презрение. Взбешенная этим трусливым бегством, Леон рванулась за ней, не позволяя ей ступить больше ни шагу на свободу. Она, словно хищница, набросилась на Катарину, повалив ее на мокрую, скользкую каменную дорожку причала.

Катарина сопротивлялась с неожиданной для ее хрупкого вида силой, билась так, словно была монстром, заключенным в ветхом теле старушки. Ее морщинистые руки царапали, отталкивали. Но Леон не сдавалась, ее хватка была смертельной. Она держала Катарину за руки, пока в какой-то момент не сумела перебраться на ее шею, ее пальцы уже искали трахею. Морщинистые руки Катарины ползали по ней, пытаясь отпихнуть, лихорадочно путаясь, дергаясь, словно умирающие пауки.

Именно тогда, в этот короткий, смертельный миг, ее рука исчезла, а затем появилась вновь, взмывая перед ней в спонтанном, отчаянном махе. Леон вмиг ощутила внезапное, обжигающее тепло на лице, а затем острую, пронзительную боль и инстинктивно отпрянула. Этого было достаточно. Этой доли секунды хватило Катарине, чтобы, собрав последние силы, ударить ее в раненый бок. Боль пронзила Леон, швы разошлись, и она, словно тряпичная кукла, отлетела назад, ударившись о мокрый камень, давая Катарине возможность занять доминирующую позицию. Катарина поднялась, ее взгляд был холоден и безмятежен, в руке она держала окровавленный нож, с которого зловеще капала свежая кровь.

Леон, прижимая ладонь к раненому ножом лицу, отползала назад, чувствуя, как по щеке течет горячая струйка. Катарина шла на нее медленно, с угрожающим спокойствием, ее шаги были размеренными, как шаги палача. Она оказалась прямо перед Леон, ее взгляд был полон холодной, торжествующей жестокости. Вдруг сбоку, словно из ниоткуда, раздался свист рассекаемого воздуха, и что-то черное, мощное, подхватило ее, подняло в воздух, унося прочь от лезвия. Леон подняла голову вверх и увидела Этьенн – искаженную, изнемогающую от боли, все еще раненую, но с нечеловеческой силой несущую ее. Она была слишком слаба, чтобы поднять человека в воздух, ее изуродованные крылья трепетали от напряжения, поэтому в какой-то момент она обессиленно рухнула между зданиями, где к ним, задыхаясь, подбежал Изекилл.

– Что за черт?! – Леон билась в агонии, ее тело рвалось назад, к Катарине, к битве, которая еще не была закончена. Она не понимала, для чего была совершена эта чудовищная, бессмысленная мера спасения. – Где Сухарто?

Вдруг она резко обернулась, ее взгляд лихорадочно искал силуэт Катарины, все еще стоящий рядом с полузатопленным галеоном, который, казалось, ждал ее. В эту секунду в голове Леон пронеслась самая ужасная и чудовищная мысль, от которой кровь застыла в жилах. Но прежде, чем она успела произнести хоть слово, прежде чем ужас наполнил ее голос, когти Этьенн схватили ее и Изекилла, скручивая их вместе, а затем массивные крылья накрыли их, прижимая к себе. А потом…

Взрыв.

Это был не просто взрыв. Это был катаклизм. Взрыв, прогремевший с такой невероятной, первобытной силой, что, казалось, сдвигал тектонические плиты, разрывал ткань самого пространства. Он уничтожал все на своем пути, разрушая до мельчайших крупиц атома все в зоне действия. Их накрыло чудовищной взрывной волной, швырнуло, как щепки, в сторону. Обломки камней от разрушившегося неподалеку дома обрушились на них, похоронив под собой. Несколько секунд после этого царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим звуком гула в ушах и осыпающегося неподалеку песка, словно мир рассыпался в прах.

А следом повисла мертвая тишина. Такая глубокая, такая абсолютная, что казалось, вместе с Катариной умер весь мир. Этьенн, хрипя, с трудом раздвинула камни, упавшие на них, ее тело дрожало от боли и напряжения. Леон, еще не успев оправиться от контузии, еще не осознав до конца произошедшего, мгновенно ринулась на пристань, ее голос срывался в диком, безумном крике, который раздирал ей глотку. Она суматошно, лихорадочно искала Сухарто, до последнего, самого иррационального вздоха надеясь, что та не решила обменять свою жизнь на Леон. Надеясь, что она где-то здесь, целая и невредимая, и что безумная догадка, пронзившая ее, оказалась ложью.

Она упала на колени перед разрушенным портом. Теперь это была лишь дымящаяся, искореженная груда обломков, пропитанная запахом гари и смерти. Ее цель была выполнена, миссия завершена, Катарина мертва. Больше ничто не мешало ей жить, дышать, быть свободной. Но почему же тогда так тошно, так невыносимо пусто внутри? Леон склонилась над камнями, ее рука бездумно, агонизирующе ударяла по шершавой поверхности. Ни звука. Ни единого всхлипа. Ни стона. Только она и ее тихая, раздирающая агония.

Катарина мертва.