По ту сторону изгороди (Глава 4)

Лето. Я среди золотистой пшеницы держу веревку от своего красного воздушного змея и наблюдаю за его величественным полетом. Он — птица, такая же гордая и свободная, которая зависит разве что от ветра и совсем немного от меня. Как же хочется оказаться там, наверху, где голубое небо, прикрытое белоснежными облаками, окунает тебя в это море свободы и легкости, там, где нет рамок и ты движешься на пути к мечтам. Еще и золотые лучи солнца, проливающие свет на твой путь и согревающие на всем его протяжении, а тот самый ветер направляет и помогает тебе в движении. Его порывы такие спокойные, даже убаюкивающие.
Ветер относит моего змея в сторону, все дальше от дома, а я, не спеша, следую за ним. Путь кажется таким долгим и длинным, но мой взгляд все еще направлен строго на змея, он — моя путеводная звезда, да такая, что еще и Солнце переплюнет, я буду следовать за ней, пока или ветер не остановит ее движение или пока я не открою для себя что-то новое в этих местах.
Тут я начал замечать, что чем дальше я отхожу от дома, тем быстрее разматывается катушка от воздушного змея и тем выше он взмывает вверх, ускоряясь в движении и изображая более искусные пируэты в воздухе. Мои ноги из медленного вышагивания превратились в быстрое, немного обрывистое и неуверенное, перебирание ногами сквозь густые стволы пшеницы. Ветер, как и мое тело, пробивал эти прутья, пропуская меня вперед. Облака двигались вместе со мной, сопровождая моего змея в этом небольшом путешествии.
Все это продолжалось до тех пор, пока я неожиданно не столкнулся с весьма резким подъемом вверх, которого совершенно не ожидал увидеть и тем более ощутить в бескрайнем золотистом море. Потеряв ритм, я рухнул вперед, уронив катушку от змея. Она же начала раскручиваться еще сильнее, поднимая мою звезду все выше и выше, уводя его от моего взгляда.
Поднявшись на ноги, я увидел перед собой холм, на который мой змей уже почти забрался, утягивая за собой катушку. Мои брючные шорты с подтяжками и легкая рубашка не совсем подходили для подобных карабканий. Я оглянулся назад, в надежде разглядеть дом, но весь вид перекрывали золотые колья, колышущиеся на ветру.
Этот холм уже не был покрыт пшеницей, а лишь зеленеющей травой с небольшими и редкими кустами, за которые я хватался, чтобы вскарабкаться выше. У каких-то из них были колючие ветки, что от неожиданности я отпускал руку и скатывался немного вниз, выискивая более подходящие и безопасные пути на вершину. Бывали и совсем ненадежные кусты, корни которых совсем омертвели, что выдергивались вместе с захваченным мною кустарником, разбрасывая куски земли по сторонам. Взобравшись примерно на половину, я уже совсем не видел своего змея, как и катушку от него. Посмотрев назад, — чего, скорее всего, не стоило делать — я также не видел своего дома, лишь бескрайние поля пшеницы, да голубое небо с облаками, бегущими друг за другом на скорость. В горле начало першить, а колени стали немного подергиваться. Но возвращаться без змея мне совсем не хотелось, поэтому я продолжил свое восхождение.
Оказавшись же наверху, передо мной открылась ровная поляна, покрытая еще большим количеством и размеров кустов. Вдали виднелось нечто похожее на металлический забор в сетку, покрытый зелеными лианами, словно заброшенный.
Пробираясь через кустарники, я нашел на одном из них катушку от змея с оборванной веревкой — я на верном пути. Направление полета явно вело меня в сторону забора, который с каждым кустом становился все больше и больше для меня. Хотелось было убежать и не возвращаться в это место. Облака начали закрывать Солнце, а ветер задувал мне в спину, толкая вперед. Колени стали все изрезаны этими кустами, но цель уже была так близка.
Когда я подходил все ближе к забору, мне стали слышны детские голоса, поэтому мои движения становились все тише и тише, пока я совсем не оказался вплотную у забора. Подняв голову вверх, он заканчивался также высоко, как когда-то летал мой змей.
— Это моя диковина!
— Нет, моя! — кричали двое мальчишек посреди пустого песчаного поля напротив серого бетонного здания, перетягивая моего змея. — Я первый его нашел и взял, а ты прибежал вторым.
— Отпусти! — лысый мальчик с одним ухом резко потянул змея в свою сторону.
— Нет, ты отпусти! — такой же лысый мальчик, но уже с обоими ушами потянул змея в свою сторону.
Я наблюдал за перетягиванием змея, быстро и нервно оглядывая все вокруг, в паре метров от меня также были какие-то ребята в серых одеждах, похожие на мешки из под картошки, один и вовсе был рядом, но он совсем не замечал меня, что-то перебирал у себя в песке, сидя на коленках. Тут до меня, как гром, долетел звук разрывания ткани. Это был мой змей.
— Не трогайте его! — выкрикнул я, немного подавшись вперед, почти задевая забор.
В этот момент, ребенок, сидящий рядом, быстро обернулся в мою сторону и приложил указательный палец к губам, и также резко вернулся в обратное положение. Я рухнул назад, вглубь кустов и затаил дыхание.
Неужто он меня сразу заметил?
Мальчик без уха и его соперник отбросили разорванного змея и двинулись в сторону сидящего на коленях ребенка.
— Это от тебя был шум? — мальчик без уха присел на корточки, чтобы посмотреть в лицо предполагаемому нарушителю борьбы.
— Да, от меня. — мальчик на коленях даже не поднял лица, словно понимая, что его ждет.
Тут, второй мальчик, соперник того, что без уха, размахнулся ногой по сидячему так, что тот отлетел назад и перевернулся на живот. Без промедлений первый мальчишка встал и чуть ли не с прыжка придавил ногу лежащему ребенку. Второй также быстро подошел и начал пинать по бокам, потом и по животу, без уха начал подпинывать лежащее тело второй ногой. Начала подниматься пыль, а я в полном оцепенении, лишь прикрыл рот рукой, чтобы не издать лишнего звука, рвущегося из моей глотки. Как жуткий барабан, звучали эти глухие стуки по беззащитному телу. Остальные дети сидели, как ни в чем не бывало. Кто-то играл в салочки, кто-то строил небольшие горки из песка, кто-то собирал камни и перекидывал их через забор, все были чем-то заняты, но никто не смотрел за поднимающимся песком от столь подлых замахов ног.
Песок начал опускаться, а вой барабана совсем затих. Я снова начал видеть этих троих. Мальчик лежал и откашливался, одновременно пытаясь делать хоть и короткие, но глубокие вдохи. Те двое молча стояли над ним, держа руки в карманах. После чего просто утерли носы, пнули еще песка на тело лежащего и пошли обратно к остаткам змея.
Я было потянулся к забору одной рукой, а другой все также задерживал свой крик.
— Тише. Подожди. — сквозь кашель произнес лежащий мальчик и начал понемногу подползать ко мне, чтобы облокотиться о забор. Его голос был охрипшим от побоев и кашля, но все же казался высоким, по сравнению с теми двумя. — Кто ты такой? — мальчик уже сидел у забора и немного повернул голову в мою сторону. Глаза его отливали бледно-синим цветом, как недозревшая черника. Этот ребенок был почти что лысым, лишь легкая рыжесть проглядывала из головы и бровей, выдавая не столь давнее бритье.
— Я. Кевин. — подсев чуть ближе, моя рука потянулась к мальчишке, мне казалось, что все это сон.
— Не трогай. — совершенно тихо, но резко в голосе, а не движениях, он произнес эти слова, медленно протягивая ладонь под низ забора. — Приятно познакомиться, я 895. Откуда у тебя буквы? Ты сбежал из другого какого-то лагеря? — о чем он?
— Да нет. Я не из лагеря. Я из дома. Меня родители так назвали. — мальчик еще больше повернул голову в мою сторону.
— Какой ты волосатый. Можно потрогаю? — я опустил голову к пропущенной через забор ладони. — Вау, так необычно. Так чисто. Я уже и забыла, что это такое и что оно бывает на теле.
— Забыла? — я резко поднял голову и еще раз всмотрелся в его лицо.
— Тише-тише. Не шуми. — ладонь спряталась обратно за изгородь.
— Так ты девочка? —
я приблизился к забору еще ближе.
— Да, из-за этого у меня тут проблемы, как и у остальных девочек. — ее глаза указали мне на тех двоих, что уже разбирали моего змея на палки, выбирая более крепкие. — Они особенно жестоки к нам, даже руки марать не хотят, только ногами бьют, если провинимся.
— А как ты провинилась? — я уселся на свои изрезанные колени, пропуская пальцы через сетку забора, чтобы ухватиться за него и быть ближе к ней. — Нарушила покой мальчиков, которые нашли диковинку. Хотя и они нарушили правила. Диковинки запрещены здесь. — 895 уселась поудобнее и начала отряхивать свою одежду от пыли.
— Диковинки? Это же игрушка. — я бросил взгляда на останки змея, потом снова на 895.
— Диковинки — это все, что попадает к нам из-за изгороди. А про какие такие игрушки ты говоришь, я не понимаю. — говоря слово игрушки, она проговаривала его по слогам, словно разучивала совершенно новое слово. Мы ненадолго замолчали, а я снова нырнул в куст, пока мальчик, собирающий камни не прошел мимо нас. Его взгляд даже не упал на 895, а лишь машинально искал камни.
— Что с ним? — я проводил взглядом этого потерянного мальчика, снова опираясь руками на сетку забора. Ветки кустов, как и его листья, касались этих прутьев, даже немного выходили за их пределы, оказываясь на той стороне.
— Это 900. Его наказали уборкой на площадке, потому что кидался кашей в столовой. Сколько зерен было потрачено на приготовление разбросанной каши, столько часов и убираешься. Мы уже сбились со счета. Хотя раньше за такое просто ухо отрезали. Даже не знаю, что хуже. — 895 подобрала маленький камешек, лежавший возле нее и начала медленно растирать его своими маленькими пальцами. Я лишь сглотнул ту боль в горле, что навернулась еще с самого моего пребывания возле этого забора.
— А что это за здание? — моя рука невольно коснулась ее спины, чтобы отвлечь ее от камушка.
— Не трогай. — 895 немного дернулась от меня. — Это наш дом, там нам постелено, хоть и холодно. Но жаловаться нельзя. Накажут.
Не успев произнести и звука, я рухнул на землю от резкого стука в колокол, он мне что-то напоминал, но я никак не мог понять, что это. 895 даже не шелохнулась, явно привыкшая к этому звуку.
— Тебе нужно уйти. В свой дом. И никогда сюда не возвращаться. — девочка начала подниматься, придерживаясь за изгородь между нами и двигаться в сторону входа в это серое здание понемногу прихрамывая. Мальчишки, которые издевались над моим змеем, быстро побежали к его останкам и начали собирать их, чтобы выкинуть через забор, случайно оставив небольшой лоскут красной ткани. Пока колокол продолжал стучать, дети носились из угла в угол: кто-то разбивал построенные ранее башенки из песка, мальчик, собирающий камни, хватался за голову и бегал по всей территории, нервно высматривая, ранее не замеченные камни, кто-то просто бежал от другого края ближе к входу здания. Только моя новая знакомая шла невозмутимо и спокойно, отряхивая свою одежду от оставшегося песка.
В один момент, совершенно для меня неожиданный, стук колокольни закончился. Дети выстроились в две шеренги напротив входа в здание. Такое монолитное серое здание с железными прутьями вместо окон и стальными дверьми. Только небольшая башенка, выстроенная из серых кирпичей, на которой и был тот самый колокол, отличал все сооружение от какой-то тюрьмы.
В это мгновение тишины, но жуткого напряжения. Раздался скрип металлической двери, напротив которой и стояли все дети. Мне казалось, что этот шум разрежет мои перепонки, даже руки не спасали меня от опасности остаться без слуха. В дверях не виднелось света, лишь плотная тьма накрывала вход, словно это была еще одна дверь. Дети стали еще напряженнее, выровнялись, затаили дыхание. Ветер начал затихать, как и я. Солнце было в зените. Дверь все еще продолжала скрипеть, да так, словно то самое Солнце скоро рухнет прямо на нас от такого трясучего звука. Вдруг начали виднеться руки ее открывающие. Они были в плотно прорезиненных перчатках, словно хирургических. За ними же последовала овальная голова с густой черной шевелюрой, а затем и высокое тощее тело в лохмотьях. Несколько из детей невольно встрепенулись от этого вида. Я же попятился назад, вглубь кустарников.Этот мужчина, выходя из здания, начал поднимать голову вверх, вместо его лица на нем была маска изображающая человеческое, только металлического цвета и без характерных складок, морщин — оно было идеально гладким.
Маск, — так я его прозвал —, начал двигаться вперед, к детям, сложив руки у себя за спиной. Громкие шаги убивали остатки шума ветра, а дети замерли, словно на них взглянула сама Горгона. Маск остановился перед этой армией детишек.
— 890, 891, 894, 895, 898, 900, 901, 903, 904, 905, 908…. — счет продолжался до 920 с некоторыми пропусками, а дети, заслышав свой номер, громко повторяли его вслух. — Перекличка закончилась, все на месте. — Маск начал прохаживаться вдоль строя, пока не наступил на оставленный лоскут красной ткани. Он остановился и поднял его с песчаного пола. — Откуда это здесь? — дети начали переглядываться друга на друга. — Я еще раз спрашиваю. Откуда это здесь? — Маск махнул рукой и в полусогнутом виде, чтобы оказаться на уровне лиц детей, начал пристально осматривать их. Такая игра в гляделки одновременно со всей оравой продолжалась до тех пор, пока один из детей не начал пускать слезы и громко рассказывать произошедшую историю со змеем, указав на тех двоих мальчишек, которые его и разорвали. — 890, 901. За мной! — Маск взял их за плечи и повел обратно в здание, закрыв за собой металлические двери. Когда скрип дверей закончился, дети разбежались по разным углам территории и принялись снова заниматься своими делами.
895 осталась стоять на месте, взирая на башню с колоколом. Через несколько минут он начал снова отстукивать, только совершенно другую мелодию, более медленную, растянутую. Дети не отрывались от своих дел, нежели когда колокол бил резко и быстро. Вдруг паузы между ударами начали заполняться детским криком. С каждым ударом их крики понемногу начали выравниваться с грохотом колокола, превращая все это в одну страшную мелодию. Дети все также занимались своими делами и лишь 895 стояла на месте, закрыв ладонью рот. Я начал потихоньку вставать и уходить короткими, но семенящими шагами, понемногу оглядываясь назад и видя спину 895.
Отдалившись от забора, я ускорился и начал бежать сквозь кусты под этот раздирающий душу набат. Иногда спотыкаясь, перекатываясь через кустарники, царапая руки, я бежал, бежал, что есть мочи, ветер дул в лицо, от него наворачивались слезы, — а может и не от него. Я снова оглянулся назад и понял, что уже совсем не вижу 895 сквозь кусты, как вдруг, земля подо мной провалилась и я полетел кубарем с этого чертового холма, собирая те мелкие кусты, которые помогали мне вскарабкаться на него. Хоть было и больно от всех этих скатов, но я лишь хотел, как можно быстрее сбежать оттуда. Звук колокола совсем затих, когда я оказался у подножья холма. Меня замучила одышка, а ноги с руками стали совсем ватными от бега и множественных ушибов. Но встав, я продолжил бежать через переливающуюся пшеницу в сторону дома, изредка оглядываясь на этот холм.
Пока я добежал до дома, на улице уже стемнело. Родители уехали в город по работе на несколько дней, поэтому у меня было время замести следы с помощью стирки и штопанья одежды, да обработки полученных ссадин. Пока я занимался ручной стиркой в тазике, слезы наворачивались и падали в эту мыльную воду. Руки же, покрытые царапинами, щипало от брызгающих каплей из тазика.
Мне даже и придуматься такое не могло, весь этот день точно не сон. Но откуда же в наших краях такое место, кто этот человек и что это за дети, почему родители или учителя никогда не рассказывали о таких местах. А как там 895?
Продолжая натирать рубашку мылом и шоркать ее о ребристую доску, я вдруг услышал очень похожий звон, такой же, как был на холме, когда дети выстраивались напротив того здания, только он звучал очень и очень тихо, как будто у меня в голове. Я подошел к окну, смотрящему в сторону того холма, как раз оно и было возле меня, чтобы открыть его. Тут же звук стал на самую малость отчетливее. Точно, тот самый колокол. В этот момент я понял, что слышал этот звук всю свою жизнь, сколько себя помню, по несколько раз на дню, оттого он и показался мне знакомым. Я попятился назад и полетел вниз спиной, прямо в тазик, где только что стирал одежду.
Черное небо, как пучина, немного освещенная тусклым издыханием луны, несло по себе чернеющие облака под этот гул колокола. Мои пальцы состарились, пока этот гул совсем не закончился и я начал вставать из своего железного тазика. Оставив все на своем месте, я медленно поднялся в свою комнату, взял голубой паровозик и начал катать по своей кровати, на которую я и уселся. Глаза начали понемногу закрываться и без того темная комната начала совсем чернеть, пока все предметы в ней не стали совершенно не различимы. Но вдруг мои глаза снова прозрели после резкого захвата моей шеи и затыканием моего рта руками, одетыми в толстые прорезиненные перчатки.