Книга первая: КАМЕРТОН (Глава 1)

Вспышка. Не световая, а смысловая. Словно в голове на долю секунды включили и выключили чужое сознание.

Лев Корвин замер, прижав пальцы к вискам. В ушах стоял высокий, стихающий звон. Перед глазами плясали остаточные образы: отражение лампы дневного света в тёмном окне, трещина на потолке в форме полумесяца, зелёный огонёк на панели прибора. Он знал этот момент. Он уже проживал его. Не просто похожий — идентичный.

— Опять? — тихо спросил аспирант Саша, не отрываясь от монитора.

— Опять, — Лев выдохнул, опускаясь в кресло. — Семьдесят третий случай за месяц. Длительность — две-три секунды. Субъективное ощущение — полное повторение отрезка времени. Как будто плёнку отмотали назад и прокрутили заново.

— Данные ничего не показывают, Лев Сергеевич. ЭЭГ в норме, никаких всплесков. Только небольшой выброс норадреналина. Обычная реакция на стресс.

— Это не стресс. Это эхо. — Лев подошёл к окну. За ним лежал ночной город, усыпанный огнями. Его лаборатория ютилась на последнем этаже старого университетского корпуса. Исследование «призрачных воспоминаний» — дежавю — не пользовалось особым спросом. Спонсоры ждали прорывов в нейроинтерфейсах, а не в расшифровке сбоев собственного мозга.

Но Лев был уверен: дежавю — не сбой. Это симптом. Как зуд в ампутированной конечности. Ощущение от отсутствующей части реальности.

На мониторе Саши карта города была испещрена красными точками. Это были места, где люди чаще всего сообщали о сильных, навязчивых дежавю. Большинство — перекрёстки, подземные переходы, мосты. И один мощный, устойчивый кластер.

Проспект Строителей.

Широкая, прямая, как стрела, магистраль, застроенная громадами сталинского ампира. Дорога в никуда, упирающаяся в промзону. Место-призрак. Лев ни разу там не был. Но на карте оно горело, как язва.

— Завтра едем туда, — сказал Лев, тыча пальцем в экран. — Берём портативные энцефалографы. Будем ловить это «эхо» в месте его источника.

Саша неохотно кивнул. Он боялся этой точки на карте. Боялся иррационально, как ребёнок боится тёмного шкафа.

А Лев смотрел в окно и ловил себя на мысли, что ждёт этой поездки. Как будто его туда кто-то звал.

Глава 1. Дождь

Дождь начался ровно в тот момент, когда их старенький университетский автомобиль свернул с оживлённой кольцевой дороги на Проспект Строителей.

Он обрушился внезапно, тяжёлый, густой, стекающий по лобовому стеклу свинцовыми потоками. Саша включил «дворники», но они только размазывали воду, превращая мир за стеклом в акварельный блеклый кошмар.

— Вот и он, — пробормотал Лев.

Проспект открылся перед ними во всём своём угрюмом величии. Шесть полос пустого асфальта, уходящие в серую пелену дождя и тумана. По обе стороны — колоссы. Дома-крепости с гигантскими колоннами, арками, скульптурами рабочих и колхозниц на карнизах. Окна, в большинстве своём тёмные, смотрели на дорогу пустыми глазницами. Здесь должно было быть сердце нового города, но что-то пошло не так. Строительство забуксовало, потом заглохло, оставив после себя эту странную, незавершённую монументальность.

— Жутковатое место, — сказал Саша, снижая скорость. — Как декорации к фильму про апокалипсис.

Лев не ответил. Он чувствовал. Давление. Тишину, которая была громче любого шума. И то самое дежавю — но не вспышкой, а тлеющим, постоянным фоном. Он знал этот треск дождя по коже автомобиля. Знавал запах сырой штукатурки и старого камня, пробивавшийся сквозь щели.

— Останавливайся здесь.

Они припарковались у тротуара, под сенью гигантской бронзовой фигуры женщины с факелом. Факел, конечно, не горел.

Вышли из машины. Дождь хлестал по лицу. Воздух был холодным и плотным.

— Ничего необычного, — сказал Саша, оглядываясь. — Просто пустынная улица. Датчики молчат.

— Подожди, — Лев закрыл глаза, пытаясь уловить то самое чувство. Эхо. Оно было здесь. В самом пространстве. В геометрии. Прямая, как линия судьбы, улица. Симметричные громады. Всё это создавало ощущение ловушки, тоннеля, из которого нет боковых выходов.

Он открыл глаза и увидел её.

В дальнем конце проспекта, едва различимая в пелене дождя, стояла человеческая фигура. Высокая, худая, в длинном тёмном пальто. Лица не было видно. Но Лев понял — фигура смотрела прямо на них.

— Ты видишь? — тихо спросил он.

— Кого? — Саша всмотрелся. — Там никого нет.

В этот момент фигура повернулась и медленно пошла прочь, растворяясь в тумане.

— Пошли за ней! — Лев рванулся с места.

— Лев Сергеевич, подождите! Дождь!

Но Лев уже бежал по мокрому асфальту, сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, зачем бежал. Инстинкт. Жажда. Чувство, что эта фигура держит ответ. Ключ.

Он бежал минуту, две. Фигура то появлялась вдали, то исчезала. Дождь усиливался. Лев оглянулся — машины и Саши не было видно. Он сбавил шаг, вдруг осознав, как далеко забежал. Туман сгущался. Здания по бокам стали казаться ещё выше, ещё ближе, нависая, как скалы.

Он повернул, чтобы вернуться. И замер.

Перекрёсток, на котором он только что был, исчез. На его месте была сплошная стена здания, гладкая, без окон и дверей. Он побежал в другую сторону, к следующему переулку. Там тоже была стена. И в следующем.

Лев остановился, пытаясь перевести дух. Холодный пот смешивался с дождевой водой. Он был на бесконечной прямой, зажатой между двумя рядами небоскрёбов. Впереди — туман. Сзади — туман. По бокам — глухие стены.

Он достал телефон. Нет сети. Совсем. Даже экстренный вызов.

Он крикнул: «Саша!» Его голос был поглощён мокрым воздухом, не дав эха.

Тогда он посмотрел вперёд, туда, где исчезла фигура. И понял, что ему не остаётся ничего другого, кроме как идти вперёд.

Так началось его заточение.

Глава 2. Правила

Первые часы были паникой. Лев метался, стучал кулаками по стенам, искал хоть какую-то щель, дверь, канализационный люк. Всё было наглухо запечатано. Даже стёкла в редких освещённых окнах (их было два на всё здание) не поддавались, будто литые из непрозрачного пластика.

Он обнаружил ресурсы. На всём Проспекте работал только один уличный автомат с едой — старинный, ржавый, с надписью «Кофе. Бутерброды». Принял монету, выплюнул консервную банку с безвкусной тёплой кашей и жестяную кружку с жидкостью, отдалённо напоминающей кофе. Автомат пополнялся сам, раз в сутки. Еды хватало, чтобы не умереть с голоду, но не больше.

Фонари зажигались с закатом и гасли с рассветом. Их свет был жёлтым, неестественным, не отбрасывающим теней. Ночью на Проспекте было тихо настолько, что Лев слышал биение собственного сердца и шум крови в ушах.

На третий день он встретил первого.

Это был старик. Сидел на скамейке у одного из зданий, кутаясь в потрёпанное пальто. Лицо изрезано морщинами, глаза мутные. Но когда он поднял голову и посмотрел на Льва, тот вздрогнул. В этих глазах было что-то знакомое до боли.

— Ты новый? — хрипло спросил старик.

— Я… я заблудился. Где мы? Как отсюда выйти?

Старик слабо улыбнулся, обнажив жёлтые зубы.

— Выхода нет. Ты на Проспекте. Он берёт и не отпускает.

— Кто берёт? Что это за место?

— Это мы. Все мы. — Старик махнул рукой, указывая на пустую улицу. — Ты ищешь Ключ?

— Какой ключ?

— Все ищут Ключ. — Старик снова уставился в пространство перед собой. — Я искал. Теперь просто жду.

Лев оставил его. Следующую встречу он пережил хуже.

Из подворотны на него выскочил мальчик лет восьми, в разорванной куртке, с лицом, испачканным в грязи и слезах.

— Папа? — всхлипнул мальчик. — Ты мой папа?

Лев отшатнулся. В глазах ребёнка он узнал себя. Себя в детстве. Ту же родинку над бровью, тот же разрез глаз.

— Нет… Я не…

— Я боюсь! — закричал мальчик. — Здесь темно и никто не приходит! Я хочу домой!

Он бросился к Льву, обхватив его за ноги. Лев стоял, окаменев. Прикосновение было реальным. Холодным, дрожащим.

— Как тебя зовут? — тихо спросил он.

— Лёва.

Лев закрыл глаза. Мир плыл.

Он встретил и других. Худого, нервного мужчину в малярном комбинезоне, с кистями за поясом — Льва-Художника, который бросил институт и пытался поймать «душу города» на холст. Встретил упитанного, циничного человека в дешёвом костюме — Льва-Клерка, который считал всю жизнь ошибкой и теперь сидел на ступеньках, тупо глядя в пустоту. Встретил и себя-Учёного — того, которым он был сейчас, но с дикими глазами и бормочущего под нос формулы пространственно-временных аномалий.

Они все были им. Версиями. Вариантами. Застрявшими в моменте своего главного жизненного провала, разочарования, тупика.

Они избегали друг друга. Иногда ссорились из-за еды из автомата. Иногда просто сидели поодаль, не в силах вынести присутствие своего же отражения, искажённого неверным выбором.

Лев-Учёный (наш) стал наблюдателем. Он понял первые правила Проспекта:

Это пространство питается их внутренним состоянием. Когда кто-то впадал в отчаяние, фонари начинали мерцать. Когда вспыхивала ссора, начинался дождь. Надежда, как редкий гость, приносила с собой слабый, но тёплый свет в одном из окон.

Время текло, но не линейно. Иногда час тянулся вечность, иногда день пролетал за минуту. Засыпая в одном месте, можно было проснуться в другом.

Они не могли причинить друг другу смертельный вред. Раны затягивались за несколько часов. Они не старели. Они были в ловушке не только пространства, но и момента.

И все они искали Ключ. Мифический предмет или знание, которое должно было открыть дверь.

Лев понял, что Ключ — это метафора. Но для чего? Ответа не было.

Глава 3. Картограф

Лев начал вести дневник. На оборотах старых плакатов, валявшихся в урнах, он карандашом рисовал карту Проспекта. Это была безнадёжная задача. Геометрия менялась. Здания порой сдвигались, менялись местами. Однажды утром он обнаружил на месте знакомой статуи сухой фонтан. Но кое-какие закономерности он выявил.

Проспект реагировал не просто на эмоции, а на их конфликт. Когда Лев-Художник пытался нацарапать на стене пейзаж, а Лев-Клерк насмешливо говорил, что это «никчемная мазня», в этом месте возникала трещина в асфальте. Когда Лев-Ребёнок плакал, а Лев-Старик пытался его утешить, но сам был полон безнадёжности, в небе начинали клубиться особенно густые, чёрные тучи.

Ловушка питалась их разобщённостью. Их внутренней гражданской войной.

Однажды Лев-Учёный подошёл к Льву-Художнику. Тот сидел, рисуя углём на тротуаре.

— Что рисуешь? — спросил Лев.

— Выход, — буркнул Художник, не глядя. — Или вход. Не знаю. Я видел его когда-то. В детстве. Снился. Арку, залитую светом. Потом забыл. Теперь пытаюсь вспомнить.

Лев посмотрел на рисунок. Хаотичные линии, пятна. Ничего узнаваемого.

— Почему бросил институт? — спросил Лев.

Художник резко поднял голову. Его глаза горели.

— Потому что там хотели, чтобы я разбирал на части. Анализировал. Препарировал. А я хотел видеть целое. Чувствовать. Они называли это ненаучным. Слабостью. — Он ткнул углём в рисунок. — Вот она, моя слабость. Застряла здесь со мной.

— Это не слабость, — неожиданно для себя сказал Лев. — Это другой способ познания. Я тоже искал целое. В эхе дежавю. В призраках времени. Возможно, мы искали одно и то же. Просто разными словами.

Художник долго смотрел на него, будто видя впервые. Потом кивнул, не говоря ни слова, и снова уткнулся в рисунок. Но напряжение между ними спало. И Лев заметил, как трещина в асфальте рядом с ними стала чуть меньше.

Он пошёл к Клерку. Тот сидел, раскачиваясь, и бормотал:

— Бессмысленно. Всё бессмысленно. Работа, семья, надежды. Пыль. Все мы здесь — пыль на сапоге у этого Проспекта.

— А что было бы осмысленно? — спросил Лев, садясь рядом.

— Ничего. Абсурд. Родился, страдал, умер. Вот и весь сюжет. А мы здесь застряли даже между страданием и смертью. Идеальный ад. — Клерк злобно фыркнул.

— Ты прав, — сказал Лев. Клерк удивлённо посмотрел на него. — Это абсурд. Но в абсурде Камю предлагал бунт. Создание своего смысла вопреки всему. Твой цинизм — это твой бунт? Или капитуляция?

— Я реалист.

— Реалист принимает правила игры и ищет в них возможности. Ты же просто констатируешь, что игра дерьмо. Это не реализм. Это обида.

Клерк сжал кулаки, но не в гневе, а в каком-то внутреннем напряжении.

— Какие возможности? Здесь? В этой дыре?

— Не знаю, — честно сказал Лев. — Но пока мы просто страдаем по отдельности, эта дыра будет только глубже. Может, если начать… строить что-то. Пусть даже из этого абсурда.

Он встал и ушёл, оставив Клерка в раздумьях. В тот вечер дождь не пошёл. Впервые за много дней.

Лев подходил к каждому. Говорил с Ребёнком, рассказывал ему истории (те, что помнил из своего детства). Слушал бессвязные, но полные странной мудрости бормотания Старика, который, казалось, уже перестал искать Ключ и просто… жил. Принимал Проспект как данность.

Он стал мостом. Картографом не только пространства, но и их общих ран, страхов, обрывков надежды.

Он понял второе, более важное правило: Проспект был зеркалом. Искажённым, кривым, но зеркалом. Он отражал не их внешность, а их внутренний ландшафт. Разобщённость создавала тупики. Диалог — хотя бы намёк на дороги.

Но для настоящего выхода нужен был не диалог. Нужен был синтез. Слияние. И Лев боялся этого больше всего. Ибо что останется после слияния? Кто он будет, приняв в себя циника, ребёнка, старика, неудачника-художника?

Он боялся исчезнуть.

И Проспект, чувствуя этот страх, приготовил для него самое страшное испытание.

Глава 4. Тень

Она появилась в сумерках. Не из переулка (их не было), а словно вышла из самой стены, из тёмной влаги, сочащейся между плитами.

Это был он. Лев. Но такой, каким он мог бы стать в самом кошмарном сне. Худой до истощения, сгорбленный, в рваной одежде. Глаза горели холодным, хищным внутренним светом. В его ауре (Лев теперь чувствовал ауры других «себя» как сгустки эмоционального климата) не было ничего, кроме голода, гнева и бесконечной, всепоглощающей жажды разрушения.

— Ты, — прошипела Тень. Её голос был скрипом ржавой двери. — Ты тот, кто собирается всех нас… соединить? Сделать одним счастливым целым?

Лев отступил на шаг. Холодный ужас сковал его.

— Ты тоже я, — сказал он, пытаясь сохранить спокойствие.

— Я — то, что ты всегда запихивал в самый тёмный угол. Твой страх быть отвергнутым. Твоя ненависть к слабости. Твоё желание всё сжечь дотла, когда становится невыносимо. Я — твой настоящий бунт. Не разговоры с самим собой, а огонь.

Тень сделала шаг вперёд. От неё исходил запах гари и озона.

— Они все — трусы. Неудачники. Сопливые дети. Этот Проспект — наш! Наш личный ад, наша крепость. Зачем из него выходить? Нужно стать в нём царём. Единственным. А для этого… всех остальных стереть.

— Они — части меня. Как и ты.

— Слабые части. Болезни. Их нужно вырезать. Останусь только я. Сильный. Цельный. Вечный страж собственной тюрьмы. Это и есть свобода.

Тень двинулась к нему. Лев почувствовал, как воздух вокруг стал густым, тяжёлым. Фонари погасли один за другим. Начал накрапывать ледяной дождь.

— Я не дам тебе их тронуть, — сказал Лев, но в его голосе прозвучала неуверенность.

— Ты? — Тень рассмеялась. — Ты — просто рациональная ширма. Обёртка. Я — суть. Я приму твою боль, твой гнев. Отдай мне их. И тебе станет легче.

Искушение было чудовищным. Отдать всю свою тьму этому монстру. Остаться «чистым». Лёгким. Возможно, тогда Проспект и правда отпустит его одного?

Нет. Он понял. Это и есть главная ловушка. Отделить свет от тьмы. Признать только одну свою часть. Это не целостность. Это ампутация. И оставшаяся часть сгниёт от отравления собственной иллюзией совершенства.

— Нет, — твёрдо сказал Лев. — Ты — часть меня. Моя боль. Мой гнев. Без тебя я буду неполным. Увечным. Я принимаю тебя.

— Принимаешь? — Тень изогнулась. — Тогда давай обнимемся.

Она ринулась на него. Не для объятий. Её пальцы, холодные как лёд, впились в плечи Льва. Не физическая боль — хуже. Чувство, будто из него вытягивают душу. Высасывают жизненные силы, память, чувства. Тень питалась им.

Лев упал на колени. Мир темнел. Он видел, как другие его версии вышли из своих укрытий. Художник, Клерк, Ребёнок, Старик, Учёный-безумец. Они смотрели на схватку в ужасе.

— Помогите… — прошептал Лев. — Он… она… это не я один. Это наша общая тень. Наш общий страх. Мы должны…

Тень сдавила его горло. Мысли расплывались.

И тогда Лев-Ребёнок заплакал. Но не от страха. От жалости. Он подбежал и обнял Льва за ногу. «Не надо его! Он хороший!»

Лев-Художник шагнул вперёд. — Прекрати! Ты портишь картину! Наш портрет!

Лев-Клерк закричал, и в его голосе впервые прозвучала не циничная злоба, а яростная защита: — Отстань от него! Это наше дело!

Лев-Старик медленно поднялся со скамейки. Его голос был тихим, но достиг самых основ Проспекта: — Довольно. Пора домой.

Они не атаковали Тень. Они окружили Льва. Прикоснулись к нему. Каждый по-своему. Детская доверчивость. Творческий порыв. Даже горькая, колючая правда циника. И бесконечная, уставшая мудрость старости.

Лев почувствовал, как их энергии — их «я» — текут в него. Не стирая его, а дополняя. Он не исчезал. Он становился… больше. Целым.

Он поднял голову и посмотрел в горящие глаза Тени.

— Я принимаю тебя, — повторил он. И на этот раз это была не формула, а акт воли. Любви к самому себе, даже к этой тёмной, уродливой части. — Ты мой гнев. Моя боль. Моё отчаяние. Без тебя я не буду настоящим. Войди.

Он раскрыл объятия.

Тень застыла. Её хищное выражение дрогнуло. Исказилось смятением, потом — невыразимой, древней печалью. Она была создана из отвергнутых частей. Её единственная цель — разрушать, ибо её не принимали. А теперь её звали домой.

С тихим стоном, похожим на ветер в пустой трубе, Тень рассыпалась. Не исчезла. Превратилась в тёмный, тягучий поток и влилась в Льва.

Боль была огненной. Он вобрал в себя всю свою подавленную ненависть, весь страх, всю ярость. Он принял это. Обнял внутри себя. И в этот момент…

Проспект вздрогнул.

Глава 5. Трансмутация

Земля под ногами заколебалась. Но это было не землетрясение. Это была перестройка. Пересборка.

Глухие стены по бокам проспекта затрещали. Не рушились, а… перетекали. Камень смягчался, менял форму. В монолитных поверхностях проступали контуры дверей, окон, аркад. Они были смутными, как намёки, но они были.

Фонари погасли окончательно, но их сменил новый свет. Он исходил изнутри зданий. Из тех окон, что теперь обрели стёкла. Тёплый, жёлтый, домашний свет.

Туман, вечный спутник Проспекта, начал рассеиваться. Не до конца, но отступил, открывая то, что раньше было скрыто. Перекрёстки. Не тупики, а настоящие перекрёстки, от которых отходили другие улицы. Узкие, извилистые, мощёные булыжником. Они уходили вглубь кварталов, которые теперь не казались глухими блоками, а состояли из множества разных домов — высоких и низких, старых и новых.

Дождь прекратился. В разрывах туч показалось небо. Настоящее, ночное, с тусклыми точками звёзд. Первые звёзды, которые Лев видел здесь.

Он стоял на коленях, теперь один. Другие версии исчезли. Но он чувствовал их внутри. Тихий смех Ребёнка в уголке сознания, когда он видел что-то интересное. Едкую, но уже беззлобную ремарку Циника. Творческий зуд Художника, требующий запечатлеть момент. Усталую мудрость Старика. И даже холодное, бдительное присутствие Тени — своей внутренней защиты, своей тёмной силы, теперь подчинённой целому.

Он поднялся. Его тело болело, но это была хорошая боль. Боль после долгой работы.

Он огляделся. Проспект Строителей был всё той же широкой улицей. Но теперь он не был тюрьмой. Он стал… проспектом. Главной артерией. От неё расходились пути. Выборы.

Он подошёл к ближайшей появившейся двери в стене. Это была массивная дубовая дверь с бронзовой ручкой. Он прикоснулся к ней. Она была тёплой.

За дверью могло быть что угодно. Его старая квартира. Лаборатория. Неизвестная комната. Целый новый мир.

Ключ, который они все искали, оказался не предметом. Он был действием. Актом безоговорочного самопринятия.

Лев отступил от двери. Он не был готов её открыть. Не сейчас.

Он пошёл по проспекту. Не бежал, не метался. Шёл медленно, осознанно. Он смотрел на новые улицы. Одна вела вниз, в туманную, но притягательную даль, похожую на старый город. Другая уходила вверх, на освещённый холм. Третья терялась в тенистом парке.

Раньше выбора не было. Был только проспект. Теперь выбор был везде.

Он дошёл до того места, где когда-то парковалась их машина. Её, конечно, не было. На её месте теперь был маленький сквер с одной-единственной скамейкой и фонарём.

Лев сел. Он устал. Но это была усталость путника, дошедшего до важной развилки, а не узника, выбившегося из сил.

Он сидел и смотрел на звёзды. Он слушал тишину. Но это была уже не мёртвая тишина ловушки. Это была тишина ожидания. Возможности.

Он был свободен. Не потому, что сбежал. А потому, что превратил тюрьму в свой город. И теперь мог решать, по каким его улицам ходить.

Эпилог. Первый шаг

Рассвет на Проспекте был неспешным. Сначала небо посветлело до цвета мокрого асфальта, потом до перламутрово-серого. Звёзды растворились. Фонари один за другим погасли, уступая место дневному свету.

Лев провёл на скамейке всю ночь. Он не спал. Он чувствовал. Присутствие внутри. Хор голосов, который теперь был не ссорящейся толпой, а советом. Иногда шумным, иногда согласным. Его внутренним парламентом.

Он встал, потянулся. Кости затрещали. Он был жив.

Перед ним лежали три улицы. Та, что вела вниз, манила воспоминаниями, ностальгией. Та, что на холм — стремлением, будущим. Та, что в парк — покоем, созерцанием.

Раньше он искал единственно правильный путь. Теперь он понял, что правильных путей много. И неправильных — не существует. Есть только твой путь.

Он не выбрал ни одну из трёх. Он свернул в узкий проход между двумя домами, который не заметил ночью. Это была не улица, а скорее аллея, мощённая гравием. Она вела куда-то вглубь, между задними дворами новых, уже обжитых кварталов.

Он пошёл по ней. Шаг был твёрдым. Он не знал, куда ведёт эта дорога. И в этом не было страха. Было любопытство.

Где-то вдарил церковный колокол. Где-то залаяла собака. Где-то открылось окно, и в утренний воздух выплеснулся запах кофе и свежей выпечки.

Проспект Строителей остался позади. Он стал точкой отсчёта. Началом координат.

Лев Корвин шёл вперёд. Он нёс в себе целый город. И он был готов строить его дальше.

Конец первой книги