В пути (Глава 3)

Мир, как ненасытный хомяк, сначала накапливал, а затем, питался крохотными семенами истины и, подобно кровожадному демону, изрыгал сплетения лжи. Новый день не принёс защиты от зверя, владеющего судьбами таких людей, как мы. Что мы – я, Энджи, Марра, остальные – отдали взамен свободы? Ради жизни под крышей, с горячей водой и пищей? Собственную душу! А ведь была у нас другая жизнь, бродяжническая, не знавшая однообразия. Нам не было ведомо, что случится в ближайшую минуту, и мы жили настоящим. И теперь, познавая вкус житейской предопределённости, я понимал – радостью нашей стала бездумная покорность течению, повиновение рабовладельцам. Отдаваясь воле капризного случая, я снова не видел разницы…
Но в глубине души я хранил, как в недоступном и неприкосновенном тайнике, искру надежды на то, что однажды проснусь, и не буду страдать.

– Хаз ит гоин?
Я сразу не понял, что обращались ко мне. Ещё минуту назад эта немолодая азиатка по имени Миока кому-то там возражала по телефону на своём «утя-тю» с такой напыщенной гордостью.
– Ай эм о’кай! – ответил я одной из заученных фраз.
– Пур, бой! – она гладила меня по голове и щекам, тискала на диванчике, словно мишку Тэдди. – Хау олд а ю? – спросила Миоко с удовольствием, демонстративно пошевелив пальцами, сверкнула золотыми кольцами.
Простые вопросы на английском я знал. Тоже показал на пальцах. Столько, столько, и так… Было мне немного. Похоже, мой возраст и заводил эту странную женщину, наряженную героиней японского мультика, который она включила на здоровенном экране в комнате. Пренебрежительно свистнув, Миоко вдруг изменилась в лице. Её узенькие, лукавые, подведённые ярко-фиолетовым, глаза улыбнулись, на белые щёки, покрытые толстым слоем пудры, наползли морщинки. В стенном шкафу у хозяйки дома имелось множество замысловатых вещей для развлечения с такими хрупкими и застенчивыми «осуко», как я. Пожалуй, я был ей благодарен: что бы она ни проделывала со мной, всё это было с ласковым задором.
Вернули меня под вечер, без лишних слов, как сдувшуюся резиновую куклу. Хорошо, что доставили хоть ко времени позднего ужина. У водителя по имени Чак это получалось редко. Тогда же привезли и индуса, того, длинного, с подтёками. Ого! Я заметил, что у него ссадины удивительно быстро зажили: остался лишь чуть заплывший красноватый глаз.
Неоновая реклама этой ночью не донимала. В комнате царил мягкий полумрак, рассеянный светом полной луны. Ветер за окном трогал листья на высоком дереве, и они чуть слышно трепетали. Но затем он усилился и дерево, сгибаясь под порывами, надсадно скрипело. Портилась погода, наверное, близилась осенняя пора. Здесь, в этой части США, было не разобрать, когда приходила осень…
Я снова перечитал записку Энджи. Три дня, конечно, не прошло, но меня уже замучило нетерпение. Только со второго раза я постарался вникнуть в сказанное, попробовал её осмыслить. Читая, заново и медленно, я ощутил прилив той самой энергии Энджи… Гигантская душа Энджи внедрялась в мою душу, маленькую, раздвигая границы моего слабого существа, своим, сильным и всеведущим, превращая меня в радостного исполнителя его воли…
Письмо было написано почерком, крупным, но старательным, с аккуратными росчерками вначале и в конце сообщения:
«Послушай, Дурашка-Артиш! Не знаю, когда они придут и начнут тебя допрашивать, но ты ври! Ты ведь ничего не знаешь, в самом деле?! Я тебе не говорила нарочно… Полицейские будут стеречь этот дом, но дня через два: раньше не получится мне предупредить стражей. НЕ ПРЕДПРИНИМАЙ НИЧЕГО, даже если будут угрожать неизвестно чем! Ты – малолетка! Довольно миленький, с красивой мордашкой и попкой, поэтому вряд ли тебя убьют! Падай на колени, моли о пощаде, рыдай, вызывай жалость! Запомни адрес гостиницы, куда ты должен будешь добраться. Номер забронирован на вымышленную фамилию Локсли, документы предъявлять не обязательно, можно, по-моему, назвать на ресепшне один код…».
Последние строки я читал и вовсе с противоречивым чувством, недоверчиво. Приводились адреса частных ночлежек и мест, где выдавали шмотьё и еду. Затем, каким-то наивным бредом казались они, обещания Энджи…
Запомнив код и адрес, я сразу утопил записку в туалете – так Энджи приказала поступить в письме. Дорога до Лос-Анджелеса не близкая. Добираться на другой конец США пешим ходом решится лишь безумец. И что за бронь? Кто помог Энджи? Может, друг сошёл с ума? Моё сознание мутилось сомнениями как вода илом со дна, взбудораженная шальными ногами. Голова закружилась.
– Энджи, приди ко мне! – попросил я шёпотом, вздохнув. – Мне плохо без тебя. Побудь со мной!
Сзади послышался вздох, будто ответный, горячий и нетерпеливый. Я упорно старался воскресить в себе то, прежнее, влечение, вызывал душу Энджи – умиротворенную, сильную, закалённую долгим одиночеством. Я видел её, фасующую порошок, гипнотически подчиняющей богатых людей, управляющей бездомными, сладко мучающей меня и многих других, таких же неопытных мальчиков, и каждый раз она знала, что я смотрел на неё и любил искренно. Смутные видения, как тени, проплывали вокруг и приносили душевное удовольствие. Со вздохом облегчения погрузился, наконец, я в поток этих сладостных мимолётных ощущений. Кто-то медленно прилёг на матрас, коснулся грубыми пальцами моего живота. Пощекотав, провёл по бедру, через плавки пощипал ягодицы… Так здорово! Меня пронизывало радостное волнение и прикосновения отзывались сладостным замиранием в груди. Я не поворачивался – не хотел обмануться, представлял образ родной Энджи. Но затем этот кто-то спустил мне плавки, и попытался сделать больше… и тут я испугался, повернул голову… Прямо в упор, на сине-чёрном лице сверкали глаза индуса…
– Пшёл вон! – закричал я в полный голос.
Соскочив с матраса, индус мигом убежал, тоже испугавшийся неожиданного крика.

Утром приехала легковая машина Чака. Он забрал индуса, а мне просто махнул рукой и улыбнулся. Я остался один, забытый, брошенный на произвол судьбы, со своими мрачными мыслями, догадками. Скорей бы всё началось и закончилось! Включив телевизор (с тех пор как я прибыл, ни разу его не смотрел), на первой попавшейся программе, увидел дымящийся дом. Скорее всего, их было несколько, соединённых каменными коридорами. И каждая постройка испускала свинцово-серые огромные клубы дыма. Сердце кольнуло и застучало сильней, жаром обдало всё тело. Как ливнем мостовую, тревога хлестала мою душу, тело продёрнуло холодным потом. Причина же моего собственного волнения и дурного предчувствия оставалась мне неизвестной.
Вырубив идиотский телевизор прямо из сети – век бы его не смотрел, – я лёг и заснул.
– Йоу, бай, афтэ ми! – громко позвали меня.
Этого водителя, запакованного в джинсовый костюм, спрятанного за тёмными очками, я не видел раньше, потому равнодушно последовал за ним. Ехали долго, может часа два.
«Попросить остановиться и рвануть куда глаза!», – забилась мысль в моей голове. – «Нет-нет, Энджи не велел так делать. Дождусь…».
Водитель остановил машину, купил мне «Биг-мак», картошки фри, порцию нагетсов и кока-колы. Нет, кажется, не подсыпал в банку ничего.
– Иньджой, бади! – подмигнул он и продолжил путь.
Надо же, он вправду вёз меня на допрос! Я не знал наверняка, но почувствовал неладное, когда, съев гамбургер, вдруг поперхнулся любимым напитком, а потом скрутило живот от волнения. Отчасти об ЭТОМ заикался водитель, хотя он старался вообще не смотреть в зеркало, чтобы ни в коем случае не поймать мой вопросительный взгляд.
Мы приехали лишь после обеда, когда солнце стояло высоко и пекло нестерпимо. Место допроса выглядело как свалка контейнеров, составленных один на один и стянутых замысловатой конструкцией: жёрдочками, мостиками, деревянными и металлическими лестницами. В этих контейнерах-домах – железных коробках, будках – жили люди. Они сушили бельё на верёвках, протянутых от одного контейнера к другому, сидели на бочках, на ящиках, на скамейках, оживлённо болтали, пили, ели, играли, запуская воздушных змеев или балуясь радиоуправляемыми моделями. И не один из них не поднял глаза, когда водитель крепко схватил меня за руку, чтобы я не вырывался.
– Би гуд, бой! – посоветовал он.
Толкнул внутрь контейнера, затворил снаружи. Моя участь была определена: замучают на кладбище железных коробок, в которых живут люди, равнодушные к чужому горю! А пару часов назад манил ещё свободой большой город, крыши и стены которого темнели в лучах солнца. Стоп! В этом жарком и тесном пространстве с маленькими окнами, я просто терял самообладание. Ничего со мною не случится: Энджи обо всём заранее подумала и предупреждала!
Жужжали мухи в солнечных лучах, проникающих внутрь помещения. Если я и не сошёл бы с ума от жужжания этих чёрных точек, то сварился бы заживо на пустом и грязном полу. Раздевшись догола, я ощущал, как пот стекает с меня ручьями. Ветерок, каким-то чудом проникавший в мой закут, приносил снаружи запахи мочи и гниющих пищевых отходов. Я не кричал, хотя всё существо моё рвалось на волю, предчувствуя приход палачей. Вспомнив, что полиция будет следить за трущобами, я разволновался. И не выдержал: завопил, стал стучать по стенкам, проклинать Америку. Не помню, как случилось, что потерял сознание. Наверное, это было и к лучшему.
ОНИ пришли скоро. Два человека. Один облил меня водой, прохладной, из бутылки, а другой угрожал, вытащив кошмарный, весь шипастый и крючковатый охотничий тесак, каким снимают шкуры. Я задыхался от рыданий, молил о пощаде, падал на колени. Тот, второй, негр-мордоворот, допытывался с гневными раскатами в голосе, где «бой-баба» и что та сказала мне. По-английски я говорил плохо, а мой французский они не понимали. Сколько времени прошло?
Били они несильно, больше пугали, орали в ухо – им, крутым бойцам, было противно сознавать, что пытают ничтожного доходягу. Издевался один, а второй только наблюдал, а потом они о чём-то спорили. После отчаянных, но неудачных попыток вырваться, у меня пропали силы, пол внезапно ушёл из-под ног. Утомились на жаре и мои истязатели. На некоторое время изуверы покинули контейнер.
Терзаемый мучительно-сладкой мыслью, что воссоединюсь с Энджи в этой жизни или в следующей, я решил: будь что будет!
Ночь прошла в ожидании близкого конца мучений. С ощущением холодных мурашек, страстно напрягая волю, я, наконец, вспомнил, что должен жить.
Искры безумия угасли в глазах моих мучителей: вот-вот «живодёры» уйдут, закрыв меня навеки в контейнере.
– Энджи’c ноут… хоум… я нот рид инглиш вел! – произнёс я, слабо шевеля губами, болела подбитая скула. Чёрт побери! Либо я дьявольски поглупел, либо стал чертовски умным, и тумаки с ором активизировали мозговую деятельность. Понятное дело, что записки Энджи не найдут. Но что, если и полиция не подоспеет вовремя? Изрежут, изрубят тесаком и зароют на заднем дворе! Мой воспалённый мозг толком не соображал, я почти забыл, о чём предупреждал мой сердечный друг. Оставалось потянуть время, оставалось поглядеть на палачей с видом раскаявшегося засранца…
Они догадывались о подвохе, но им нечего было терять. Какая разница, где пришить меня?!

***

Что сделала моя Энджи? Не подчинилась, ударившись в бега? Спланировала облаву на «Самого»? ФСБ, обложившая трущобы мистера Филдинга, арестовала двоих неизвестных, которые вряд ли кого-то сдадут.
Пользуясь моментом, я незаметно вышел через задний двор. Беглецов, вроде меня, люди Тони Филдинга обычно ловили и наказывали, но сейчас это меня не заботило: не до меня им. Оказавшись на улице, я попал в родные условия. Никто и ничего от меня не требовал и не имел власти надо мной. Я помнил адрес и воскрешал в мыслях образ милого ангела хранителя, моего ориентира Энджи. Я удирал, нырнув в прежнюю жизнь. Меня вела блаженная уверенность, разлитая в дивной полутьме рабочих улиц пригорода. Я доберусь в тот Город Ангелов, найду указанное место и увижу подругу. С беспечностью уезжающего я отправлял последнее «прощай» этим высоким и низким домам, махал рукой пёстрым магазинам и улыбался не простым с виду бездомным. Эти «стрит файтеры» – «уличные бойцы» отличались от родных «кэсёрз», хулиганов. Бездомные в США были крупнее, уверенней. Чувствовалась в них хитрая сила. Скорее, они являлись переодетыми в бомжей аборигенами, у которых имелись касты… И городские территории, управляемые кланами, для муниципальных полицейских были враждебны, как оккупированная страна… Ха-ха! Заросшие туземные бомжи, «шарклю», поделили города на сферы влияния!
«Йоу, мэн!» – так бездомные обращались ко мне на улице. В основном я встречал их в переулках или возле дешёвых закусочных, в закутках. Обращались не просто так, а проверить: они смутно чувствовали во мне бунтарскую душу, каким-то шестым-седьмым чувством знали, что я – это они. Некоторые знали слова по-французски, а другие – по-испански, по-немецки.
Им было знакомо ощущение потери: когда друг, который жил с тобой, которого ты видел каждый день и к кому невнимательно относился, уходит и не возвращается. А потом остаются лишь воспоминания. Поэтому, одни пытались уговорить меня остаться с ними, вторые – заставить силой, третьи – принудить обманом.
Они жили в ночлежках, со входа похожих на заброшенные склады или свалки, но внутри – таился мир иной – придуманное владельцами убежище от современной несправедливой неправильной вычурности, от желания подчиняться канонам, от стремления быть как многие. Обитатели картонных убежищ, в основном негры или «латинос», сильные, добрые, странные, знающие цену себе и своим услугам. Когда я не мог добывать себе пропитание и убежище, приходилось полагаться на кого-то.

Набравшись терпения, я продолжал путь и поиски подруги. Обитатели ночлежек принимали меня, охотно выслушивая – слушали и те, кто не понимал французский – интересную, но сбивчивую историю злоключений «русского француза» в США. И никакие трудные жизненные условия, никакая беспросветность нищеты, не мешали мне увидеть их веру в лучшее будущее в этих болезненно-прекрасных картинах – в домах, созданных с помощью воображения и случайных находок. Несмотря на безрадостность быта, они мечтали, как и я, вырваться в один прекрасный момент из ужасных лап неудачи и разбогатеть, осуществить свою «американскую мечту». Поддавшись оптимизму этих нищих людей, я запел, отстукивая по коленкам так же, как в последнюю встречу Энджи: «Орие – чудеса, орие – небеса. Нам благоволит удача. Приключения нас ждут!».
«Орие, орие, пам, пам, пам…», – вдохновенно подхватил мотив хозяин-негр, один из тех, приютивших меня. «Вандефул кэ-туун!», – негр оживился, его большие выпуклые глаза загорелись, он указал на телевизионный приёмник на батарейках, с торчащей антенной.
Я догадывался, что эта песенка из кино или из мультика. А теперь узнал точно! И радовался, что вспомнил об этом не в апартаментах рабов, а именно здесь, рядом со странным и даже угрожающе некрасивым, но свободным и дружелюбным чёрным человеком.
Узкая полоска лунного света проникала сквозь окошко, затканное, не лоскутами драной материи, а вполне себе цельной тканью. Пламя, лизавшее чёрную пасть очага, рассыпалось роем золотых искорок-звёзд. По фанерным стенам, украшенным находками со свалок, скользили причудливые силуэты. И хоть луна вечным скорбящим ликом смотрела на меня в прореху шторы, а его прикосновения вызывали гадливость, я научился контролировать чувства, создавая желанные образы и вызывая нужные мысли.

Не все живущие в импровизированных бунгало являлись по-настоящему обиженными жизнью. Многие вели босяцкую жизнь только ради извращённого удовольствия, порабощая других бомжей, как бы отыгрываясь на более «слабых». Таких я распознавал сразу – по наглому взгляду, по угрожающему выражению лица. Особенно явственно так свои желания проявляли негры. Чёрт побери, мне везло на «чёрных»! Не проходило дня, чтобы я не поймал этакий вот повелительный взгляд «даба», чёрного как смола, наряженного в тряпьё. Они сразу требовали повиновения. Первое впечатление о добродушном хозяине нередко было обманчиво. Стоило им приютить меня, как некоторые разражались ядовитыми упрёками, смысл которых я понимал частично. Ими – конечно, не всеми – руководили корыстные соображения. Одиночество и за годы накопившийся гнев всё-таки давали брешь, и человек не сдерживался, мог осквернять великолепие дня отборной бранью. Видя вмиг раздражённого хозяина, я догадывался: лучше не сопротивляться. Он мстил ядовитыми речами на самом деле не мне, а тому, что с ним сделало общество, упрекал тех, кто волей-неволей не принимал его. Судорожно проглатывая слюну и прося вымученно равнодушным тоном быть осторожней, я терпеливо отдавался власти сильного и наглого…
Далеко не все бездомные «косили» под бомжей. Встречались и настоящие, заскорузлые бродяги, которые не могли нигде «приклеиться», бродили от ночлежки до ночлежки, и каждый раз покидали новое место, чуть занималась багряная заря. С такими людьми было действительно интересно: они могли объяснить что угодно, не зная никакого языка, кроме родного. Они являлись какими-то особенными «учёными дервишами», пророками и шаманами своего бедствующего сословия. Карты городов и посёлков, а так же, что до сих пор осталось мне непонятным, – часы ритмов проживающего по пути их перемещения гостеприимного состоятельного человека, способного накормить и даже приютить, – они хранили в голове, точно компьютеризованная справочная.
Попадал я не только на пиры бедняков и на раздачу одежды «секонд хэнд», но случалось участвовать в разборках между бомжовских кланов. Бились нищие группа на группу. Никаких ножей, только кулаки. Впрочем, у каждой банды – свои правила и многие стремились скорее одолеть противника. Победителю доставалась территория и вольности-богатства, связанные с ней. И слуги-подмастерья, и разносчики новостей, так называемые «спайз», и какие-то роли «неприкасаемых» – всем этим владел вожак клана победителей – «Король улиц».
Однажды я оказался на чужой территории и меня неподелили двое бездомных (конечно, моего желания никто не спрашивал, ибо я, слабый парень). Первый заявил на меня права до восхода солнца, а второй – после. От таких хозяев я сбежал сразу: они дурно пахли, не соблюдали даже примитивных правил гигиены.

Безнадёжная надежда, безумия веков! Какие только образы и парадоксы не приходят на ум скитальцу! Готов поспорить, что бездомный расскажет о мире больше, чем это сумеет профессор, потому что первый – свободен и в мыслях, и суждениях, а второй – ограничен сухой тетрадной клеткой достоверных знаний.
До Калифорнии, тем временем, оставались считанные километры. Большую часть пути я прошёл пешком, «автостопом» проехал на фурах в компании с дальнобойщиками. Ориентировали меня без труда. Впрочем, водители имели карту Америки, и каждый третий знал, как можно попасть в любую часть страны, не имея в кармане ни гроша. «Десидемо жю ля дор се тип», так объяснил моё присутствие в кабине один приколист-экспедитор, когда нас тормознули на границе штата Калифорния. Полицейский от скуки, наверное, докопался до моей славянской физиономии и шутливо назвал меня «литл беггар». Первое слово – «маленький», я знал точно, второе, не уверен, но, кажется, «бродяга» или «попрошайка».
– Кеструа пурку! – с вежливой улыбкой нахамил я копу в ответ, сообразив, что тот не понимает французского арго.
Постовой только улыбнулся и махнул рукой.
Грудь распирало от мощного напора воздуха из распахнутого настежь окна кабины. Фура мчалась быстро, я толком не слышал болтовню Тони Корвена – «каргокида», классного парня, который вёз меня почти день.
– Лет ми си! – заглядывал он в карту и щурился. – Ви а райт хиер… нау гоин ту би.
На большой скорости при открытых окнах мало что слышишь, поэтому я только кивал и улыбался, счастливый.
Я тоже, впрочем, не был молчуном: говорил много и оживлённо, ведь столько во мне накипело! И не каждый раз мне помогал бескорыстный водитель, сносно владеющий хулиганским языком французской молодёжи. Я ему рассказал почти всю мою историю, начиная с Франции. Болтал без умолку, словно игрушечный робот. Казалось, славный парень Тони понимает каждое слово, на каком бы я ни говорил жаргоне.

– Дэ-эм, итс дак… – перебил он вдруг.
И вправду, изливая душу, я не заметил, как стемнело. Встречи с хорошими людьми превращали меня в болтуна – всегда ведь хочешь отплатить добрым отношением попутчику, подающему тебе руку.
Он включил свет в кабине и насторожился. Жестом попросил меня помолчать. Парень волновался, сильней охватив баранку руля. Наверное, дальнобойщик не имел много опыта путешествия впотьмах. Мы проезжали понтонный мост. Настил скрипел и жалобно стонал под тяжёлыми колёсами фуры. Цепь, удерживающая его, непрерывно звенела, сжимая и растягивая звенья.
Остановившись на развилке, Тони пожелал мне удачи: наши пути расходились.
– Гудбай, фрэнд! – проговорил я вслед удаляющейся машине.

Я шёл целую ночь. Вела меня одна блаженная мысль. Здорово, что Тони не пожалел карту – я держал её в руке. И здорово помог фонарик Энджи, который она подарила перед самым уходом. Вскоре батарейки подсели, но и тусклый свет выручал. Я брёл упорно, увлекаемый бушевавшими в душе замыслами, своими и подруги Энджи. Увидев пристань, я почти побежал по крутому уклону. Тёмной точкой на карте была отмечена гостиница «Inn» – «Jolly Roger’s tavern» («Таверна Весёлого Роджера»). Здание я так и не увидел – оно пропадало за дымкой утреннего тумана.
«Эх, Энджи, уличная пиратка Роджер!», – я расплакался с досады. Какая-то речушка отделяла от крестика на карте. Напротив тёмной костлявой вышки мобильной связи, на бесцветном, пепельном небе обозначала себя полная, но не яркая луна, не дававшая света. В тумане пропадало слабое, мутное зарево. В смятении чувств я неосторожно шагнул в воду и повалился. От растерянности и отчаяния я чуть не утонул по колено в воде: вдруг ничего не выйдет, вдруг я зря проделал этот долгий путь? Мысли замирали в жуткой угнетающей меланхолии. Поодаль, в тумане, на противоположной стороне послышался плеск воды, звонко били плицы отошедшего пароходика. Поднятые его колесом мелкие волны разбивались около меня о прутья тальника. В ярдах пятнадцати-двадцати среди тумана виднелся бледный нимб – это горел фонарь, висевший на столбике, на корме парохода. А чуть подальше, в расчистившейся мгле, уже светились окна «Таверны Весёлого Роджера». Незаметно появились люди на пристани с моей стороны. Один с велосипедом, другие с рюкзаками – и все шумно разговаривали, похохатывая. У меня – ни гроша в кармане, решительно нечем оплатить переправу. Переплыть – камнем ко дну! Настолько тело одолела слабость. Я немедленно встал из реки и, обтекая, двинулся к людям, издали ловя их взгляды, как будто это помогло бы мне прочитать их мысли. Денег с меня, как с «утопленника», не попросили, на борту ко мне не подошли.
Рассвет робко жался к мокрым от росы стёклам таверны. Заря разгоралась сильней, краски окружающего мира беспрестанно менялись, туман плыл по воде завитками, ивовые листья блестели, как лакированные. Вокруг – никого. Стояла мертвецкая тишина. Переправившиеся люди исчезли, будто в другом измерении.
Повернув с тропы на террасу, я ускорил шаг, быстро достиг большого каменного дома, со всех сторон закрытого густыми шпалерами винограда. Чёрные гроздья, издававшие мягкий ягодный запах, тяжело свисали между узорами виноградных листьев. В кресле-качалке сидел пожилой человек в светло-оранжевой рубашке. По всей террасе разливался зелёный полусвет, от которого лицо старика казалось бледным. Я поприветствовал хозяина дома.
– Хай, бади! – поднял он жилистую руку.
Лицо его чеканное, морщинистое, обрамлённое седой бородкой, разгладилось, как только он увидел меня. Первые мгновения я пытался угадать смысл перемены в этом человеке, «ресепшенере» или обыкновенном госте. Вдруг это агент, поджидающий меня? Удостовериться в своей догадке – означало погибнуть. Но потом, когда убедился, что он ничего не замышляет, просто пытливо смотрит на меня из-под густых бровей, я назвал фамилию Локсли.
– Ра-айт, ай ремембер зэт, – кивнул старик, добродушно улыбнувшись.
Ещё мгновение назад Вселенная замирала, грозя отравиться гневом, разрушиться от внезапной атомной катастрофы, но сейчас она вспыхнула яркими звёздами и пёстрыми красками обетованных планет.
Я прошёл за ним торопливо, сгорая от нетерпения, по скрипящим половицам. Он посмотрел в журнал и спросил номер брони. Ошалелый, наверное, словно кот с отдавленным хвостом, я произнёс шестизначное число, заикаясь. Получив карточку с брелком, я, чертовски радующийся, рванул на лестницу.
– Вэйт, вэй! – пытался о чём-то предупредить «ресепшенер», но я не остановился.
– «Орие, орие, орие, орие!» – повторял я неистово, перескакивая через две ступеньки. Моя радость бурно прорывалась наружу, в голове проносились табуны мыслей.
Просунув карточку в электронный замок я услышал, как дверь пиликнула. Дёрнув за ручку, робко с недоверием вошёл, осматривая помещение. Наверное, от запаха новизны засвербело в носу, показалось, если чихну, то мираж растворится, и я снова окажусь на улице в притоне среди нищеты. Чихнул. Два раза и громко. Комната не исчезла. Её необъятность вызывала у меня благоговейный восторг. Кровать была заправлена красиво и так идеально правильно, что у меня слёзы на глаза навернулись. Обойдя кровать вдоль и поперёк, я поглядел в окно, замирая, из него открывался великолепный вид на реку, на пароход, на рощу.
Радость прошла мгновенно, стоило мне подумать, что Энджи не пришла. Может, что случилось с ней в дороге? Нахлынули усталость и меланхолия. Как был я одет, так и упал на кровать, пытаясь найти во сне броню от внешнего изнурительного мира. И, едва ощутив мягкость подушки, провалился в прохладную, освежаемую кондиционером темноту. Сон мне снился дурацкий. Про Энджи. Какие-то доктора мою подругу раздели, долго дотошно изучали как невиданную зверушку. Сначала поместили внутрь какого-то вакуума, где она задыхалась, а потом дали пистолет и приказали выстрелить несколько раз прямо в висок. Стрелялась, впрочем, не она одна. В помещении, похожем на яхт-клуб, – там на стенах висели штурвалы, тельняшки, якоря, спасательные круги и чучела рыб, – абсолютно все люди брали оружие и приставляли дула к вискам соседа. Они ждали команды – загорающейся лампочки на потолке, а за ними с диким интересом со второго этажа наблюдали зрители. Лампочка загоралась – оружие выстреливало. Часть людей падали замертво, их оттаскивали в неизвестном направлении, а живые крутили барабаны револьверов и готовились снова стрелять. Стреляли те, кому нечего было терять: больные неизлечимо, потерявшие веру, бездомные и ещё фанаты-экстремалы – эти оделись в парадные костюмы, на спинах и плечах поблёскивали золотистые значки. Победителей, троих счастливчиков, – ожидал миллион долларов. Увлёкшись мутными подробностями, я опомнился и вновь поискал друга, но Энджи там не было. Наверное, она отстрелялась и мчалась домой? А может, нет, покоилась золой в земле? Нет, это меня, оказывается, связали, бросив наблюдать за происходящим через щели меж досками чердака. Я не мог пошевелиться, но кричать – сколько угодно. И вот я почувствовал, что ноги освободились от пут, и я мог ими даже выбить доску в стене – столько накипело во мне. Я дрыгнул ногой со всей рвущейся наружу силой, ударил сон ужаса. Задел что-то тёплое, гладкое, родное… Меня охватил необъяснимый трепет волнения: ведь доска, пусть и сгнившая, не могла быть мягкой и родной? Распахнув глаза, я увидел ссутулившуюся Энджи. Она сидела на кровати у самых моих мог, в светло-сером спортивном костюме «Reebok». Явившийся из дрёмы, милый ангел смотрела на меня и улыбалась вымучено. Глаза её слезились, гладкое, пегое у подбородка лицо жалко сморщилось и сделалось страдальческим.
– Иди сюда, дурашка-Артиш! – простонала она, обнимая меня, крепко впиваясь пальцами в мои плечи. Я содрогался в её объятиях, бесшумно плача, смотрел в мокрые мутные глаза взглядом, вымаливающим прощение. Стеная, мы оба млели от взаимного восхищения, растроганные слезами и нежностью друг к другу.
– Что так долго? Почему? – спрашивал я, волнуясь.
Её влажные губы блуждали по моим щекам, волосам, потом Энджи начала целовать мои глаза, нос, скулы, уголок рта, нашла губы и прильнула к ним.
– Ты не изменял? – вдруг бросила она, оттолкнув меня. Сейчас её хитрые глаза заулыбались. – Кому ты отдавался, чтобы выжить? Кому служил, «поросёнок»?
Она специально осквернила дружбу нечистыми подозрениями, чтобы зарядиться новой эмоцией и наказать. Эн пыталась стряхнуть с себя всё, что ложилось на сознание давящим грузом. Уязвлённый пренебрежением покровительницы я сознавал: трудно было оставаться честным в нынешнем обществе, изнемогающим от нужды и притворства. Я признался, смиренно попросив прощения.
– Ах ты – маленький мерзавец! – воскликнула она сердито. С явной иронией, с задором, подруга продолжал кричать.
– Живо в душевую и сюда! Не могу на тебя смотреть, на грязного!
Убежав в душевую, я с восторгом понимал: в этом океане странствия, где бездомные путешественники кружили без компаса, Я да Энджи – были друг для друга верным оплотом, привычным и надёжным берегом, куда иным, тоже со слезами и желаниями, путь закрыт. Ненависти ни во мне, ни в Энджи не осело ни на грамм, значит, ОНИ – мир и лишения – нас не изменили! Словно толстой стальной защитой прикрывали таких как мы, изнурительная воля к жизни, да прирождённая сила грёз.
За этот короткий, казалось бы, срок, Энджи поседела и похудела. Стали серыми её виски, а живот провалился больше.



Я не спрашивал у подруги, как ей удалось обзавестись кругленькой суммой, которая решила множество наших проблем. Она бы и не ответила – я чувствовал это какими-то фибрами души. Нахмурилась и перевела бы тему. Бог с ней! Но в минуту неожиданного философского настроения я попытался узнать, куда пропала Марра, «кукла» Аррамова.
– Лучше не знать, Артиш, поверь, – покачала головой Эн.
Признаться, Марра меня интересовала мало, но я не мог не думать о том, что случилось тогда, когда мы надолго расстались. Меня долго не покидал вопрос:
– А что если бы?
В «Таверне Весёлого Роджера» мы, ха-а, классно – провели несколько недель! Заселиться в хорошую гостиницу хоть на несколько дней – вот была одна из грёз Энджи. Но мы-то снова, ха-а, затусили сразу четыре славных недели! Шведский стол, развлечения… Ух, как я мечтал гонять бильярдные шары или играть в боулинг! А ночью, под стрекотание цикад или звуки дождя, нас мучила прекрасная бессонница. Тогда мы с Энджи болтали ни о чём, хохоча, смотрели телевизор или видео. Но чаще она придумывала игры: мы брали карты, победитель загадывал желание, а проигравший – его исполнял. Бывало, от безделья носились друг за другом по коридорам, украшенным картинами да поделками из разной всячины на пиратский манер. Ни дежурный администратор, ни охрана, ни горничные, – миленькие мексиканки, аж выучившие наши имена, не сердились на нас. «Райское время» назвал я этот месяц втайне, которой сразу и поделился с подругой. Она хранила тоже тайну. Точнее она сама хранилась в сумке, с ней Энджи почти не расставалась. Взяла с меня зарок никогда не смотреть внутрь. В этот раз я исполнил обещание, не как однажды с той запиской… По-моему, её тогда прочитал раньше назначенного срока, хотя я не хотел об этом думать и, вообще, с Энджи не думалось о чём-то тревожном.
– Приятель, к нам гость едет, – сообщила Эн загадочно. – Не скажу, кто. Пару дней проведёт по соседству, а потом – двинет по делу.
И каково было моё удивление, когда я увидел Говарда Крама в строгом замшевом костюме, с брошкой, золотистой, ближе к правому плечу! Его глаза теперь смотрели мечтательно, что странно противоречило репутации сурового расчётливого «начальника бомжей». В Калифорнию он приехал отдохнуть, сказал, что немного устал от нездорового интереса французской полиции и бродяжьей вони. Это был совсем другой человек. Через три дня он отбывал в путешествие по США, а в пиратскую таверну заглянул повидать нас, счастливчиков. Говард и Энджи приятельски болтали за чашкой чая, а я – больше слушал и хохотал. Мы брали напрокат велосипеды и катались в парке, рыбачили, по крайней мере, пытались, жарили барбекю и гуляли по Лос-Анджелесу, ночному, очень красивому, подсвеченному разноцветными неоновыми огнями.
Дядюшка Говард уехал, но пообещал непременно навестить нас через год. Ещё дал номера телефонов людей, которые помогут сделать «ай-дишники» – документы. Мы перебрались в апартаменты на северную, относительно тихую окраину Города Ангелов. Квартиру за небольшие «мани» сдавал знакомый Крама. Заселившись, мы с Энджи купили «дивидюшник» и взяли напрокат гору дисков. Оставалось дождаться вызова по мобильнику и чётких инструкций, а потом найти работу и остепениться, как обычно советуют бродягам добропорядочные граждане, стирающие собственную одежду в машинках.
Со дня на день должен был отзвониться мистер Стрэйт и сориентировать. А пока мы с Энджи взяли несколько литров кока-колы да всякой вкуснотищи и приготовились смотреть отличные видео.
– «О-ри-е! Чудеса! О-ри-ё! В небесах!...». – раздалось из телевизора по-русски, и на экране появился маневрирующий в непогоду коричнево-жёлтый самолёт, которым управлял медведь.
– Так ты неправильно пела, Эн! – упрекнул я шутливо. – Ах ты, проныра этакая!
– Пела, как хотела! – вскинув голову, Энджи расхохоталась и потрепала меня за шею, как пёсика. Её глаза горели неистовым огнём, а я понимал, что счастлив невероятно.
С великим удовольствием мы смотрели «Чудеса на виражах» и тянули «напиток богов», закусывая поп-корном и конфетами. Слушали одну и ту же песню:

«О-ри-е! Чудеса!
О-ри-ё! В небесах!
Радость пусть, и пусть беда –
Дружба наша навсегда!
О-ри-е! Чудеса!
О-ри-ё! В небесах!
Мы взмываем в высоту,
Приключения нас ждут!
От винта!
…………

У нас были планы на будущее, ой какие важные! Энджи мощно обнадёжила, рассказав о нашей работе на пастыря из модной христианской и сейчас международной церкви, её название она не упомянула, но телом торговать было не нужно однозначно. Преподобному Хесидеку понадобились юродивые, их он увидел в нас, лишь взглянув на фотографии. Объяснять ничего и никому не следовало – больше слушать и улыбаться, выполняя инструкции.
– Что делать, Эн? – меня передёрнуло. – Бр-р-р, вдруг Хесиден…
– Преподобный Хесидек или пастырь… понял, Артиш? – рассердилась она неожиданно. – Порядок в церкви строгий – как в армии. Одно не правильное движение и –…
Я побледнел, это точно. Ощутил головокружение.
– Что ты трусливый до сих пор? – покачала она головой, прикусив нижнюю губу. Погладила меня по голове. – В одиночку преодолел пол Америки, а не можешь перекладывать бумажки с места на место, носить чемодан и раздавать программки. Им нужны такие… Бедные, чудные и малограмотные. Сорить деньгами, Крам сказал, новым церквям не пристало, а подобрать нуждающихся – дело благородное, милосердие Христово… Мы должны быть благодарными. Глядишь, помогать будут. Кормить, одевать. Хуже не станет, поверь, Арт. Язык подучим.
Я надеялся, что работать на пастыря – не убирать экскременты из-под калек в ночлежках при монастырях или храмах. И надежда меня согревала, как чашка горячего шоколада, который мы с Энджи пили едва ли не каждый вечер.

Сноски:
Французское арго:
Амерлоки, риканы – американцы;
Артиш – кошелёк;
Аффюр – заработок;
Бамбула – негр, плясун под тамтамы;
Бико – расистское название арабов;
Бунюл – оскорбительное: «чёрный» — про араба или негра;
Даб – папа, отец;
Кики – 1)горло; 2)писька мальчика;
Кэсёр – хулиган;
Мандрэ – член;
Мармита – шлюха, работающая на сутенёра;
Маррант! – Прикольно!
Марто – чокнутая;
Маршёза – уличная проститутка;
Нуа – жопа;
Нуж – пенис;
Нэнес – сиськи;
Партуз – групповуха;
Пипёз – минетчик;
Травело – трансвестит.
Турнэт – групповое изнасилование;
Шарклю – бомж;

«Щипать кресс-салат» – кунилингус;

— Бонне шансе! – Удачи!
— Десидемо жю ля дор се тип! – Мне, определённо, нравится этот чувак!
— Кеструа пурку! – Отъебись, пиздюк!
— Лес моф, жё вус кииф! – Тёлка, я от тебя кайфую!
— Мор де риер! – Ржу, не могу!
— Юн оказьён де буявё, са не се рефюс па! – Нельзя отказаться от возможности поебаться.

Латынь:
— Кетте белле вианде! — Какое прекрасное мясо! (о шлюхах)

Японский:
Осуко – маленький самец.