Встреча. (Глава 1)

«Людей не интересует истина. Они озабочены только тем,
чтобы мир был адекватен их представлениям о нем.»

***
Лето о две тысячи десятое, с Рождества Христова, выдалось знойное, душное.

Аспидово лето, судари мои.

Столичные жители, в массе своей, существа нежные, дубленостью кожи не одаренные, оставив дела и труды на благо отчизны, правдами и неправдами выправив отпускные билеты, кому это потребно было, и вольные прожигатели папенькиных, матушкиных и иных тетушек, наследств, матерые отставники столичных департаментов, и гвардейские офицеры, жулики Cытного рынка, и острожная шляхта с Лиговки, … Все, все потянулись за город, под сень Бабловского и Александровских садов, в комариные пущи ………, За Мурманскую дорогу, в Разгуляево …

На личных и наемных фиакрах, чугункой, на самокатах и просто на своих двоих.

И выжженные Солнцем пирамиды и парфеноны Пальмиры опустели. Осталась лишь всякая, незавидная, человеческая мелочь, — асессоры да адъюнкты, поручики и сонные городовые, да и те впрочем, по большей части в центре, на Невском, вдоль некогда прохладных скверов, пляжей Петропавловки, да в тенистых кущах Летнего сада. А уж на Cреднем их и не насвистишься. Потому как народ там поплоше, да попроще, а уж заезжих с Европ бюргеров туда только в кирху святого архангела Михаила заманить можно, да и та уже третий год, как на ремонте, заборами огорожена.

Так что, отставной капитан Доброфлота Алексей Алексеевич Извеков к месту своей новой службы, шел, оплывая в полдневном зное, утирая влажным платком потную лысину и бормоча, по обыкновению, себе под нос, некие, созвучные настроению, поэтические строки:

— Я оплывал в полдневный зной,
И лето бледною грозой, с небес грозило нам…

А небо действительно наливалось синюшной бледностью, но нарыв этот никак не хотел прорываться освежающим ливнем. Тужилось, тужилось….даже погромыхивало где-то далеко, за Ржевкой, но и только.

Третьего дня Алексей Алексеевич принял предложение занять должность инженера по счетным машинам торгового дома «Елисеевский и сыновья», и теперь направлялся на Биржевую линию, что бы приступить к своим новым обязанностям.

Зарплату обещали небольшую, но одинокому отставнику, в немолодых уже летах, выбирать не приходилось. Ни выбирать, ни загадывать. А только кланяться, да благодарить судьбу, что не остался на старости лет без куска хлеба, да крыши над головой.

С крышей, впрочем, тоже, не все еще ясно было.

И вот он, выкатившись вместе с толпой из жаркого жерла подземки, окунулся в знойное марево, над раскаленной мостовой и пошел себе, вздыхая и шевеля губами, пережевывая назойливые стихи, в сторону Тучкова переулка и едва не сшибся с неким одноногим инвалидом, что шел навстречу, мерно стуча костылями о брусчатку.

Инвалид был примечателен. Черная грива волос падала на плечи. Худощавое лицо, словно выжженное зноем, оттенок имело мореного дерева. Глаза, в глубоких впадинах, смотрели сурово, и блеск их выдавал явную чахоточную нездоровость, но притягивал, и подняв взор Извеков вздрогнул и машинально отступил в сторону.

Человек этот, вроде бы и люмпен, из тех пьющих горькую люмпенов, что обычно собираются в стаи на задворках Николаевского вокзала, но одет был чисто и ухоженно. И стрелка на одинокой штанине говорила о близости заботливой женской руки.

Да вот и сама она стояла рядом, полная, в годах, с одутловатым лицом пьющей русской бабы, но чистенькая, в сатиновом сером платьице, и даже с каким-то кружевным платочком на шее.

«Что за странная пара?»- подумал было Извеков, пока инвалид буравил его черными глазами, но тот вдруг мотнул головой, словно сгоняя надоедливую муху со щеки, и хрипло сказал: -«Ступайте себе, сударь. Да по сторонам смотрите внимательней. Неровен час…»

Как в воду глядел.

Впрочем, оценить пророческие слова Извекову довелось много позже.

И они разошлись, и пошли каждый в свою сторону. И с этой мимолетной встречи началась наша необычная история, случившаяся на берегах Невы,

Знойным летом десятого года нового века, новой тысячи лет, что начала писаться с чистого листа, на изломе жизни нашего героя.

А мы, набравшись терпения, последуем за ним, помня, что зной будет недолог, ветер и дождь очистят перспективу нашего сюжета, и даст Бог, нам хватит времени и сил описать, что было, придумать что будет, и запомнить, что есть окрест нас, ныне.

***
— Здесь, сударь, мы устроим классы для записных студентов. И курсы откроем для программистов и сетевых инженеров- широким жестом указывал Извекову аудитории, нынешний его начальник, Управляющий Питерским домом Елисеевских Заброда-Вольский, — И студенты сии, будут наши уже, с потрохами. Потому, как планируем мы, ни много ни мало, Елисеевский институт в столице открыть. По примеру Лондонского Рокфелеровского центра. И спецы у нас будут свои, и банк, через два года, на Невском откроем. Планы огромные, так, что Вам Алексей Алексеевич работы будет много. Осваивайтесь.

— Да мы, работы-то, Господин управляющий, не боимся. Знаете, какая у нас на флоте присказка была: « Ты работа нас не бойся, мы тебя не тронем!».

Вольский хохотнул, пожевал губами – Ну, на лентяя, Вы сударь не очень походите, и судя по тому, что о Вас сообщал господин Якобс, отличаетесь отменной работоспособностью, и въедливым умом. Так что, сработаемся, я полагаю. А обращаться ко мне можете «Вадим Алексеевич». У нас тут просто. Без чинов.
И вдруг спросил: — А что, за история, Алексей Алексеевич, у Вас приключилась в Кейптауне? Мне Калли Якобс, на рауте в посольстве, какие-то совершенно жуткие вещи рассказывал, at private, как Вы шамана местного, на чистую воду вывели, и вроде как, даже смертоубийство раскрыли. Так -то правда, или нет?

-Совершеннейшая…байка, Вадим Алексеевич.- сухо ответил Извеков, и дернул щекой. – Фантазии и пустые придумки, даже и комментировать неохота.

— Даа…А мне казалось, буры, от бога, полетом фантазий обделены напрочь. Чем-то Вы Якобса напугали до чертиков, что он мне о Вас рассказывал, а сам все по сторонам башкой вертел, словно скоромный анекдотец поведать хотел.

— Ну да ладно,- милостиво закруглил тему Вольский, опять пожевал губами, — приступайте, сударь. К сентябрю мы должны успеть развернуть классы. И реестрик…Реестрик мне предоставьте незамедлительно. И повнимательней будьте. Неровен час…

Да, что ж Вы, сговорились..?!

Вольский удалился, а Извеков вздохнув вслед начальственной спине стал уже и обустраиваться.

Из старого, письменного стола выгреб целую кучу, забытых кем-то бумаг, сортировать стал, выбирая, что выбросить, а что оставить.

А были там служебные записки, на гербовой, и какие-то заметки, на простой.
Известные чиновничьи «Соизвольте выдать подателю сего» и «Довожу до сведения».

Мусор, одним словом.

Но вдруг на одном листе, словно бы пожелтевшем, выгоревшем под солнцем, в старой, обтрепанной тетради, прочиталось странное…

«… В год неспокойного солнца случилось много странных смертей. И внешне все выглядело так, словно человек ушел и дописал последнюю страницу в книге судеб, и досказал все, что хотел досказать, и не было в его смерти ни злого умысла, ни вмешательства высших сил.

Но было там все.

И разматывая нить событий, находили мы и последнее желание, но вызвано оно было злым умыслом близких или далеких, те же в свою очередь были спутаны сетью сложившихся обстоятельств, случайно оказавшихся на пути высших сил, и нить эта уходила в неведомый нам мрак, где, словно глаз Циклопа, смотрело на нас, безжалостно и неумолимо, распятое протуберанцами Солнце..."

Эти, неизвестно кем, записанные слова, так жутко прозвучали в тишине кабинета, так совпали с обрушившимся на Петроград зноем…

И словно бы услышав их, из-за мертвенных остовов зданий оптического института выкатилось, жадно вглядываясь в распахнутое настежь окно, полдневное светило.

***

Тем-же жарким июльским днем, Марфа-сотница, вдова сотника Чигиринского полка, вышла по Макаровской набережной к Волхонскому переулку, и застыв на пешеходной полосе невидяще смотрела на летящие мимо самокатные повозки.

Уже некоторые из них притормаживали и ожидали, не ступит ли наконец странная женщина на дорожное полотно, но не дождавшись, нервно сигналили, и вновь набирали ход.

А она, стояла и белый тополиный пух вскидывался у ее ног и вновь покорно ложился на выскобленную колесами брусчатку.

***
Алексей Алексеевич Извеков, к пятидесяти годам умудрился потерять все, что обычно мужчины к этому возрасту приобретают. Семью, любовь детей, обеспеченную за годы беспорочной службы, старость. Не сказать, что бы он был уж так в этом виноват, но что-то такое видимо все-таки в нем было, раз уж он теперь к месту, и не к месту повторял: « Божьи мельницы мелют медленно, … но верно.»

Покорности к судьбе ему это не прибавило, взрывной характер его не стал мягче, но только стал он задумчив, и все чаще и чаще цепенел в какой-то не всегда объяснимой печали, перебирая в памяти, только ему ведомые, события и лица.

Что ж, читатель, и неведомый друг мой, дорогое и нужное нам, бывает странным.

И ныне, когда уж коридоры и кабинеты дома на Биржевой опустели, он шел гулкими переходами, спускался по витой мраморной лестнице и вдруг замер, когда на одном из пролетов, перед ним встали, невиданные, выше человеческого роста, окутанные зеленым малахитом, туманные зеркала.

И в сером сумраке призрачного тоннеля, светлым, полупрозрачным облаком, соткалась женская фигурка.

***
— А я говорю, сударыня, нельзя Вам сюда! Уж, никак нельзя! – горячился пожилой сиделец, на вахте.- Да и нет уж никого в здании.… Куда ж Вы пойдете-с?

— Да, странный Вы человек, не нужен мне никто. Мне бы в кабинет на фабричной лестнице, о третьем этаже, налево. Там дочь моя работала, и вещи ее остались…Вот что мне надо. Да мне и господин Вольский разрешил, что ж он Вам, не передавал, разве?

-Да ведь Вы же и нумера не говорите…. А что за кабинет? Никто нам ничего-с не передавал, и распоряжений никаких не было, помилуйте.

А Марфа уже плакала, и цепляла сидельца за суконный рукав, и все говорила и говорила, что дочь ее работала здесь, а тому уж, как три недели, как нет ее, и куда исчезла, никто не говорит, а только разводят руками, словно сие тайна великая. А она вдова, живет с малой мужниной пенсии, и на полицию надежд никаких. Спаси Бог, господин Вольский, позволил вещи, забрать, которые остались. Дома даже дагеротипной карточки не осталось. Аккурат, перед тем, дочь альбом на работу унесла, показать кому-то. А что ж на могилку-то? Да и где та могилка?

-Да ведь я же не окаянный какой, сударыня – взмолился сиделец, –Да только ведь нет уже никого. День то – пятница. И присутствие давно закончилось…Кто же в такую жару, да еще на работе будет париться?

-А ведь, пожалуй, что и есть такие.- Донеслось вдруг с лестницы, и женщина, вскинув заплаканные глаза, увидела, как со ступеней спускается некий юноша, в светлой льняной рубашке, и призывно машет ей рукой.

Да что еще и не почудиться страдалице, который день плачущей, когда все вокруг, как в тумане.

Словно в зеркале, темных вод.

Тут и юноша, в светлых одеждах, с лазоревыми глазами… То еще видение!

А подошедший к вахте, господин, оказался, вдруг, вроде как, и совсем не юноша, а уже и в очень приличных годах. Лысоват, …ну так, что ж? Фигура вот, только по юношески стройная, а синие глаза, совсем не выцветшие с возрастом, смотрят так внимательно и участливо…И словно светятся изнутри непонятным светом…

«Господи, и о чем же я думаю?...» — ужаснулась Марфа, но рукав сидельца выпустила из ладони, и подалась вся к неведомому, как ей казалось, избавителю.

Да и он, не чинясь, взял ее за руку, и странное спокойствие, словно надежда от этой встречи, слетело на вдову, и вся она вдруг обмякла, и пошатнулась, и всхлипнув утробно, другой рукой оперлась на стол смущенного цербера.

-Вы вот только не волнуйтесь, — сказал ей Извеков (А кто-же еще? Ведь именно наш герой и сошел к отчаявшейся женщине с мраморных ступеней.)- Вы вот что, давайте пройдем ко мне, выпьем чаю, успокоимся, и Вы мне все и расскажете. Вы ведь пропустите нас, любезный?

И страж у врат отступил, махнул рукой, и сказал обреченно:- «Ну, смотрите сами, господин Извеков…»

И это было третье, и последнее предупреждение ему, за этот долгий день.