Роль со смертельным исходом

Чашка звякнула о сцену. Ирина сделала шаг и медленно осела на подмостки. Смерть была так убедительна, что никто из зрителей не поверил в происходящее. Зал взорвал шквал аплодисментов. Занавес неторопливо скрыл тело актрисы.
На поклон Ирина не вышла.
Врач приехавшей скорой констатировал смерть.
— Пролог: Третий акт

Сценарий спектакля лежал у Дмитрия Полунина в столе уже пять лет. «Три сестры» в его прочтении должны были стать не просто премьерой, а манифестом: минимум декораций, максимум нервов. Чехов без хрестоматийного глянца. Чехов как пощечина.
И это удалось.
Зал сидел тихо. Слышно было, как где-то на галерке скрипнуло кресло. На сцене Ирина Ветрова — Маша — застыла в профиль к зрителям, ловя свет софитов. Она играла не так, как на репетициях: жестче, отчаяннее. Казалось, она не текст Чехова произносит, а собственный приговор.
За кулисами Полунин замер у портала, сжимая планшет с режиссерским сценарием. Рядом нервно переминалась Наталья Соболева. Сегодня она выходила только во втором акте, но ревниво следила за каждым движением Ирины.
— Почему Горский не выходит? — шепнул кто-то из осветителей.
Полунин обернулся. Алексея Горского, игравшего Вершинина, не было в кулисе. Его выход через минуту.
— Где он, черт возьми?
В гримерке Горского царил полумрак. Сам актер сидел на стуле, уронив голову на грудь. Гример тряс его за плечо:
— Алексей Игоревич! Вам на сцену!
Горский поднял мутные глаза. Пульс скакал, в висках стучало. Еще утром он чувствовал себя отвратительно — то ли вчерашний коньяк, то ли таблетки, которые он перепутал со снотворным. Но спектакль есть спектакль.
— Иду, — прохрипел он и попытался встать.
Ноги не слушались. Гример переглянулся с помощником режиссера. Телефоны зажужжали: «Горский не в форме, что делать?»
На сцене Ирина закончила монолог. Пауза затягивалась. В зале закашлялись.
— Выпускайте Наталью, — приказал Полунин сквозь зубы. — Скажем, что Горский заболел. Импровизируем.
Но Горский уже вышел из гримерки. Бледный, с трясущимися руками, но вышел. Он миновал кулису, шагнул в свет софитов и… остановился. Текст вылетел из головы. В глазах потемнело. Ассистент едва успел подхватить актера под руку и увести обратно в темноту.
— Уводите его в гримерку. Быстро, — прошипел Полунин. — Вызывайте скорую.
За кулисами началась паника, но зрители ничего не видели. Они смотрели на Ирину, которая осталась одна в луче света. Пауза длилась уже слишком долго. Ирина взглянула на пустой стул, где должен был сидеть Вершинин, на чайный столик с двумя чашками, и приняла решение.
Она подошла к столику, взяла чашку Горского с отбитой ручкой, которую он всегда просил ставить именно для себя, это было его суеверием, поднесла к губам и произнесла текст Вершинина, глядя в пустоту:
— «Я иногда думаю: если бы можно было начать жизнь сначала…»
Ирина отпила глоток.
По залу прошел шепот. Зрители решили, что это такой режиссерский ход. Смещение ролей, постмодернизм. Кто-то даже зааплодировал.
Ирина сделала шаг к рампе, улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Чашка выскользнула из пальцев и разбилась о доски сцены. Она схватилась за горло. Потом за грудь.
— Там… — выдохнула она и рухнула лицом вниз.
Занавес пополз вниз. Овации в зале смешались с суетой за кулисами. Кто-то звонил в скорую, кто-то пытался нащупать пульс. Полунин стоял, вцепившись в портьеру, и смотрел на разбитую чашку.
Чай растекался по сцене темным пятном.
— Следующие несколько дней театр имени Чехова станет местом расследования преступления, следователь Орлов не скоро сможет выспаться, а ложные следы запутаются в театральных кулисах намертво. Но никто из них пока не знает, что убийца сидел в зале и аплодировал громче всех.

Глава 1. Театр одного зрителя

Театр имени Чехова встретил майора Алексея Ивановича Орлова запахом пыльных кулис, старого дерева и театрального грима. Он не любил театров. Слишком много фальши на квадратный метр.
Было два часа ночи. В фойе горел дежурный свет, отбрасывая длинные тени на портреты заслуженных артистов прошлых лет. Орлов миновал пустой гардероб и толкнул тяжёлую дверь в зрительный зал.
Пустые кресла смотрели на сцену, как лица мертвецов. А на сцене, в луче одинокого софита, который забыли выключить, всё ещё стоял столик. На нём одиноко темнела чашка. Осколки второй лежали в пакете для вещественных доказательств криминалиста. Бутафорский чай давно впитался в доски, оставив тёмное пятно, похожее на высохшую кровь.
— Красиво тут у вас, — сказал Орлов в пустоту.
Из-за кулис вынырнул капитан Мещеряков — местный оперативник, которого приставили к майору как проводника по театральным джунглям. Мещеряков был молод, лысоват и смотрел на всё происходящее с плохо скрываемым восторгом.
— Я опросил труппу, товарищ майор, — отрапортовал он, заглядывая в блокнот. — Двадцать семь человек плюс технический персонал. Все на месте, никого не отпускали. Сидят в гримёрках, ждут.
— Пусть ждут. Что с телом?
— Увезли на экспертизу. Предварительно — отравление. Яд быстрый, скорее всего растительный. Эксперт сказал, такие растения в нашей полосе растут на каждой второй даче. Скорее всего Аконит.
Орлов кивнул, не сводя глаз со сцены. Он представлял, как это было: зал, аплодисменты, падающая женщина. И никто не понял. Даже сейчас, глядя на это пустое пространство, он сам с трудом верил, что здесь произошло убийство.
— Кто нашёл записку?
Мещеряков замялся.
— Какую записку, товарищ майор?
— В кармане платья убитой. Слово «Прости». Мне эксперты уже отзвонились. Вы её пропустили.
Капитан побледнел. Орлов вздохнул — учить их всё равно что дрессировать кошек, — и направился за кулисы.
Закулисье оказалось лабиринтом: узкие коридоры, крутые лестницы, двери без табличек. Везде пахло пылью, краской и человеческим потом. Везде горел тусклый свет. Где-то плакала женщина. Где-то ругались мужчины. Жизнь театра продолжалась даже после смерти.
В малом репетиционном зале, переоборудованном под временный штаб, Орлова ждали. За длинным столом сидели четверо: бледный мужчина в дорогом пиджаке, но без галстука, немолодая женщина с заплаканными глазами, ещё одна — пожилая, с цепким взглядом, и молодой парень в толстовке, который нервно теребил в руках зажигалку.
— Дмитрий Полунин, режиссёр-постановщик, — представился первый, вставая. Голос у него был севший, но держался он ровно. — Это Кира Григорьевна, народная артистка, — он кивнул на пожилую даму, — Анна Львовна, заведующая костюмерной. И… — он запнулся, глядя на парня.
— Осветитель я, — буркнул парень. — Паша. Павел.
— Осветитель Павел, — закончил Полунин. — Остальные ждут в гримёрках. Мы решили, что так будет удобнее для первого разговора.
Орлов сел во главе стола, положил перед собой пустой блокнот и долго молчал, разглядывая каждого по очереди. В театре это называется паузой. В следственной работе — давлением.
— Кто написал записку? — спросил он наконец.
Эффект был как от брошенной петарды. Кира Григорьевна вздрогнула и переглянулась с Полуниным. Анна Львовна опустила глаза в пол. Осветитель перестал теребить зажигалку.
— Какую записку? — переспросил Полунин.
— Ту, что нашли в кармане платья Ирины Ветровой. Одно слово: «Прости». Написанное от руки шариковой ручкой на клочке бумаги. Кто-то из вас?
Молчание затянулось.
— Я ничего не знаю, — сказала Кира Григорьевна, и в её голосе прорезалась сталь. — И вообще, молодой человек, вы бы поаккуратнее с вопросами. Мы тут не убийцы, мы артисты.
— Артисты, которые не заметили, как отравили их коллегу, — парировал Орлов. — Или заметили, но промолчали.
Он обвёл взглядом стол и остановился на Анне Львовне. Та сидела, сложив руки на коленях, как примерная школьница, и слишком спокойно смотрела в одну точку.
— Анна Львовна, вы готовили чай?
Она подняла глаза. Взгляд у неё был странный — пустой и одновременно внимательный, как у человека, который давно научился ничего не выдавать.
— Готовила, — ответила она тихо. — Как всегда. Заварка, сахар, кипяток. Всё из буфета.
— Кто имел доступ к чашкам?
— Все. Они стоят на столике в костюмерной. Кто хотел, тот и брал.
— А чашка Горского? Та, с отбитой ручкой? Она тоже стояла там?
Анна Львовна прикрыла глаза, как будто вопрос был бестактный.
— Нет. Алексей Игоревич всегда просил ставить её отдельно. На полочке за вешалкой. Он не любил, когда чужие трогали его вещи.
— И вы поставили?
— Да.
— И никто, кроме вас, не знал, где именно стоит эта чашка?
Пауза. Кира Григорьевна подалась вперёд, с интересом наблюдая за допросом. Полунин заёрзал. Осветитель замер.
— Знали, — вдруг сказала Анна Львовна. — Все знали. Это не секрет. Горский много лет просил ставить чашку туда. Любой, кто работал в театре больше месяца, знал об этом.
Орлов кивнул, записывая что-то в блокнот. На самом деле он не записывал, а рисовал квадратики и стрелочки, соединяя людей, мотивы и возможности. В его голове уже выстраивалась схема.
— Хорошо. Теперь расскажите мне про Ирину Ветрову. Кто хотел её смерти?
Вопрос повис в воздухе, как дым сигареты. Кира Григорьевна хмыкнула и отвернулась. Полунин сжал губы. Осветитель уставился в потолок. И только Анна Львовна сидела всё так же неподвижно, глядя прямо перед собой.
— Её все любили, — сказала она тихо. — Она была душой театра.
И в этот момент Кира Григорьевна фыркнула так громко, что осветитель вздрогнул.
Орлов улыбнулся.
— Что ж, — сказал он, закрывая блокнот. — Тогда предлагаю начать с ваших показаний, Кира Григорьевна. Вы, кажется, хотели что-то добавить.
Старая актриса расправила плечи и посмотрела на майора с вызовом.
— Хотела. И добавлю. Только сперва пусть выйдут те, кому здесь быть не положено.
Она кивнула в сторону осветителя. Павел вскочил было, но Орлов остановил его жестом.
— Никто не выйдет. Вы все здесь — свидетели. А свидетели, Кира Григорьевна, не имеют секретов от следствия. Говорите при всех.
Актриса помолчала, сверля взглядом Полунина, потом перевела глаза на Анну Львовну и наконец выдала:
— Ирина спала с Горским. И с Полуниным. Иногда одновременно. Об этом знал весь театр. И если кто и хотел её убить, так это жена Горского — Елена. Она вчера была здесь, в зале. Я сама видела, как она за кулисы шмыгнула перед третьим актом.
Орлов медленно перевёл взгляд на режиссёра.
— Дмитрий, это правда?
Краска сбежала с лица Полунина, но ответил твёрдо:
— Ирина была талантливой актрисой. Всё остальное — сплетни.
— Сплетни, значит, — усмехнулась Кира Григорьевна. — А то, что ты ей цветы каждый день в гримёрку носил, — тоже сплетни?
Осветитель Павел вдруг подал голос:
— Я тоже видел. Елену. Она в антракте в туалет пошла, а сама к костюмерной свернула.
Орлов встал.
— Где сейчас Елена Горская?
— Дома, наверное, — пожал плечами Полунин. — Она после спектакля уехала сразу. Я её не видел.
— А где её муж?
— В больнице. Его увезли перед смертью Ирины. С сердцем плохо стало.
Майор повернулся к Мещерякову:
— Капитан, берите двоих и езжайте к Горским. Обоих доставьте сюда. Жену — для разговора, мужа — если врачи разрешат.
Мещеряков козырнул и выбежал.
Орлов снова сел за стол. Тишина в комнате стала почти осязаемой. За тонкой стеной кто-то всё ещё плакал.
— Итак, — сказал майор, глядя на Киру Григорьевну. — У нас есть жена, которую видели у костюмерной. Есть режиссёр, который носил цветы. Есть муж-актёр, который мог симулировать болезнь.
Он обвёл взглядом притихших свидетелей.
— Кто-нибудь хочет добавить что-то ещё? Пока не начались настоящие вопросы?
Молчание было ему ответом. Но в глазах Анны Львовны мелькнуло что-то, похожее на… облегчение?
Орлов запомнил этот взгляд.
За окнами театра начало светать. Ночь заканчивалась. Расследование только начиналось.

Глава 2. Выход на бис

Орлов не любил ждать. Ожидание — это время, которое преступник использует, чтобы замести следы, а свидетели — чтобы придумать ложное алиби. Он сидел в репетиционном зале, листая старый театральный журнал, и краем уха слушал, как за стеной Кира Григорьевна отчитывала кого-то из молодых актёров.
— Талант, милочка, это когда зритель верит. А если ты просто орёшь — иди на базар!
Голос у неё был поставленный, густой, с хрипотцой. Таким голосом хорошо читать монологи и давать показания.
Мещеряков вернулся через час. За ним, осторожно ступая на каблуках по скрипучим половицам, шла женщина лет сорока пяти. Дорогое пальто, идеальный макияж, но глаза красные — то ли плакала, то ли не спала всю ночь. Елена Горская.
— Проходите, Елена… — Орлов заглянул в протокол. — Елена Дмитриевна. Присаживайтесь.
Она села на тот же стул, где час назад сидела Кира Григорьевна, и положила сумочку на колени. Пальцы с идеальным маникюром нервно теребили ремешок.
— Я ничего не знаю, — сказала она глухо. — Я уже говорила вашему капитану.
— Знаю. Но мне хочется услышать это лично. — Орлов отложил журнал и посмотрел на неё в упор. — Где вы были в момент, когда Ирина Ветрова пила чай?
— В зале. Смотрела спектакль.
— А в антракте?
Елена замялась ровно на секунду, но Орлов это заметил.
— В антракте я выходила в фойе. Купила программку. Потом зашла в туалет.
— И в костюмерную?
— Я… я зашла ненадолго. Хотела передать мужу записку. Он не брал трубку, а я волновалась — он в последнее время плохо себя чувствовал.
— Записку?
— Да. Глупо, конечно. Можно было просто подождать в зале. Но я решила оставить на его столике.
— И оставили?
— Нет. Там была Анна Львовна, она сказала, что муж уже на сцене и записку передаст. Я отдала ей.
Орлов кивнул, записывая. Мещеряков за его спиной тоже строчил в блокноте.
— Значит, вы были в костюмерной и видели чашки?
— Видела. Они стояли на подносе. Чайник, сахарница. — Елена говорила ровно, но пальцы теребили ремешок всё быстрее.
— А чашка с отбитой ручкой? Где она стояла?
— Не знаю. Я не обращала внимания.
Орлов помолчал, потом вынул из папки прозрачный пакет с флаконом духов.
— Это ваше?
Елена вздрогнула, подалась вперёд, всмотрелась.
— Да… Это мои духи. «Шанель». Муж подарил на день рождения. Но где вы нашли?
— В гримёрке Ирины Ветровой. Внутри — следы яда, которым её отравили.
Елена побелела так резко, что Орлов на мгновение испугался, что ей станет плохо. Она открыла рот, закрыла, снова открыла.
— Это не моё, — выдохнула она. — То есть флакон мой, но я… я не могла… я потеряла его неделю назад! Думала, дома где-то завалился.
— Где вы его потеряли?
— Не знаю. Носила в сумке. А сумка… — она замолчала, и в глазах мелькнуло понимание. — Сумка у меня пропадала. На прошлой неделе, на репетиции. Я оставила её в гримёрке у мужа, а когда вернулась, она лежала на другом стуле. Я подумала, что кто-то просто переставил.
— И не сообщили?
— А что сообщать? Ничего не пропало. Кошелёк на месте, телефон. Я и забыла.
Орлов откинулся на спинку стула. История звучала правдоподобно ровно настолько, чтобы в неё можно было поверить. И ровно настолько, чтобы можно было усомниться.
— Елена Дмитриевна, у вас есть алиби на время антракта? Кто-то видел вас в фойе или в туалете?
Она снова замялась. На этот раз пауза затянулась.
— Я… я была не одна, — сказала она наконец тихо. — В буфете. Я встречалась с… с одним человеком.
— С кем?
— С Дмитрием Полуниным. Режиссёром.
Орлов поднял бровь. Мещеряков за его спиной присвистнул сквозь зубы.
— Вы встречались с режиссёром в буфете во время антракта? Зачем?
Елена покраснела. Краска поползла от шеи к щекам неровными пятнами.
— Мы… мы просто разговаривали. О театре.
— О театре, — повторил Орлов без выражения. — В буфете. В антракте, когда вашего мужа увезли на скорой.
— Я не знала, что его увезли! — вырвалось у неё. — Мне никто не сказал. Я вышла из буфета, когда спектакль уже продолжался, и села в зал. А после… после всё случилось.
— Полунин подтвердит?
— Да. То есть… не знаю. Спросите у него.
Орлов кивнул Мещерякову:
— Пригласите режиссёра.
Пока ждали Полунина, Елена сидела, вцепившись в сумочку, и смотрела в стену. Орлов молчал. В комнате было слышно, как где-то за стеной продолжается театральная жизнь: стучали молотки, перетаскивали декорации, переговаривались рабочие.
Полунин вошёл быстро, но без суеты. Увидел Елену, на секунду замер, потом сел на свободный стул.
— Елена Дмитриевна утверждает, что в антракте была с вами в буфете, — сказал Орлов. — Это так?
Полунин перевёл взгляд с майора на Елену и обратно. Лицо его оставалось непроницаемым.
— Да. Мы пили кофе. Обсуждали… обсуждали её мужа. Она волновалась из-за его здоровья.
— Сколько времени вы были вместе?
— Минут десять-пятнадцать. Я ушёл раньше, нужно было проверить свет перед третьим актом.
— А Елена Дмитриевна?
— Осталась допивать кофе. Я не видел, когда она вышла.
Орлов вздохнул. Алиби было, но шаткое. Полунин мог уйти, а Елена — метнуться в костюмерную и обратно за пять минут. Или Полунин мог соврать, прикрывая её.
— Хорошо. Елена Дмитриевна, вы пока свободны. Но из города не уезжайте.
Она встала, шатаясь, и вышла, не глядя на Полунина. Тот проводил её взглядом и повернулся к Орлову.
— Я понимаю, что это выглядит подозрительно, — сказал он тихо. — Но она не убийца.
— А кто убийца? — спросил Орлов просто.
Полунин дёрнул щекой.
— Не знаю. Весь театр — одна большая семья. В каждой семье бывает… всякое.
— Всякое, — согласился Орлов. — Например, романы с замужними актрисами?
Полунин посерел, но сдержался.
— Это не имеет отношения к делу.
— Имеет. Если Ирину убили из ревности, то круг подозреваемых резко сужается. Ваша жена знает, что вы встречались с Еленой в буфете?
— Я не женат, — отрезал Полунин. — И с Еленой у нас ничего нет. Просто разговор.
— Который вы скрываете.
— Не скрываю. Просто не афиширую. В театре и так полно сплетен.
Орлов хотел спросить что-то ещё, но дверь распахнулась и влетел Мещеряков, красный и запыхавшийся.
— Товарищ майор! Там это… В больнице, Горский… Он говорит, что его тоже отравили!
Орлов встал.
— Едем.
— А эти? — Мещеряков кивнул на Полунина.
— Пусть сидят. Все. Никого не выпускать из театра до моего возвращения.
Через минуту Орлов уже шагал по пустынным коридорам к выходу. За спиной остался театр — с его тайнами, ложью и актёрами, которые до сих пор не понимали, что главный спектакль только начинается.

Глава 3. Больничная палата

Городская больница встречала запахом хлорки, казённых щей и тоской. Орлов ненавидел больницы почти так же сильно, как театры. Здесь тоже было много фальши — только вместо актёров играли пациенты, притворяясь здоровее или больнее, чем были на самом деле.
Алексей Горский лежал в отдельной палате на втором этаже. Когда Орлов вошёл, актёр сидел на кровати, подложив под спину подушку, и мрачно смотрел в окно на серое утреннее небо. Выглядел он паршиво: осунувшийся, с синевой под глазами, но в целом — жив и даже бодр.
— Майор Орлов, Следственный комитет, — представился Орлов, присаживаясь на стул у койки. — Мне сказали, вы хотите сделать заявление.
Горский повернулся. Глаза у него были воспалённые, но взгляд — осмысленный.
— Хочу. Меня пытались отравить.
— Когда?
— В день премьеры. Я пил кофе у себя в гримёрке, за час до спектакля.
— Врачи подтверждают?
— Врачи говорят — похоже на пищевое отравление или аллергию. Я почувствовал горький, противный вкус.
Орлов нахмурился.
— И вы ничего не сказали?
— А кому? — Горский усмехнулся. — Выпил воды, вроде отпустило. А позже — сердце закололо, голова закружилась. Я решил, что это нервы. У меня бывает.
— Кто вам принёс кофе?
— Я сам себе налил из термоса. Термос всегда в гримёрке стоит, я с ним по всем театрам езжу.
— Кто имел доступ к термосу?
Горский пожал плечами и скривился от боли в груди.
— Все. Гримёрка не запирается. Кто угодно мог зайти.
Орлов вынул блокнот.
— Что было дальше?
— Дальше — спектакль. Я вышел на сцену, отыграл первый акт. А во втором… — он замолчал, подбирая слова. — Во втором мне стало плохо. Я думал, смогу перетерпеть. Не смог. Когда зашёл за кулисы, просто осел на пол. Дальше не помню.
— Помните, кто был рядом?
— Гримёр. Потом ассистентка Полунина. Кто-то ещё. Я уже плохо соображал.
Орлов записывал, краем глаза наблюдая за актёром. Тот явно нервничал, но нервничал как-то странно — не как человек, боящийся разоблачения, а как человек, который боится, что ему не поверят.
— Алексей Игоревич, у меня к вам непростой вопрос. Какие у вас были отношения с Ириной Ветровой?
Горский дёрнулся, будто от удара.
— Рабочие. Мы играли любовников на сцене. В жизни — просто коллеги.
— Весь театр говорит обратное.
— Весь театр — свора сплетников, — огрызнулся Горский. — Особенно Кира Григорьевна. Она любого с грязью смешает.
— А ваша жена?
— Жена? — Горский покрылся мертвенной бледностью. — А при чём здесь жена?
— При том, что её видели в костюмерной перед вашим выходом. И флакон с ядом нашли в гримёрке Ирины. Флакон, который принадлежит вашей жене.
Горский открыл рот, закрыл, потом схватился за грудь. Запищал кардиомонитор. В палату влетела медсестра, зашипела на Орлова, но майор только отмахнулся.
— Елена не могла, — выдохнул Горский, когда приступ прошёл. — Она… она не такая.
— Какая?
— Она… мы давно не живём как муж и жена. У неё своя жизнь. Я не лезу. Но она не убийца.
— Своя жизнь — это роман с Полуниным?
Горский криво усмехнулся.
— Вы быстро работаете, майор. Да, я знаю. И что? Я не ревную. Мне всё равно. Мы уже два года спим в разных комнатах.
— И вас не бесило, что Ирина — ваша любовница на сцене — могла знать об этом?
Горский посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Ирина никого не осуждала. Она вообще ни о ком плохо не говорила. Вы даже не представляете, майор, каким редким человеком она была в нашем гадюшнике.
Орлов помолчал, переваривая. Потом спросил тихо:
— А записка «Прости» в её кармане? Вы знаете, от кого она?
Горский закрыл глаза.
— Знаю. От меня.
В палате повисла тишина. Кардиомонитор пищал ровно, отсчитывая удары сердца.
— Я написал её утром, — продолжил Горский, не открывая глаз. — Мы поссорились накануне. Из-за ерунды на репетиции. Я накричал на неё, а она… она просто ушла. А утром я пожалел. Написал записку, хотел отдать перед спектаклем, но не успел. Сунул в карман её платья, когда она выходила на сцену. Думал, после найдёт.
— И она нашла.
— Да.
Орлов встал, прошёлся по палате, остановился у окна.
— Значит, вы были в гримёрке Ирины утром?
— Был. Заходил на минуту.
— И могли положить яд в чашку?
Горский открыл глаза. В них было что-то похожее на уважение.
— Мог. Но не клал.
— Удобно.
— Удобно, — согласился Горский. — Только зачем мне убивать женщину, которой я писал записки с извинениями?
— Затем, что она могла вам надоесть. Затем, что вы узнали о романе жены с Полуниным и решили, что Ирина тоже в этом замешана. Затем, что вы хотели свалить всё на жену, подбросив её флакон в гримёрку. Вариантов много.
Горский долго молчал. Потом сказал тихо:
— Я любил её, майор, по-настоящему. Мы хотели уехать вместе после премьеры в Питер. Там театр, мне поступило предложение. Она согласилась.
Орлов обернулся. Впервые за весь разговор актёр говорил не играя.
— Кто-нибудь знал?
— Никто. Мы скрывали. Ирина боялась сплетен. Да и Полунин… он бы не отпустил. Она же была звездой.
— Полунин знал?
— Догадывался, наверное. Он вообще о многом догадывался.
Орлов сел обратно на стул.
— Алексей Игоревич, если это правда — у вас железное алиби. Вы были в больнице, когда Ирина умерла.
— Я знаю. И это… это хуже всего, что меня не было рядом. Что она пила из этой чашки. Что я даже не успел попрощаться.
Он отвернулся к стене. Плечи его дрогнули.
Орлов вышел в коридор, где его ждал Мещеряков.
— Ну что? — спросил капитан.
— Не знаю, — честно ответил Орлов. — Либо он гениальный актёр, либо действительно любил.
— И что дальше?
— Дальше — возвращаемся в театр. И разбираемся, кто ещё мог заварить этот чёртов чай.
Они спустились по лестнице, вышли на улицу. Моросил мелкий дождь. Город просыпался, не зная, что где-то в больнице лежит актёр с разбитым сердцем, а в театре имени Чехова до сих пор не подняли занавес.
— Товарищ майор, — окликнул Мещеряков, когда они уже садились в машину. — А если всё-таки жена? Елену проверили?
— Проверим. Но что-то мне подсказывает, капитан, что настоящий убийца сидит сейчас в театре и делает вид, что убит горем.
— Полунин?
— Или Анна Львовна. Или осветитель Паша. Или та старуха, Кира Григорьевна. — Орлов завёл мотор. — В театре, капитан, убийцей может оказаться кто угодно. Даже тот, кто просто подавал чай.
Машина выехала с больничного двора и направилась обратно — туда, где на пустой сцене всё ещё стоял столик с чашкой и ждал своего зрителя последний акт.

Глава 4. Второй звонок

Театр встретил их настороженной тишиной. В фойе горел всё тот же дежурный свет, но теперь к нему добавились жёлтые ленты ограждения, которые Мещеряков распорядился натянуть у входа. Выглядело это театрально до неприличия — будто декорация к спектаклю «Убийство в старом особняке».
Орлов прошёл в зрительный зал. Там было пусто. Столик с одинокой чашкой сиротливо стоял в луче софита, вторая чашка исчезла — её увезли на экспертизу.
В кармане зазвонил телефон. Орлов взглянул на экран — экспертная лаборатория.
— Слушаю.
— Алё, Алексей Иваныч? Петрович беспокоит. По отпечаткам картина такая… На осколках — только Ветрова и Горский. На чайнике — ничего, протёрт. На столике — толпа народу, но других следов, кроме сотрудников театра, нет.
— Ясно. Спасибо Петрович.
Орлов убрал телефон и посмотрел на сцену. Убийца был осторожен.
Орлов вернулся в коридор и направился в гримёрку Ирины. Она располагалась на втором этаже, с табличкой «И. Ветрова» и бумажной ромашкой, приклеенной скотчем.
Внутри было тесно. Гримировальный столик с зеркалом в лампочках, диванчик, платяной шкаф, вешалка с костюмами. На столике — баночки с кистями, пудрой, какие-то записочки, приколотые к зеркалу. Орлов подошёл ближе и прочитал:
«Ирочка, ты гений!» — без подписи.
«После спектакля зайди к Полунину» — рукой режиссёра?
«Молоко в холодильнике» — заботливое.
И ни одного «Прости», кроме того, что нашли в кармане.
Орлов открыл шкаф. Платья, пальто, несколько пар обуви. На полке — сумки. Две кожаные, одна тканевая, пляжная. В тканевой он нашёл блокнот.
Обычный школьный блокнот в клетку, замусоленный, с загнутыми страницами. Орлов пролистал. Сначала показалось — записи ролей, текст, пометки режиссёра. Но потом пошли личные.
«Сегодня Горский сказал, что хочет уехать со мной. Я боюсь. Не его — себя. Вдруг это опять иллюзия? Вдруг я опять поверю, а он останется с женой?»
«Полунин вызвал к себе. Говорил про грант, про будущее театра. А сам смотрел так, будто я уже его собственность. Надоело быть вещью.»
«Анна Львовна сегодня странно посмотрела. Как будто знает что-то. Или мне кажется? Она всегда была тихой, незаметной. Но в последнее время часто крутится возле моей гримёрки.»
«Кира Григорьевна опять язвила. Говорит, я роль Маши не тяну. Пусть говорит. Старая ведьма.»
«Паша-осветитель признался в любви. Боже, за что мне это? Ему двадцать пять, он мальчик совсем. Сказала, что у нас разница в возрасте. Он ответил: „Возраст — это цифры“. Пришлось соврать, что я люблю другого. Кажется, он догадался.»
Орлов перевернул страницу. Дальше шли пустые листы. И вдруг — запись, сделанная явно позже, другим почерком, более нервным:
«Я знаю, кто меня ненавидит. Это не ревность. Это что-то старое, тёмное. Сегодня видела её глаза в темноте коридора. Она стояла и смотрела. Долго. Потом ушла. Надо сказать Горскому. Или Полунину. Или написать заявление? Но кому я скажу? Она — призрак. Она — тень.»
— «Она», — вслух повторил Орлов. — Кто?
Он перечитал ещё раз. «Что-то старое, тёмное». «Призрак». «Тень».
Из коридора донёсся шум. Мещеряков кричал на кого-то. Орлов сунул блокнот в карман и вышел.
Внизу, у входа в костюмерную, капитан удерживал за локоть молодого парня в толстовке. Того самого осветителя Пашу.
— Отпустите его, — приказал Орлов.
Паша вырвался, поправил толстовку, посмотрел на майора исподлобья.
— Что случилось? — спросил Орлов.
— Он в костюмерную ломился, — отрапортовал Мещеряков. — Я сказал — нельзя, а он…
— Я хотел забрать свою толстовку, — перебил Паша. — Я вчера там оставил.
— Толстовку? — переспросил Орлов.
— Ну да. Вчера, когда всё случилось, я бросил её на стул и убежал. А сегодня холодно.
Орлов посмотрел на него внимательно. Парень нервничал, это было видно. Но нервничал не так, как лжец, а так, как человек, который боится, что его заподозрят.
— Павел, пойдёмте поговорим, — сказал Орлов и, не дожидаясь ответа, направился в репетиционный зал.
Осветитель поплёлся за ним.
В зале было всё так же неуютно. Орлов сел за стол, указал Павлу на стул напротив. Тот сел, засунул руки в карманы и уставился в пол.
— Сколько вы знали Ирину?
— Два года. Как пришёл в театр.
— Вы были в неё влюблены?
Паша дёрнулся, покраснел, но соврать не решился.
— Было дело, — буркнул он.
— Она знала?
— Знала. Я сказал. Она отказала. Сказала, что я мальчик ещё. И что она… что у неё другой.
— Горский?
— Наверное. Я не знал точно. Но догадывался.
— Вы злились на неё?
Паша поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на обиду.
— Я? Злился? Да я за неё… я бы… — он замолчал, сглотнул. — Я любил её, понятно? Не так, как эти. Не как Горский со своей игрой, не как Полунин со своими грантами. Я просто любил.
— И поэтому решили забрать толстовку из костюмерной? В семь утра, когда здесь никого нет?
Паша побелел.
— Я… я правда оставил. И подумал…
— Что подумали?
— Подумал, что на ней могут быть… ну, следы. Я же там был вчера. В костюмерной. Перед спектаклем.
Орлов насторожился:
— Зачем?
— Анна Львовна просила помочь. Свет настроить в костюмерной, там лампа перегорела. Я заходил на пять минут. А потом… потом эта история с чаем. И я подумал, если мои отпечатки где-то найдут, меня же сразу…
— И вы решили замести следы?
— Да нет! Я просто хотел забрать толстовку, постирать её. Чтобы не привлекала внимания.
— Глупо, — сказал Орлов. — Очень глупо. Теперь вы в списке подозреваемых с потрохами.
Паша сжался, но промолчал.
— Когда вы заходили в костюмерную? — спросил Орлов.
— Перед спектаклем. Часа за два.
— Анна Львовна была там?
— Да. Она лампу держала, пока я лез на стремянку.
— И больше никого?
— Нет. Только мы.
Орлов записал. Потом спросил:
— Чашки видели?
— Видел. На столике стояли. Чистые.
— А чашка Горского? С отбитой ручкой?
— Она отдельно стояла. На полочке. Я ещё подумал — странно, что он её не убирает. Обычно он её домой носил, суеверный был.
— Был? — переспросил Орлов.
— Ну… есть. Живой же, — поправился Паша. — Я думал, он умер, а он, говорят, в больнице.
— В больнице. И уже даёт показания.
Паша кивнул и снова уставился в пол.
Орлов помолчал, потом достал блокнот Ирины и открыл на последней странице.
— «Она стояла и смотрела», — прочитал он вслух. — «Призрак. Тень». Вы знаете, о ком Ирина писала?
Паша вскинул голову, прочитал, его лицо сделалось белым ещё сильнее.
— Это… это она про Анну Львовну, — выдохнул он. — Я видел однажды. Анна Львовна стояла в коридоре и смотрела на Ирину. Долго. Прямо как в стену. Жутко было. Я ещё подумал — что у неё в голове?
— И никому не сказали?
— А кому? Она безобидная вроде. Старая. Костюмы шьёт. Кто бы поверил?
Орлов встал.
— Павел, вы пока посидите здесь. Мещеряков, пригляди за ним.
— А толстовка? — жалобно спросил Паша.
— Толстовку мы заберём на экспертизу. Если вы не убийца — бояться нечего.
Орлов вышел в коридор и направился в костюмерную. Сердце колотилось быстрее обычного. Блокнот Ирины, её последние слова, её страх — всё это складывалось в картину, которая ему совсем не нравилась.
Анна Львовна сидела на своём обычном месте — у швейной машинки, под лампой с зелёным абажуром. Перед ней лежал кусок бархата, который она машинально гладила рукой. Увидев Орлова, она не вздрогнула, не удивилась. Только подняла глаза и спокойно спросила:
— Что ещё, молодой человек?
Орлов сел напротив, положил перед ней блокнот, открытый на последней странице.
— Это писала Ирина. За несколько дней до смерти.
Анна Львовна прочитала. Лицо её не изменилось. Совсем.
— И что? — спросила она ровно.
— Это вы? «Призрак», «тень»? Вы стояли и смотрели?
Она помолчала, потом медленно кивнула.
— Я.
— Зачем?
— Хотела запомнить.
— Что запомнить?
— Её лицо. Последний раз.
Орлов нахмурился:
— Вы знали, что она умрёт?
Анна Львовна посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд у неё был странный — пустой и одновременно полный какой-то древней, тяжёлой печали.
— Я знала, что она умрёт, — сказала она тихо. — Только не думала, что так скоро.
— Откуда вы знали?
Она отвернулась к окну, за которым начинался серый рассвет.
— Потому что такие, как она, не живут долго. Слишком яркие. Слишком любимые. Слишком… похожие на мою мать.
— При чём здесь ваша мать?
Анна Львовна перевела взгляд на него, и Орлов вдруг понял, что перед ним не просто пожилая женщина, а человек, который всю жизнь носил в себе что-то страшное.
— Моя мать была актрисой в этом театре. Тридцать лет назад. Её тоже звали Ирина. И она тоже умерла. На сцене. Только тогда сказали — сердце.
В комнате повисла тишина.
— А на самом деле? — спросил Орлов.
— А на самом деле её убили, — сказала Анна Львовна всё тем же ровным голосом. — И убийца до сих пор ходит по этой земле.

Глава 5. Призраки прошлого

Орлов смотрел на Анну Львовну и пытался понять, врёт она или говорит правду. Женщина сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и в её глазах действительно было что-то пугающее — не безумие, нет, а скорее абсолютная, ледяная уверенность в своей правоте.
— Расскажите подробнее, — попросил Орлов, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — О вашей матери.
Анна Львовна помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила — тихо, но отчётливо, как будто читала со сцены монолог, который репетировала всю жизнь.
— Её звали Ирина Валентиновна Соболева. Она пришла в этот театр в шестьдесят восьмом, совсем девчонкой. И сразу стала звездой. Красивая, талантливая, дерзкая. Ей пророчили большое будущее. А она… она влюбилась.
— В кого?
— В режиссёра. В главного режиссёра театра тех лет — Олега Петровича Верещагина. Он был старше на двадцать лет, женат, но это никого не останавливало. У них был роман. Весь театр знал, все сплетничали. А Ирина… она думала, что он уйдёт из семьи. Ждала. Терпела.
— И что случилось?
— Она забеременела. Мной. — Анна Львовна усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Думала, теперь-то он точно решится. А он… он предложил сделать аборт. Ирина отказалась. Тогда он пообещал, что поможет, что не бросит. И помогал. Первые годы. Присылал деньги, иногда приходил, смотрел на меня издалека. А потом…
Она замолчала, и в тишине было слышно, как за стеной кто-то передвинул стул.
— А потом у него появилась новая актриса. Моложе. Ирина попыталась бороться, устроила скандал прямо в театре, при всех. Олег Петрович её высмеял. Сказал, что она сама виновата, что надо было думать раньше, что она бездарность и ничего не добилась бы без его протекции. Ирина замолчала. А через неделю её нашли мёртвой. На сцене. В гримёрке.
— Официальная версия?
— Сердечная недостаточность. Ей было тридцать два года. Здоровая, как лошадь. Никто не поверил, но кто станет спорить с главным режиссёром и его друзьями из горкома? Дело закрыли за пару дней. Меня отправили в интернат. А Олег Петрович продолжал ставить спектакли, получать звания и умер в своей постели двадцать лет назад, окружённый почётом и славой.
Орлов слушал, и в голове у него постепенно складывалась картина, объясняющая многое.
— Вы считаете, что Ирину Ветрову убили из-за сходства с вашей матерью?
Анна Львовна посмотрела на него с усталой усмешкой.
— Вы не понимаете, майор. Это не сходство. Это… как вам объяснить… В этом театре всё повторяется. Каждые несколько лет одна и та же история. Талантливая актриса, любовь, предательство, смерть. Я видела это трижды. И каждый раз — молодая, красивая, с таким же блеском в глазах. И каждый раз — кто-то умирает. Не своей смертью.
— Кто ещё? — спросил Орлов.
— В девяностых — Нина Соболева. Однофамилица, не родственница. Тоже молодая, тоже подающая надежды. Сорвалась с колосников во время монтировки. Сказали — несчастный случай. А она боялась высоты и никогда не поднималась наверх. — Анна Львовна покачала головой. — Потом, в двухтысячных, Лена Круглова. Утонула в ванне у себя дома. Пьяная, так решили. А она не пила. Принципиально.
— Вы заявляли в полицию?
— А кому? — горько спросила она. — Скажут — старая дура, выжила из ума. Доказательств нет. Всё списано. Но я знаю. Здесь, — она прижала руку к груди, — я знаю.
Орлов помолчал, обдумывая услышанное. Потом спросил:
— Кто, по-вашему, убийца?
Анна Львовна долго молчала. Пальцы её гладили бархат, и это движение было почти гипнотическим.
— Я не знаю имени, — сказала она наконец. — Но знаю, что это кто-то из своих. Кто-то, кто связан с театром кровно. Кто-то, кто носит маску и не снимает её даже ночью.
— Маску?
— В театре все носят маски, майор. Особенно те, кто кричит громче всех о своей невиновности.
Она замолчала и снова уставилась в окно. Разговор был окончен.
Орлов вышел в коридор и обнаружил там Мещерякова, который подслушивал под дверью.
— Ну? — спросил капитан.
— Не ну, — отрезал Орлов. — Иди в архив. Найди всё, что есть по театру за последние тридцать лет. Несчастные случаи, смерти, самоубийства. Особенно среди актрис.
— Думаете, она права?
— Думаю, что в каждой легенде есть зерно истины. И если кто-то убивал раньше, он мог убить и сейчас.
Мещеряков убежал, а Орлов остался один в пустом коридоре. Из костюмерной доносился мерный стук швейной машинки — Анна Львовна вернулась к работе, словно ничего не случилось.
«Спокойствие, — подумал Орлов. — Слишком спокойна для человека, который только что рассказал историю о череде убийств. Либо она великая актриса, либо действительно ни при чём».
Он побрёл по коридору, разглядывая старые фотографии на стенах. Спектакли семидесятых, восьмидесятых, девяностых. Знакомые лица, молодые, счастливые. Многие уже умерли, многие ушли из театра. И среди них — женщины с похожими глазами, похожими улыбками, похожей судьбой.
У одной из фотографий Орлов остановился. Снимок, датированный 1985 годом. В центре — мужчина с властным лицом и седой шевелюрой, явно главный. Олег Петрович Верещагин. Рядом с ним — молодая женщина, очень красивая, с чуть раскосыми глазами и длинной косой. Подпись внизу: «И. Соболева в роли Нины Заречной».
— Здравствуйте, Ирина Валентиновна, — тихо сказал Орлов. — И прощайте.
— Вы с кем разговариваете?
Орлов обернулся. В коридоре стояла Кира Григорьевна — в длинном халате, с чашкой в руках. Смотрела на него с любопытством.
— С прошлым, — ответил Орлов. — Вы помните эту женщину?
Кира Григорьевна подошла ближе, всмотрелась в фотографию, и лицо её на секунду дрогнуло.
— Ирину? Помню. Мы вместе начинали. Она была талантливее меня. И глупее. Влюбилась не в того.
— В Верещагина?
— А вы уже знаете? — Кира Григорьевна усмехнулась. — Быстро работаете. Да, в него. Он её сгубил. Сначала любовью, потом равнодушием. Такие, как он, не прощают, когда им мешают.
— Вы считаете, он убил её?
— Я считаю, он её довёл. А убивать ему было не нужно — она сама себя убила. Каждый день по чуть-чуть. А потом просто не выдержало сердце.
— А дочь? Анна Львовна?
— Аня? — Кира Григорьевна поморщилась. — Странная девчонка росла. Мать не знала, отца не видела. Всё в театре торчала, за кулисами. Мы её жалели, подкармливали. А она выросла и осталась. Всю жизнь здесь, в костюмерной, как будто ждала чего-то.
— Чего?
— Не знаю. Может, смерти? — Кира Григорьевна засмеялась, но смех вышел нервный. — Шучу, майор. Не берите в голову.
Она пошла дальше по коридору, цокая каблуками, и через минуту скрылась за поворотом.
Орлов остался стоять у фотографии. В голове крутились обрывки фраз, лица, мотивы. Слишком много всего. Слишком много теней.
Из репетиционного зала донёсся шум — Мещеряков вернулся и уже кого-то допрашивал. Орлов вздохнул и пошёл туда.
Капитан сидел за столом напротив Натальи Соболевой — молодой актрисы, которая сегодня должна была играть Ирину, но вместо этого давала показания. Девушка выглядела испуганной и злой одновременно.
— Я ничего не знаю, — повторяла она. — Сколько можно?
— Наталья, — вмешался Орлов, садясь рядом. — У нас есть информация, что вы заказывали в интернете книги по ядовитым растениям. Это правда?
Наталья изменилась в лице, но ответила твёрдо:
— Правда. Для дипломной работы. Я заочно учусь на культуролога, пишу работу по символике растений в русской литературе.
— Можно взглянуть?
— Можно. Но она дома. Я принесу.
— Принесите. А пока скажите: вы знали, что у Ирины был роман с Горским?
Наталья дёрнулась, как от пощёчины.
— Знала.
— И как вы к этому относились?
— Никак. Это её личное дело.
— Но вы сами, кажется, были неравнодушны к Полунину?
Девушка вспыхнула.
— Это… это не ваше дело.
— Моё, — жёстко сказал Орлов. — Потому что, если Ирина мешала вашим отношениям с режиссёром, у вас появляется мотив.
— Я не убивала! — выкрикнула Наталья. — Да, я ревновала. Да, я злилась. Но чтобы убивать… вы с ума сошли!
Она разрыдалась. Мещеряков растерянно заморгал. Орлов вздохнул и дал знак капитану выйти.
В коридоре они остановились.
— Что думаешь? — спросил Мещеряков.
— Думаю, что она не врёт. Слишком искренне рыдает. А убийцы обычно контролируют эмоции.
— Значит, не она?
— Не она. Или она очень хорошая актриса. Но в этом театре, капитан, все хорошие актрисы. Что-то интересное нашёл? — Орлов посмотрел на часы. Было уже утро. Солнце поднималось над городом, освещая пыльные окна театра имени Чехова.
— Нарыл, товарищ майор, — доложил капитан, довольно потирая руки. — Три дела за тридцать лет. Все актрисы, все при загадочных обстоятельствах.

Глава 6. Мёртвые души

Орлов сел за стол, надел перчатки и открыл первую папку… 1985 год…
Смерть актрисы Ирины Валентиновны Соболевой. Заключение судмедэксперта: острая сердечная недостаточность на фоне хронического заболевания. Свидетели: нет. Дело закрыто через три дня.
— Быстро, — прокомментировал Орлов. — Очень быстро для тех лет.
Он отложил папку и взял следующую. 1997 год. Нина Соболева (однофамилица), 28 лет. Падение с высоты во время монтировки декораций. Заключение: несчастный случай, нарушение техники безопасности. Дело закрыто через неделю.
Третья папка. 2008 год. Елена Круглова, 32 года. Утопление в ванне. Заключение: отравление алкоголем, приведшее к потере сознания. Дело закрыто через десять дней.
— Все женщины, все актрисы, все в расцвете лет, — сказал Орлов. — И все дела закрыты с формулировкой «несчастный случай». Тебе не кажется это странным?
— Кажется, — кивнул Мещеряков. — Но доказательств нет. Прошло много лет.
— А вот смотри. — Орлов ткнул пальцем в протокол осмотра места смерти Нины Соболевой. — Здесь написано, что на колосниках, откуда она упала, обнаружены следы машинного масла. Было скользко. А в деле о гибели Ирины Соболевой — ни одного упоминания о том, что она принимала какие-то лекарства. Просто «хроническое заболевание». Откуда взяли этот диагноз?
— Со слов родственников?
— Родственников у неё не было, только маленькая дочь. Которая ничего не могла сказать.
Орлов откинулся на спинку стула. В голове крутилась мысль, которую он никак не мог ухватить.
— Мещеряков, а кто подписывал эти заключения?
— Сейчас гляну. — Капитан полистал папки. — В деле 1985-го — эксперт Петровский, уже умер. В 1997-м — другой, тоже умер. В 2008-м — третий, этот жив, но на пенсии.
— Найди его. Срочно.
Пока Мещеряков названивал в морг, Орлов перечитывал старые протоколы. Вдруг внимание его привлекла одна деталь. В деле Нины Соболевой среди вещественных доказательств значилась «чашка с остатками чая». Чашку тогда не проверяли — зачем? Несчастный случай же.
— Мещеряков! — крикнул он. — Где вещдоки по старым делам?
— В камере хранения вещдоков при следственном отделе или в архиве, наверное, если не уничтожили.
— Узнай. Если чашка сохранилась — тащи её на экспертизу.
Через час Мещеряков вернулся с известием: чашку нашли, она пылилась в коробке с надписью «Театр. 1997». И её можно проверить на наличие ядов.
— Гениально, — сказал Орлов. — Если там тот же яд, что и у Ирины Ветровой, у нас будет серия.
— А если нет?
— Тогда у нас просто куча странных совпадений. Но я в них не верю.
Они поехали обратно в театр. По дороге Мещеряков спросил:
— Товарищ майор, а вы верите в проклятие? Ну, театральное?
— Я верю в людей, капитан. В их злую волю и умение заметать следы. Проклятия тут ни при чем.
В театре их ждала новость: Наталья Соболева нашла в своей гримёрке записку. Всего одно слово: «Следующая».
Орлов вбежал в гримёрку Натальи. Девушка сидела на диване, трясясь мелкой дрожью. Рядом стоял Полунин и пытался её успокоить.
— Где записка? — спросил Орлов.
Наталья протянула ему клочок бумаги в целлофановом пакете. Орлов развернул, сравнил с фотографией записки «Прости», найденной в кармане Ирины. Почерк был явно другим — если «Прости» написали торопливо, округлым почерком (Горский уже признался), то здесь буквы выведены остро, с нажимом, словно кто-то старался изменить манеру. Но бумага — такой же тетрадный листок в клетку — и чернила шариковой ручки были идентичны.
— Два разных человека, — сказал Орлов. — Или один, но очень старательно маскируется. Горский не мог — он в больнице. Значит, у нас появился ещё один игрок.
— Кто мог оставить?
— Не знаю, — прошептала Наталья. — Я зашла, а она лежала на столике. Придавлена баночкой с кремом. Как будто специально, чтобы не улетела.
— Кто-то был в театре сегодня?
— Все, — вмешался Полунин. — Мы репетировали. Вернее, пытались. Настроение не то.
— Кто заходил в эту гримёрку?
— Все, — повторил Полунин. — Дверь не запирается. Заходили актёры, костюмерша, осветитель, даже Кира Григорьевна заглядывала — утешить.
— Отлично, — сквозь зубы сказал Орлов. — Значит, любой мог.
Он приказал Мещерякову собрать всех в фойе. Через десять минут труппа стояла перед ним — усталая, испуганная, злая.
— Дамы и господа, — начал Орлов. — У нас появилась новая записка с угрозой. Кто-то из вас хочет признаться?
Молчание. Кира Григорьевна демонстративно смотрела в потолок. Анна Львовна стояла в углу, сложив руки на груди. Паша мялся у двери. Елена Горская, которую снова вызвали, выглядела измученной.
— Тогда я скажу другое. Мы нашли связь между смертью Ирины Ветровой и гибелью трёх других актрис в этом театре за последние тридцать лет. Все они умерли при загадочных обстоятельствах. И все — на пике славы.
По толпе прошел шепот. Кто-то ахнул.
— Я не знаю, есть ли убийца среди вас, — продолжал Орлов. — Но, если есть — он охотится не на людей, а на роли. На образы. И следующей может стать любая актриса, которая выйдет на сцену вместо Ирины.
Взгляды обратились на Наталью. Та побледнела еще сильнее.
— Я не буду играть! — выкрикнула она. — Я отказываюсь!
— Будешь, — раздался голос из угла.
Все обернулись. Анна Львовна вышла вперед. Лицо её было спокойно, но глаза горели.
— Будешь играть, Наташа. Потому что иначе он победит. Тот, кто убивает. Он хочет, чтобы мы боялись. Чтобы спектакль не состоялся. Чтобы театр закрылся. Мы не дадим ему этого.
— Вы знаете, кто это? — резко спросил Орлов.
Анна Львовна посмотрела на него долгим взглядом.
— Догадываюсь. Но доказательств нет.
— Назовите имя.
— Не сейчас. Когда придет время.
Она развернулась и вышла из фойе. Все смотрели ей вслед. В тишине было слышно, как где-то на сцене упала декорация.
— Товарищ майор, — шепнул Мещеряков. — Может, её задержать?
— За что? За странные речи? — Орлов покачал головой и сказал так, чтобы другие не услышали: — Следи за ней и за Натальей. Если убийца решит довести дело до конца, он нанесет удар сегодня ночью или завтра перед спектаклем.
— А спектакль будет?
— Будет. — Орлов посмотрел на Полунина. — Вы ведь не отмените премьеру?
Режиссёр сжал губы.
— Не отменю. Мы играем завтра в память об Ирине.
— Тогда готовьтесь. Я буду в зале и не один.
Ночь прошла тревожно. Мещеряков дежурил в театре, но ничего подозрительного не случилось. Утром пришла экспертиза по старой чашке. Результат ошеломил: следы того же яда, аконитина. Нина Соболева была отравлена.
Орлов сидел в кабинете Полунина, перебирая бумаги. Перед ним лежали старые фотографии, протоколы, записки, и вдруг он увидел то, что заставило его замереть.
На фото 1985 года, где была Ирина Соболева, в углу стояла девочка лет десяти. Он присмотрелся. Те же глаза, тот же разрез. Маленькая Анна.
А рядом с ней — молодой мужчина, который держал её за руку. Лицо показалось знакомым. Орлов перевернул фото. На обратной стороне карандашом: «Аня с папой. О.В.».
О.В. — Олег Петрович Верещагин. Отец Анны? Но Анна говорила, что он бросил её мать и не признавал дочь. А тут — держит за руку, смотрит ласково.
— Врала, — прошептал Орлов. — Врала с самого начала.
Он вскочил и бросился в костюмерную.
Анна Львовна сидела на своём месте. Перед ней стояла фотография в рамке — та же, что и в архиве, только увеличенная.
— Вы знали, — сказал Орлов, врываясь. — Знали, что Олег Верещагин ваш отец. И он вас не бросал.
Анна Львовна медленно подняла глаза.
— Знала, — тихо ответила она. — Он приходил. Тайно. Помогал. Любил меня. А мать… мать ревновала. Она хотела его только для себя. И когда поняла, что он никогда не уйдет от жены, она… она покончила с собой. А я осталась одна.
— Вы мстите? За неё? За себя?
Она усмехнулась.
— Я мщу за всех. За мать, за Нину, за Лену, за Ирину. За каждую, кого он или его сменщики убили. Потому что они убивают, майор. И я знаю, кто это делает. Только доказательств у вас не будет.
— Кто? Назовите имя.
— Спросите у Киры Григорьевны. Она знает лучше всех.
И в этот момент за спиной Орлова раздался старческий, но твёрдый голос:
— Не надо меня спрашивать. Я сама всё расскажу.
Кира Григорьевна стояла в дверях костюмерной, опираясь на трость. Глаза её смотрели холодно и спокойно.
— Вон отсюда, старая дура, — прошипела Анна Львовна.
— Я-то уйду, — ответила Кира Григорьевна. — А ты останешься с правдой. Только выдержать её сможешь?
Орлов переводил взгляд с одной женщины на другую и понимал: сейчас решится всё.

Глава 7. Маска сброшена

Кира Григорьевна вошла в костюмерную, и воздух в комнате будто бы загустел. Орлов невольно сделал шаг в сторону, освобождая пространство между двумя женщинами. Анна Львовна вцепилась в спинку стула так, что побелели костяшки.
— Не слушайте её, майор, — голос заведующей костюмерной дрогнул. — Она старая и больная. У неё деменция.
— У меня память лучше, чем у тебя, девочка, — усмехнулась Кира Григорьевна и, не спрашивая разрешения, опустилась на свободный стул. Трость она поставила между колен и оперлась на неё обеими руками. — Я помню всё. Каждую смерть. Каждую роль. Каждую твою слезу.
— Мою? — Лицо Анны Львовны пошло пятнами.
— Твою, твою. Не притворяйся. Ты думала, я не замечу? Думала, я ослепла? Я тебя вырастила, можно сказать. После смерти твоей матери кто о тебе заботился? Я. Кто пристроил в костюмерную? Я. Кто терпел твои странности все эти годы? Тоже я.
Орлов слушал, не вмешиваясь. Такие моменты нельзя торопить.
— А теперь ты решила, что пришло время платить по счетам? — Кира Григорьевна покачала головой. — Глупая. Ты даже не поняла, что все эти годы я тебя прикрывала.
— Прикрывали? — выдохнула Анна Львовна.
— А ты думала, почему ни одна экспертиза ничего не нашла? Почему все дела закрывали за три дня? Думала, это твоя удача? Нет, это я шептала нужным людям, я убирала улики, я делала так, чтобы твои грехи остались в тени.
Орлов нахмурился:
— Кира Григорьевна, вы хотите сказать, что Анна Львовна…
— Да, майор. Она убивала. Сначала Нину Соболеву, потом Лену Круглову, теперь Ирину Ветрову. А хотела — Алексея Горского. Потому что он играл Вершинина. В её больном воображении это тот самый Вершинин, который погубил её мать.
— Это ложь! — закричала Анна Львовна и вскочила. — Вы всё врете, старая ведьма!
— Сядь! — рявкнул Орлов так, что обе женщины вздрогнули. Он повернулся к Кире Григорьевне: — Доказательства у вас есть?
Кира Григорьевна полезла в карман халата и вытащила маленький ключ.
— В её шкафчике, за коробками с пуговицами, есть тайник. Там она хранит пузырьки с ядом. Те, что остались. И дневник. Всё записано: даты, дозы, имена. Она хотела, чтобы после смерти нашли и поняли, за что она мстила. Но я раньше нашла.
Анна Львовна побелела как мел. Губы её задрожали, но она молчала.
Мещеряков, который всё это время стоял в дверях, шагнул вперёд:
— Товарищ майор, проверить?
— Проверь.
Капитан исчез за шкафами. Слышно было, как он двигает коробки, что-то роняет, чертыхается. Через минуту раздался его торжествующий возглас:
— Есть!
Он появился с жестяной коробкой из-под печенья. Поставил её на стол перед Орловым.
Внутри лежали несколько пузырьков тёмного стекла, пакетики с сушёными растениями и толстая тетрадь в клеёнчатой обложке. Орлов открыл её наугад.
«15 сентября 1997 года. Сегодня Нина выпила чай. Она играла ту же роль, что и мама. Я смотрела из-за кулис. Когда она упала, я почувствовала облегчение. Справедливость восстановлена.»
«12 марта 2008 года. Лена Круглова. Она смеялась надо мной в костюмерной. Назвала старой девой. Я положила экстракт в её бутылку с водой. Она пила прямо на сцене. Никто не заметил. Дома она захлебнулась в ванне. Идеально.»
«20 октября 2026 года. Ирина Ветрова. Она так похожа на маму. Даже имя то же. Я ждала три года, пока она станет звездой. И дождалась. Чай с аконитом. Но пить должен был Горский. Он играет Вершинина. Он должен был умереть за грехи отца. Но Ирина выпила его чай. Это знак. Судьба выбрала её.»
Орлов захлопнул тетрадь и посмотрел на Анну Львовну. Та стояла, вцепившись в стул, и смотрела в одну точку.
— Анна Львовна, вы арестованы по подозрению в убийстве Ирины Ветровой, а также в причастности к смерти Нины Соболевой и Елены Кругловой. Вы имеете право хранить молчание…
— Не надо, — перебила она тихо. — Я всё скажу. Только… только пусть она выйдет.
Она кивнула на Киру Григорьевну.
— Нет уж, — отрезала старуха. — Я достаточно молчала. Теперь послушаю.
— Пусть остаётся, — разрешил Орлов. — Говорите.
Анна Львовна глубоко вздохнула, выпрямилась и заговорила — ровно, без эмоций, словно читала вслух старую пьесу:
— Мою мать сгубил театр. Эта проклятая сцена, эти люди, которые приходят и уходят, эти роли, которые сводят с ума. Она повесилась. Да, повесилась в гримёрке, на поясе от халата. Я нашла её. Мне было тогда десять. Но если называть вещи своими именами, то убил её он — Олег Петрович Верещагин своим равнодушием, своими изменами… Если бы не он, она была бы жива.
— Но в деле написано «сердечная недостаточность», — нахмурился Орлов.
— А вы думаете, театру нужен был скандал? — горько усмехнулась Анна Львовна. — Приехал «свой» врач, посмотрел, покачал головой и написал то, что велел Олег Петрович. Самоубийство актрисы — позор. А сердце — это никого не удивит. Все знали, что у мамы слабое здоровье. Никто не задавал вопросов. Даже Кира молчала — она тогда уже спала с моим отцом и была рада, что мама ушла.
Орлов помолчал, переваривая услышанное.
— И вы решили мстить?
— Я решила восстановить справедливость. Каждая из этих женщин — Нина, Лена, Ирина — они играли мамины роли, носили её костюмы, улыбались её улыбкой. Они заняли её место. И я убирала их одну за другой.
В комнате повисла мёртвая тишина.
— После этого я поклялась, что каждая актриса, которая попытается занять её место, повторить её судьбу, сыграть её роли, — умрёт. Я не сразу начала. Ждала. Смотрела. Первая — Нина. Она была копией мамы: та же пластика, тот же голос. Она играла Нину Заречную, как мама. Я не могла этого вынести. Чай с аконитом я сделала сама. Никто не заподозрил. Списали на несчастный случай.
— А Лена Круглова? — спросил Орлов.
— Она смеялась. Надо мной. Над моими костюмами. Над моей жизнью. Я просто добавила яд в её воду. Думала, умрёт сразу, а она в ванне… Так даже лучше.
— Ирина?
— Ирина… — голос Анны Львовны дрогнул. — Она была особенной. Я её почти полюбила. Она приходила ко мне, советовалась по костюмам, дарила цветы. Но потом я увидела её с Горским. Они репетировали сцену из «Трёх сестёр», и он смотрел на неё так же, как Олег Петрович смотрел на маму. Я поняла: история повторяется. Она станет любовницей Вершинина, и он погубит её, как его отец погубил мою мать. Я решила остановить это. Я попробовала налить в термос Горскому, но он только пригубил. Пришлось действовать по-другому. Я подготовила его чашку, знала, что он всегда пьёт из неё. А Ирина… она просто взяла чужую чашку. Судьба.
— А записка «Следующая» Наталье? Это вы?
— Я. Чтобы вы искали не там. Чтобы думали, что убийца охотится на молодых актрис.
— Зачем вы рассказали мне про мать? — спросил Орлов.
Анна Львовна долго молчала. Потом тихо ответила:
— Сама не знаю. Я тридцать лет молчала. А тут… — она запнулась, посмотрела на свои руки, —… тут она пришла. Кира. И во мне что-то оборвалось. Наверное, я просто устала носить это в себе. Вы же следователь, майор. Вы должны понимать: иногда тайны давят сильнее, чем наручники.
Впервые за весь разговор её голос дрогнул.
— Вы чудовище, — тихо сказала Кира Григорьевна. — Я всё знала, но молчала, потому что жалела тебя. Думала, перебесишься. А ты вон что.
— Жалели? — Анна Львовна горько усмехнулась. — Вы просто боялись, что я расскажу про вас и Олега Петровича.
Кира Григорьевна побледнела.
— Замолчи.
— А что молчать? — в голосе Анны Львовны появилась злость. — Вы думаете, я не знаю, кто вы такая? Вы всю жизнь спали с моим отцом. И когда мама умерла, вы надеялись занять её место. Но он вас бросил. И вы остались одна. Такая же старая дева, как и я.
— Ах ты дрянь! — Кира Григорьевна вскочила, замахнулась тростью, но Мещеряков перехватил её руку.
— Хватит! — рявкнул Орлов. — Обе замолчали. Капитан, вызывайте конвой. Анну Львовну и Киру Григорьевну — в отделение. Обе проедут с нами для дачи показаний.
Через полчаса театр опустел. Актеров распустили по домам, спектакль отменили. Полунин сидел в своём кабинете и смотрел в одну точку. Наталья Соболева рыдала в гримёрке. Елена Горская уехала в больницу к мужу. Паша-осветитель курил на заднем дворе, глядя на серое небо.
Орлов вышел на сцену. Она была пуста. Только столик с пустой чашкой всё ещё стоял на месте, и пятно от чая темнело на досках, как застарелая кровь.
Он подошёл к рампе, посмотрел в зрительный зал. Пустые кресла молчали.
— Занавес, — тихо сказал Орлов.
И вышел из зала.

Эпилог

Через месяц состоялось закрытое заседание суда. Анну Львовну признали невменяемой и отправили на принудительное лечение в психиатрическую клинику строгого режима. Она не сопротивлялась, только попросила разрешения взять с собой фотографию матери.
Кира Григорьевна получила условный срок за укрывательство преступлений и сокрытие улик. Её лишили звания народной артистки, но она этого уже не понимала — через неделю после суда у неё случился инсульт. Она умерла, не приходя в сознание.
Горский и Елена развелись. Он уехал в Петербург, как и хотел, но без Ирины. Говорят, иногда он приходит в театр и подолгу сидит в зрительном зале, глядя на сцену.
Наталья Соболева уволилась из театра и уехала к родителям в провинцию. Играть она перестала — боится выходить на сцену.
Полунин получил свой грант, но спектакль так и не поставил. Театр имени Чехова закрыли на ремонт.
Паша-осветитель переехал в Москву, работает в небольшом частном театре. Говорит, что каждый раз, когда подают чай, он внимательно смотрит на чашки.
А тёмное пятно от пролитого чая так и осталось на сцене. Сколько его ни оттирали — не брало ни одно средство. Будто въелось навсегда. Новый заведующий постановочной частью предлагал перестелить доски, но Полунин запретил: «Пусть будет. На память». Театр имени Чехова открылся через полгода. Новые актёры, другие пьесы. Но старики из труппы, те, кто помнил тот вечер, говорили, что иногда, когда в зале гаснет свет, на пустой сцене можно разглядеть женский силуэт. Но это, наверное, просто игра воображения. В театре всегда полно теней.