Куколки (Глава 1)

Работа начальника полиции в заброшенном богом посёлке, скажу я вам, не бей лежачего. Сиди себе, сканворды разгадывай, да пьянь по вечерам разнимай, обожравшуюся сивухой местной.
Самогонщиков, говорят, не трожь, они — казна посёлка. Питают целую сеть сёл поменьше, а на вырученные магазинчик хозяйственный держат. Одной автолавки маловато будет на село из семнадцати домов. Да и та раз на раз, не каждую субботу заезжает.

— Ох-ох-ох, — простонал я, потирая затёкшие мышцы спины. Третья пачка сканвордов поменяла своё назначение из увеселительного на более прозаичное — подтирально-сортирное.

Приятно познакомиться, я — Зайцев Михаил Иванович. Для друзей Мишка. Для сельчан — «Михваныч, займи пару соток». Для жены был Мишенькой, но ушла жена. Кому ж захочется в захолустье прозябать: ни салонов тебе тут, ни ателье, даже кинотеатра захудалого нет. А служить надо.
Вот и осталась Манька в своей Москве, да и не в обиде я на неё. По-доброму разошлись, по-хорошему. Она-то девка шустрая, раз-раз и уже на третий год замуж снова пошла, девчонкой обрюхатилась. Живёт, как всегда и мечтала — в мегаполисе. Совет, да любовь, как говорится.
А мне вот спокойная жизнь по душе больше. Никто не шумит, не гудит, а алкаши в основном мирные, поножовщины всего раз в месяц, да и те — без тяжких телесных. Напарник у меня простой парнишка, приятный — Афоня. Имя забавное, и за воротник, когда заложит, совсем на домового становится похож, всё пищит гундосо: «что же ты с напарником не разделишь, ишь какой».
А я не пью, так уж получилось. Однажды попробовал на выпускном балу и понял — не моё. Трезвенник я. Почти оскорбительно для глухомани. Поэтому долго пришлось налаживать контакт с местными, они трезвенников не любят. Несерьёзными людьми считают, непорядочными даже. А я доказал. Доказал, что имею порох в пороховницах, и теперь мы все ладим. Так и живём: село Менделеевка и её единственный трезвый начальник полиции — Михваныч.

Афонька какой-то сам не в себе сегодня был. Ящик с вещдоками перевернул, ключи посеял где-то, всклокоченный весь пришёл, зенки заплывшие, словно третьи сутки не спал. Я уж наброситься на него решил. Сколько глаза закрываю на его пьянство, но надо ж границы какие иметь.
— Ты сдурел, что ли, пьянь в полицейской форме, — нежно так к нему обратился, пальцем пожурил в воздухе.
Этим же пальцем и на курок если что нажать могу, меня в полицейской школе учили. Афонька выпрямился по струнке и смотрит глазищами своими светлыми-светлыми, зараза.
— Никак нет, — гаркнул он. — Я трезв, как стёклышко.
— А что ж ты, стёклышко, тогда тут весь участок переворошил, — вкрадчиво уточнил я. — Гадина ты такая, — одарил его ласковым словом.
— Да ужасть ведь творится! — вытаращил ещё сильнее зенки Афоня. Вот-вот, да и выскочат прямо на дощатый пол участка. — В Пропадаловке детишки теряются.
— Так везде теряются, — не без доли вселенской тоски покачал головой я. — Мы-то тут при чём?
Афонька выпрямился и наконец совладал с руками. Я заметил в ручках его этих потных, мазутом пропитанных, папочку знакомого цвета. Тоненькая такая, но явно очень важная.
— Вот, — протянул он.
Я папочку открыл, да уселся за стол. Светильник загорелся ярким солнышком, отбрасывая слепучие блики от белой бумаги.
— Так-так-так, — просматривал я фотографии и краткие сноски.

Лица детей от пяти до одиннадцати годков каждому смотрели на меня немного хмуро и с лёгкими признаками вырождения. Большинство из них носили явный фетальный синдром: широкие щёки, отсутствующие или очень плоские переносицы, близко посаженные маленькие глаза. Нормальная картина для отдалённых поселений нашей необъятной. Прямо мёд для скандальных передач по телеку.
Пропал неделю назад. Месяц назад. Ещё пропавший. И ещё. Картинка складывалась такая, что за последние полтора месяца в селе Пропадаловка исчезло без следа пятеро детей.

— Маньяк, значит-ца, — протянул я. — А причём тут мы? У нас дети не пропадали.
— Может и маньяк, — почесал в затылке Афонька, а потом вдруг снова принял преиспуганный вид. — Так вот, вам назначили это дело те, что свыше, — он многозначительно ткнул пальцем в потолок и снова округлил глаза. Я со вздохом откинулся на спинку кресла.
— С какой такой радости? — угрюмо уточнил я. — Мне дел достаточно, — ну, тут немного слукавил, но хотелось уж поворчать. А ехать в соседнее село чужих отпрысков искать — не хотелось.
— Так-то ж, самое страшное! — Афоня замахал руками и принялся нервно расхаживать по кабинету. Снёс со стола очередную стопку бумаг. — Денисыч их пошёл на разведку, опросил всех, ничего не нашёл. А потом вдруг вечером письмо ему пришло, он прочитать его успел и даже звонок сделал в главный центр, но сообщить ничего не сообщил, связь оборвалась.
Афонька сделал паузу, чтобы отдышаться. По бледному, пятнистому коричневой крапинкой лицу его, стекал ручьями пот. Я нетерпеливо поторопил.
— Ну, и что дальше-то было? — в душе поселилось недоброе предчувствие, и оно в ту же минуту оправдалось.
— Выехали из центра, а там труп на поперечной балке прям в хате его болтается! — выпалил Афоня на одном дыхании.
— А письмо? — сощурил я глаза, чертыхаясь про себя и готовясь начать чертыхаться вслух.
— Не было письма при нём! Забрал кто-то! — Афоня вдруг стал каким-то резко сконфуженным, спрятал взгляд и руки в карманы. Будто дальше он говорить не хотел, но должен был. И меня вдруг прошибло осознанием.
— Самоубийство, значит? — прошипел я, понимая, как решили замять это дело в головном центре. Афоня беспокойно кивнул головой. И меня прорвало. — Чёрт бы побрал этих жиробасов! Уроды конченые! У них маньячина завёлся, а они улики под ковёр заметают!
Я встал из-за стола, предварительно со всей дури грохнув по нему кулаками, да так, что столешница вся затрещала, заскрипела под мощью моих лапищ. Портрет президента неодобрительно смотрел из тёмного угла на то, как я, растеряв весь профессионализм, несколько минут поливал отборной бранью полицию, командиров, капитанов и высшие власти.
Но я человек отходчивый, поэтому быстро успокоился. Даже Афоньке не прилетело. Он стоял, зажавшись в углу кабинета, всё пырился на меня испуганной мышью.
— И что теперь? — спросил он, прижимая ручонки к груди.
— Что-что, — проворчал я. — Ты за главного, а я утром в Пропадаловку. Дело надо раскрыть.
— Но как же я.…, — пробормотал испуганный Афонька. Я подошёл к нему вплотную и легонько прихватил за воротник.
— Справишься, — отчеканил. — И чтобы ни капли. Вернусь — проверю, — массивный кулак медленно покачался перед Афонькиным носом.
— Так точно, — пролепетал напарник, моментом накидывая на себя вид человека, готового хоть в бой, хоть на покос, но лучше подальше с этой планеты, туда, где самогон рекой и девственницы нагие, да озорные водятся.

Решив, что мой рабочий день на сегодня закончен, я прихватил папку со списком пропавших, накинул на лысеющую голову фуражку и хлопнул дверью. Вечер меня ожидал долгий — нужно было максимально изучить имеющиеся материалы, а завтрашний день ещё и опасный. Кто знает, может и меня с балки снимать придётся.

***

День на дворе стоял солнечный, яркий. Дорога пылила под колёсами моего драндулета — казённого, конечно. От муниципалитета многого в нашей глуши не дождёшься, но я и старенькой ладе был рад. Крути себе баранку, да магнитолу попинывай на предмет хорошей музыкальной волны.
По проносящимся мимо лугам миролюбиво паслись коровы. Козы щипали траву. Изредка попадались покошенные, сто лет как заброшенные домишки — частые пристанища бомжей и наркоманов опустившихся.
Табличку «Пропадаловка» я минул уже к обеду и остановился прямиком у полицейского участка, где меня и встретил встревоженный сторож.

— Тело где? — обратился я к мужику, чьё лицо распухло от излияний и было раскрашено радугой лилово-сливовых оттенков. Нос раздутый, пористый его хвастался торчащими кустиками жёлтых волос из ноздрей, переходящих в такие же неравномерно жёлтые, неопрятные усы-щётки.
— В морге давно, в головном центре, — просипел сторож, а потом заголосил, как баба. — Ой, беда-то какая случилась, где же такое видано, чтобы при свете дня, да в петлю! Единственный у нас был полицай! Ой-ой-ой! Детишки ещё эти, малые совсем!
— Отставить, нытьё! — гаркнул я и, грубо оттолкнув его с прохода, прошагал в тесное пространство пункта полиции.
Не обращая внимания ни на мусор внутри, ни на покосившиеся лавки, я зашёл в кабинет и захлопнул за собой дверь, сразу закрыв на два оборота ключом.

— Да-а уж, — протянул я, глядя на творящийся вокруг беспорядок.
Папки с делами были свалены как попало, никакой системы не было и подавно, а под столом стояла целая кавалерия пустых бутылок.
— Чему тут удивляться, — проворчал, разглядывая всё это чудовищное попустительство.
Конечно, жил себе полицай спокойно, жил-поживал, да самогонку потягивал, а тут вон какое дело сложное упало, может, первое такое в его жизни. Так и не выдержал давления.
Прискорбно это всё, синька-чмо, подумал я, усаживаясь за рабочий стол, в надежде отыскать что-то более весомое, чем список пропавших, который всучил мне вчера Афонька. Дело было сложное, и даже, возможно, опасное.
Если это охотники за органами или торговцы человеческим трафиком объявились, можно действительно схватить по самые не балуйся. Так что действовать нужно деликатно.
Изучив дополнительные материалы, я ничего нового не узнал. Все дети из неблагополучных семей, что не удивительно. Удивительно вообще найти ребёнка из благополучной семьи — таких в наших сёлах единицы. Все пропали в разное время, но в промежутке последних шести недель. Оставалось одно — идти собирать улики самостоятельно.
В Пропадаловке всего одиннадцать домов, дети пропали в четырёх домах из одиннадцати. Начать значит нужно с пропавших. Затем идти по соседям. И так собрать всю имеющуюся информацию. Если это не местный, то кто-то что-то точно видел, машину странную или человека. Если местный — я, Зайцев Михаил Иваныч, выведу каждого на чистую воду и кину в тюрьму.
Дай боже, ещё хоть кто-то из ребятишек выжившим окажется. Это было бы совершенно великолепно. С полной грудью энтузиазма я распахнул дверь участка полиции и пошёл рейдом по адресам.

Первый дом, в котором пропало аж два ребёнка, встретил меня выжженными полосками грядок на небольшом участке вокруг него. Вместо песочницы посреди двора валялась кривая шина из-под трактора, а в ней — совочек, треснутое синее ведёрко и игрушечная машинка о трёх колёсах. Поношенные маленькие ботиночки стояли у входа, когда я ступил на крыльцо и постучал в трухлявую дверь.
Мне открыла низкая серая женщина, задержав дверь щелью в два пальца, и подозрительно глядя фиолетовым от синяка глазом.
— Чаво вам, — рот ещё достаточно молодой с виду женщины оказался лишён почти всех зубов, отчего она сильно шепелявила.
— Полиция, — сказал я и твёрдой рукой дёрнул дверь на себя. — Хочу задать вам пару вопросов о ваших детях.
Женщина отпрянула, и я, зайдя внутрь, не смог удержаться, чтобы не поморщиться. Внутри стоял густой дух плесени, кислого пота и старой мочи. И перегар. Такой спиртовой дух, в котором топор если оставить, зависнет в воздухе.
— Ушли они, — женщина деловито кривой походкой протопала в глубь своего загаженного по самые окна дома.
В углу на пустой широкой скамье ворочался кто-то огромный, жирный и являющийся явным эпицентром вонищи, убийственно смердящим ядром этого дома.
— Когда ушли? — ступил я вперёд на совсем небольшой шаг.
Находиться здесь было невыносимо, вонь выжигала ноздри и впивалась в лёгкие, рискуя наградить химическими ожогами всех слизистых.
— Не помню я, — безразлично махнула рукой женщина и оступилась, почти упала, но опёрлась рукой о край стола и повернула голову ко мне через плечо. — А те то какое дело до моих детей?
— То есть, вы не заявляли о пропаже? — нахмурился я, понимая, что люди передо мной находятся в такой степени запущенности, что могли забыть не только о своих детях, но и собственные имена. Женщина пожевала впалыми губами.
— Лиля может, — задумчиво протянула она. — Там, — она махнула рукой в окно, где виднелся более приличный домик с голубой крышей. — Вечно с ними таскается, а я ей говорила…
— Лупить их надо! Засранцев! — зарычал со своей скамьи эпицентр вони и пошевелился, а потом всхрапнул. — Пиздить, как сидоровых коз! У-йёбков мелких, — отрыгнул и в добавок жесточайше испустил газы.
Женщина на мгновение сжалась, в глаза её плеснул животный ужас, она вперилась в мужика на лавке, и немного расслабилась только, когда он мерно захрапел.
— Ваш муж? — спросил я, стискивая кулаки в карманах до боли.
Такое было желание достать табельное и прострелить жирный бок борову, оставить истекать кровью и выть от боли. Но я держался. Я — настоящий полицейский, и держаться меня в полицейской школе научили первее, чем нажимать на курок.
— Да, — тихо ответила женщина. — Ты иди отсюда, — попросила она удивительно прояснившимся голосом, и глаза её будто на мгновение проснулись, пролилась в них капля жизни. — Они вернутся, скоро вернутся, — забормотала женщина, ненавязчиво проталкивая меня к выходу.
— Семь дней, — сообщил ей я. — Ваших детей нет уже семь дней. Я буду их искать.
— Вернутся, вернутся, — бормотала, не слушая меня, своё горе-мать. — С богом, — сказала она и захлопнула перед моим носом трухлявую дверь.

Я опустил глаза под ноги — мои ботинки завязли в густой, рыжей грязи. Весь этот маленький, потерянный участок был полон этой грязи. И здесь жили дети, ожесточённо подумал я, отпинывая в сторону пустую бутылку из-под самогона.
План слегка поменялся. Прежде чем отправиться в дома к семьям с пропавшими детьми, я должен был посетить домик с голубой крышей.

***

Долго же я уже здесь служу, думал я, вышагивая по потрескавшемуся асфальту. Название то одно от асфальта — пятнистое бугристое полотно с дырами по колено. Только местные трактора и проедут.
А службе моей в этой глухомани шёл уже седьмой год, и всё так тихо, мирно и по-своему романтично мне было. Если судить по Машке, то я скорее чокнутый, чем романтик. Кто ещё на трезвую дыню будет наслаждаться разрухой и запахами мазута, навоза, прелого сена. Кто с радостью глянет на обветшалые дома и ободранных хулиганистых детишек. Кому хватит для счастья овсяной каши и домашнего кваса от местной хозяюшки.
Ну, каждому своё. Ненормальное тянется к ненормальному, вот и меня притянуло к этому делу о пропавших детях. Первое серьёзное дело в моей истории, надо же, кто бы подумал. Я постучал в выкрашенную бежевой краской дверь.

— Полиция? — вопрос донёсся из глубины дома и мелкие шаркающие шажки тут же притопали к порогу, дверь резко распахнулась и передо мной предстала женщина.
В возрасте, полноватая, но удивительно свежая даже в сравнении с молодухой из соседнего дома. Её круглый живот обтягивал синий, в цвет крыши её дома, передник. Из дома доносился запах кофе и жареных яиц, а коридорчик за её спиной выглядел прибранным, аккуратным.
— Вы проходите, скорее проходите, — потолкала меня за плечо хозяюшка и закрыла за моей спиной дверь. — Я много могу рассказать. Завтрак будете?
— Спасибо, не откажусь, — ответил я, медленно проходя в кухоньку, что находилась в конце коридора. Занавесочки на окнах, «курочка» на чайнике, вышивка, брошенная в углу на кресле — какие-то фиолетовые цветочки в пяльцах.
— Молоко? Сахар? — суетилась женщина, накрывая на стол.
— Просто кофе, — ответил я, присаживаясь на отведённое взмахом руки, мне место.
Желудок предал меня, громко заурчав. Хозяйка посмотрела на меня сердитым взглядом и без вопросов добавила на стол к кружке с кофе, тарелку с тремя яйцами и ломтем хлеба.
— Вы по поводу детей к нам приехали, — начала она, усевшись напротив и сложив свои пухлые руки в замочек на столе. — Я много знаю, я за ними присматривала. Прикармливала их. Бедные детишки.
Подозрительной мне показалась эта готовность к общению и активная заинтересованность делом. А последние слова так вообще насторожили, и я поднял на женщину прищуренный взгляд.
Волнение на лице присутствует, но не волнение маньяка, который что-то скрывает, и не волнение матери, потерявшей ребёнка, а то самое необъяснимое чувство волнения, мандража, какой бывает у тётушек-соседок, когда нужно обсудить горячую сплетню. Стоит послушать её, прежде чем задавать вопросы, решил я и показательно нацепил на вилку кусок яичницы, глядя прямо ей в глаза.
— Рассказывайте.
Тётушка приосанилась вся, взгляд её загорелся огнём человека, который дорвался до внимательного слушателя. Одиноко тут ей, среди алкашей и совсем дряхлых дедов, понял я. Удобно, что именно на неё горе-мать указала: сейчас либо она выдаст совсем несусветную чушь, либо я получу добротную подсказку в своём расследовании. Женщина набрала полную грудь воздуха и выдала.
— Перейду сразу к главному, — с апломбом выдохнула она. — Я уверена, что детей похищает НЛО! — она выпучила глаза и выставила ладони вперёд с широко растопыренными пальцами.
Кофе пошёл не в то горло, и я закашлялся, не пережёванная яичница пошла носом, и пару минут мне пришлось приводить себя в порядок под кудахтанье хозяйки.
Утерев лицо носовым платком, я сурово на неё посмотрел. Сладкая мысль о том, что я получу сейчас новые данные о деле растворилась, как сахар в чашке горячего чая. Мой скептический вид поразил женщину до глубины души, а слова добили окончательно.
— Вы поменьше телевизор по ночам смотрели бы, — сказал я, поднимаясь из-за стола, абсолютно рассерженный и уже готовый уйти прочь, но она меня остановила.
— Да подождите вы! — голос её сорвался на фальцет. — Послушайте меня! Я смотрела за этими детишками. А потом они исчезли. И другие исчезли. И были странные звуки, запахи, я уверена, что это не просто так!
— Звуки? Запахи? — резко передумал уходить я. — Выкладывайте подробно, — потребовал со всей полицейской суровостью. Женщина, ещё явно обиженная на моё неверие, густым голосом продолжила.
— Стенька и Колька, из соседнего дома, где вы были давеча, вот они пропали неделю назад, — она прищурилась и губы её дрогнули. — И как раз тогда, ночью, я слышала, будто что-то чиркает, трещит так, — она попыталась изобразить звук щёлкая губами и языком, чем ввела меня в ещё большее замешательство. — А на следующий день был резкий запах такой. Сладковатый, что ли, но не как мертвец, а не знаю, с чем сравнить… О, — осенило её. — Когда старика моего хоронили, в морге так пахло!
Я насторожился. Пока мало что сходилось логически, но это уже была какая-то зацепка. Возможно, где-то проходила открытая линия электропередач, дети могли напороться на провод и погибнуть, а животные, которые нет-нет, да загуливали в наши сирые посёлки, растащили их останки. Но не все же пять детей и в разное время.
Нет, версия так себе, нужно копать дальше, решил я и задал следующий вопрос.
— А где был этот запах и откуда вы слышали звук?
Хозяйка без запинки, ни на секунду не задумавшись, выпалила.
— Я ж к Танюшке нашей за яйцами хожу, у неё куря всегда много несут, — она показательно достала из корзинки в углу кухни массивное яйцо. — Вкусные, крупные за пять рублёв штука. По вечерам обычно хожу. И вот, как раз детишек почти сутки не видела, пошла к Тане, а там запах этот. Говорю ей, Тань, у тебя что-то стухло. А она мне так обидчиво: это у тебя что-то стухло, будешь брать яйца или нет? Обиделась, короче.
— То есть пахло в доме Татьяны? — уточнил я, записывая в голове следующий пункт посещения. Предыдущий план рушился на глазах, но так частенько бывает в расследованиях.
— Не, — махнула рукой тётка. — Я вышла и поняла, что на улице пахнет сильнее, но ветерок подул, и я не знаю, даже откуда. Так-то там только один дом всего на отшибе. Васильковы там живут, вот. Мальчишка у них.
— В списке пропавших не значился, — сказал я. — Они до сих пор там?
— А где ж им быть, — развела руками хозяйка. — Всегда там. Тихие, мирные, из непьющих на всю Пропадаловку только я, да они. И мальчонка у них в школу не ходит, на домашнем обучении сидит. А с местными дружит, — заметила она. — Вежливый такой, жалостливый. Курточку однажды свою Стеньке подарил, когда совсем морозы настали, а тот в одной рваной распахайке гонял.
— А звук вы слышали до того, как учуяли запах? — я обязан был сложить всё по полочкам. Факт к факту. Предположение к предположению. Ничего не упустить. Женщина подбоченилась.
— Да, вот как раз вечером до этого, тучи по небу гуляли ещё. Я решила гроза сухая треснет, но так и не случилось. Знаете, — она заговорщически мне подмигнула. — У нас тут часто странное происходит. Грозы эти единичные, вспышки света, где не положено. Так что вот, — упёрла она руки в боки, явно намекая на свою теорию об НЛО.
Я застегнул и поправил куртку, надел обратно на лысеющую голову фуражку. Следствие вело меня дальше, нужно было осмотреть дом Васильковых, тем более, сын Васильковых тесно общался с пропавшими детьми. Может быть, мог что-то знать, видеть, слышать, друзья часто делятся друг с другом секретами. Ещё эти звуки и запахи… А может, почудилось тётке.
— Спасибо за завтрак и ценную информацию, — отчеканил я, направляясь на выход. Женщина посеменила за мной, провожая.
— На здоровье, на здоровье, вы только найдите их, пожалуйста. Жалко детёнышей. И так судьба тяжкая, — она шмыгнула в край своего передника, распахивая передо мной входную дверь. Я постарался максимально убедительно кивнуть. Вслух обещать ничего не мог.
— Так почему вы думаете, что детей забрали инопланетяне? — напоследок спросил я, уже стоя на пороге.
Женщина развела руками и с видом человека, который считает что-то абсолютно очевидным, ответила.
— А кому ж ещё, мы все люди тут мирные, а чужаков к нам не захаживает.
Я молча проигнорировал этот ответ, просто поджав губы. Мирные, как же. Уже и не такие мирные, оказывается. И пошёл прочь.

***

До дома Васильковых дорога ввела на холм и через поворот. Таким образом, деревья, растущие на холме, прикрывали дом своими кронами — выглядывал только флюгер-петушок и кирпичного цвета покатая черепица.
Я на мгновение задрал голову в небо и представил, как тёмной ночью над селом пролетает неопознанный вытянутый объект, шерудя лучом света по земле в поисках невинной жертвы. Находит ободранных, грязных, прячущихся в канаве детишек и с треском засасывает их в себя, и улетает прочь.
Выглядело это как сюжет дешёвого фантастического боевика, но мы не в фильме находимся, и Пропадаловка — не какой-нибудь американский город близ «Зоны 51», у нас тут всё по-простому. И люди простые, и маньяки, как три копейки — ничего мистического быть не может.
Пока я неспешно восходил на холм, ветерок сменился, начал дуть мне в лицо, и я действительно почувствовал странный, несвойственный этому месту запах — что-то тяжёлое, сладковато-приторное, резкое, но рассеянное по воздуху, поэтому уловить и распознать источник этого запаха я не смог.

Приличный домик — украшение маленького посёлка, как небольшой замок на холме, единственный, кто хвастался самой настоящей лужайкой и милыми цветочными клумбами.
На заднем дворе виднелся небольшой плавательный бассейн. Аккуратно постриженные кусты шиповника огораживали территорию вместе привычных покосившихся досок забора.
Казалось, что семье, живущей здесь, совершенно нечего скрывать. Они дружелюбны, благонравны и открыты для контакта. Только вот как такие люди могут захотеть переехать жить в этот свинарник, когда вокруг мрак и грязь, и народ, опустившийся, немытый, перенявший часть звериных повадок?
Старая полицейская чуйка, не знавшая ни одного действительно стоящего дела, говорила о чём-то настойчиво, но о чём именно — я пока не разобрал, не привыкший к дедуктивному образу мышления.
На лужайке стояли качели — на них раскачивался мальчик лет десяти. Весело вверх-вниз взлетал он в воздух, и в глазах его отражалось глубокое небо с облаками, солнечные блики, непосредственно по-детски он вскрикивал, когда качель взлетала особенно высоко и ухал, когда она стремительно опускалась вниз. В зелёных, почти изумрудных глазах его можно было прочитать отражение бегущих по небу облаков. Лицо было свежим, чистым, с чуть круглыми щеками и озорным мальчишеским загаром.

Увидев меня, мальчишка ногами притормозил качель, та даже не скрипнула, и спрыгнул на ходу на землю.
— Здравствуйте! — подбежал он ко мне, светящийся и радостный, как сам месяц май. — Вы к маме и папе?
Я не смог удержать улыбки, глядя на этого славного мальчугана. Он был таким же инородным, как весь этот участок с уютным домиком на всё село, если не на все сёла на десять миль вокруг.
— Здорово, боец, — потрепал я его по русой растрёпанной голове. — Да, хотел бы поговорить с ними. Они дома?
— Они..., — мальчик повернул лицо в сторону крыльца. — Да, — быстро ответил он, и также быстро спросил. — Вы нашли моих друзей?
Ох, чёрт, еле удержал я себя, чтобы не выругаться вслух. Мальчик надеется, что я пришёл с добрыми новостями и, возможно, даже не знает, как далек я от ответа на вопрос, куда делись его друзья.
— Я… Ээ…, — я пытался найти слова, но не знал, как правильно облечь в слова информацию так, чтобы не расстроить ребёнка. Он явно был неравнодушен к пропавшим, даже несмотря на разницу их условий жизни. Возможно, ему было одиноко здесь последние дни.
— Демьян! — спасение пришло, откуда не ждали.
На крыльцо вышла молодая женщина в спортивном плюшевом костюме и заколотым на голове пучком. Она смотрела на мальчика и на меня, переводя взгляд, и что-то на мгновение мне показалось странным. Огонёк тревожного ожидания, даже страха. Именно это заставило меня поспешить к крыльцу и поздороваться, не забыв, конечно, протянуть удостоверение.
— Зайцев Михаил Иванович, — отрапортовал я. — Прибыл расследовать дело.
Женщина лениво осмотрела мой документ, а потом подняла лицо на меня.
— Вы на место Антона Денисовича назначены? — с интересом уточнила она, в её голос скользнуло сожаление. — Ужасное происшествие.
Я напрягся, пытаясь прочитать по её реакции хоть какой-то намёк на лукавство, но женщина выглядела искренне обеспокоенной и опечаленной кончиной главы участка. Пока я молчал, она продолжила.
— Ужас творится, — покачала она головой. — Теперь даже не знаю, как Демьянку дальше ворот выпускать. Вы поможете нам?
— Я здесь именно для этого, — отчеканил я, опуская момент, что не на место Денисыча прибыл, а только на одно дело. — Можно войти? У меня есть несколько вопросов.
Женщина спрятала руки в локти и молча кивнула головой. Вдруг на мгновение вся она сжалась и стала какой-то жалостно-напуганной, пропуская меня в светлый коридор их коттеджа.
— Пройдёмте в кухню, — предложила она, ведя за собой и не поворачивая головы. — Там муж мой как раз кран чинит.

Я молча проследовал за ней, попутно отмечая обыкновенность этого дома. Он был таким обыкновенным, каким не бывает ни один настоящий дом, только если он — не картинка из какого-то кино.
Фотокарточки в рамках на стенах, аккуратные статуэтки на комоде и минималистичные люстры с мягким светом под потолком. Весь дом внутри был таким просторным и уютным, этакая смесь американской мечты на наш лад.
С кухни доносился тихий скрежет и время от времени какое-то бормотание под нос. Потом что-то звонко упало, покатилось по полу.
— Наталья, я его и так, и этак, а он...! — выкарабкался из-под раковины мужчина, когда мы вошли на кухню.
По полу были разбросаны инструменты, рядом стоял ополовиненный ящик, а под смесителем находился тазик, на четверть наполненный мутной водой. Мужчина заметил меня и осёкся, взгляд его серых глаз стал подозрительным.
— Здравствуйте, — я протянул и ему своё удостоверение. — Зайцев Михаил Иванович. Я должен задать вам несколько вопросов.
— Александр, — крепко пожал мне руку мужчина. — Моя жена Наталья, — указал он на женщину. — И сын Демьян… Демьян! Куда он опять побежал? — насупился отец семейства, рыская глазами по пространству кухни. — Демьян!!!
— Пока не обязательно его звать, — успокоил я мужчину. — Для начала я хотел бы поговорить с вами двумя. Вы были знакомы с семьями пропавших?
— Да мы как-то сами не очень..., — развёл руками Александр. — Сами понимаете, — лицо его вспыхнуло, так что стало понятно, что он не хочет говорить прямо, что эти семьи были явно не их уровня.
— Понимаю, — кивнул я. — Мало кому будет интересно водить дружбу с маргиналами, кроме самих маргиналов, — отец семейства и мать на мои слова смутились.
— Я бы не выразился так грубо, — запротестовал Александр. — Просто так бывает, люди не всегда выбирают верный путь.
— Но наши дети общались, дружили даже, — сказала Наталья, всё ещё пряча руки в локтях.
Почему-то она вела себя как-то нервно, даже слишком, даже для матери, которая волнуется, что её сына похитят следующим. Я чувствовал — она что-то скрывает, но пока доказать этого никак не мог.
— Демьян переживает, найдёте ли вы их.
— Я сделаю всё возможное, — ответил я и вдруг почувствовал странный запах. Приторно-сладковатый, немного отдающий тухлятиной. Запашок пронёсся в воздухе и исчез, я даже крутанул головой в его сторону, пытаясь уловить, откуда он исходит.
— Раковина забилась, — как бы оправдываясь сообщил отец семьи. — Немного попахивает, — криво улыбнулся он. — Но я скоро всё исправлю.
— Исправите, конечно, — улыбнулся я в ответ, но края улыбки моей задрожали от того, что я увидел в его глазах. Тот же уголёк страха, который видел уже в глазах Натальи.
Странное чувство тянуло меня остаться здесь, осмотреться и заглянуть в потаённые углы. Но я держал лицо, я ведь полицейский и не иду на поводу у каких-то там ощущений. Мне нужны факты.
— Когда вы в последний раз видели пропавших детей? — спросил я, прямо переходя к допросу.
— Честно говоря, мы редко их видим, — потупилась Наталья. — Надо спросить Демьяна.
— Демьян! — крикнул отец. — Иди сюда, пожалуйста.
В ответ — молчание. Мальчик как сквозь землю провалился. В тишине пара капель воды упали в таз с оглушающим звуком. А потом послышался скрип паркета.
— Демьян! — ещё раз позвал отец, но голос его дрогнул.
Я вдруг заметил, как Наталья, пока отец звал сына, медленно вышла из поля моего зрения. Краем глаза я увидел занесённый газовый ключ, и рванул что есть силы из кухни в коридор.

Вслед мне раздался какой-то странный надсадный крик, быстрые шаги. Я преодолел коридор в два шага и вместо двери на улицу свернул в другую — подвал. Распахнул дверь, запрыгнул туда и закрыл с обратной стороны, тяжело дыша и нащупывая в нагрудной кобуре табельное.
В дверь ударили раз. Ударили два. И всё стихло. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердце колотилось медленнее, неиспорченные куревом лёгкие быстро приводили дыхание в порядок. Я здорово взмок от адреналина и дёрнулся, вытаскивая пистолет, когда услышал впереди шорох.
— Простите, — детский голос звучал испуганно. — Мне страшно. Включите свет.
— Что? — хрипло не понял я. От шокового состояния я не сразу здраво оценил ситуацию.
— Выключатель слева от вас, — это был голос Демьяна. — Только не пугайтесь, пожалуйста.
Я нашарил левой рукой выключатель — под потолком вспыхнула, висящая на проводе лампа. Не пугайтесь, сказал мне мальчишка, но даже его предупреждение не удержало меня от резкого вздоха. И тут я почуял, откуда исходил тот лёгкий душок на дороге. Формалин.
Вот чем пахло в округе и в доме Васильковых. В подвале этот запах был удушающим, он резал лёгкие и заставлял сворачиваться все внутренности от своей интенсивности.
Демьян стоял посреди подвала, который был скорее лабораторией. В углу обнаружилась длинная железная ванна. Какой-то аппарат с проводами и переключателями был воткнут в розетку. Посередине большой стол с различными инструментами. Полка с склянками и разными жидкостями. Также несколько газовых горелок. И ширма. За ширмой что-то скрывалось.
— Не смотрите туда, — попросил мальчик, на чьём лице уже блестели слёзы неподдельного ужаса. — Нельзя, чтобы вы видели.
Я проверил засов на двери и прислушался к звукам снаружи. Что странно, никто в подвал не ломился. Вполне себе могло быть так, что родители-маньяки оставили пацана и решили сбежать. Ну ничего, быстро поймаем, подумал я, подходя к ширме.
— Держись позади меня, — сказал я мальцу, и дулом пистолета откинул полог, закрывавший то, что пряталось за ширмой.

Я почти был готов увидеть то, что меня там ждало. Почти. Потому что увиденное в подвале являлось мне следующие несколько ночей. Даже снотворные таблетки, способные вырубить слона, не прогоняли их.
Пять куколок-статуэток встали одна за другой по росту. Пятеро пропавших детей, как из той самой папочки с делом. Черты их лиц были идеально сохранены, причёски аккуратно приглажены, одежда выстирана, а рты подтянуты невидимыми нитками так, чтобы создавалось подобие улыбки. Мне показалось, что они смотрят на меня, они казались живыми.
Подойдя ближе, я заметил, что их глаза были заменены на толстые подкрашенные бисерины. Дети выглядели безмятежными, счастливыми. Пролетела в моей голове дурная мысль, что при жизни они вероятно никогда не выглядели так, учитывая условия, в которых они росли.
Демьян тихонько потрогал меня за рукав. Я дёрнулся и обернулся. На меня смотрели два огромных заплаканных глаза, полные страха; губы ребёнка кривились, а щёки и нос раскраснелись от слёз.
— Они сказали, что их ждала несчастливая жизнь, — заикаясь сказал он. — Они сказали, что они должны улыбаться. Куколки должны улыбаться, — и мальчик окончательно разрыдался, пряча лицо в моей рубашке.
Я не смог не прижать его к себе, тихонько поглаживая его по мягким светлым волосам. Ужас происходящего пронзал меня по всему позвоночнику, но как я мог поддаться страху, когда у меня на руках плакало маленькое, беззащитное существо. Поэтому я взял себя в руки и сделал то, что был должен.

***

К моему огромному удивлению, родители Демьяна не пытались сбежать. Когда я поднялся из подвала, чтобы вызвать подкрепление из райцентра, оба сидели на скамейке около своего дома и молча смотрели куда-то вдаль. Газовый ключ обнаружился валяющимся в коридоре. То есть, поняв, что им не удалось меня остановить, они бросили попытки сразу.
Ни слова не удалось мне вытянуть из Александра и Натальи, они молчали, как партизаны. Лица их стали скорбными и пустыми. Словно вся жизнь выплеснулась из них в один миг.
Рассказывая эту историю Афоньке, я посетовал на то, что так и не понял, для чего они это делали.
— Понятное дело, маньяки, но для чего делать из детей чучела, — недоумевал я.
Афонька только головой покачал. Смену свою он выдержал достойно: разогнал пару драк, предотвратил одну бытовую поножовщину и даже выпить себе позволил только тогда, когда я пересёк порог родного участка.
— Может извращенцы какие, — поморщился он. — Педофилов сейчас развелось, гадов.
— Не знаю, — задумчиво проговорил я. — Демьян что-то странное сказал про то, что они должны улыбаться. Куколки какие-то.
— Фу, мерзость, — сплюнул на пол Афонька. — Как таких только земля носит.
— Угу, — ответил я и закопался в отчёты.
Столько всего заполнить нужно было. Благо, допросы и прочие бюрократические операции, связанные с контактом с этими извергами, были не на мне, их в райцентре должны были колоть перед судом. Но описывать и переживать всё заново мне всё-таки пришлось.
Странное чувство тлело в груди, как будто я что-то упустил. Такие приличные люди, приличный дом, воспитанный ребёнок. И вот такой сюрприз в подвале. Только вот страх в их глазах… Ну, понятное дело, одёрнул я себя. Боялись, что их грязные дела раскроют. И как мальчик, ещё видя всё это, пережил и остался таким с виду нормальным.
До ночи я писал отчёты, а наутро отправил в райцентр и попытался забыть об этом происшествии. Но разве о таком забудешь.

***

Месяц спустя я справился о закрытом деле, о пропавших детях и о Демьяне, в частности. По телефону мне сообщили, что родители раскололись сразу, но мотив не раскрыли. Да, мол, умерщвляли детей, сначала усыпляя клофелином, а потом били разрядом тока. Смерти происходили безболезненно. После делали из детей токсидермических кукол. Улыбки на лицах вышивали, чтобы дети выглядели счастливыми.
Демьяна отправили на психиатрическую экспертизу, и врач сказал, что у него явно выраженный ПТСР, но для себя и окружающих он опасности не представляет. Поэтому под присмотром психолога, его направили в детский дом райцентра.
Детский дом находился на отшибе города, вокруг была природа: лес и речка. Так что, он оказался в хороших условиях. По секрету сообщили, что такого милого мальчика могут быстро забрать, нужно только сначала пройти курс психотерапии, и он будет готов к поискам новой семьи.
После этого разговора, я выдохнул немного свободней. Суд для родителей был назначен уже через два дня, но я не собирался идти на него. Не хотелось снова окунаться в воспоминания о том, как эти монстры, иначе их не назовёшь, спокойно беседовали со мной о детях, которые уже были давно мертвы и спрятаны у них в подвале.
Честно говоря, этот случай немного порушил мой крепкий и здоровый внутренний мир. Никогда раньше я не сталкивался с подобной жестокостью. Простая жестокость, ярость, злость — это понятные субстанции, но то, что творили Александр и Наталья выходило за рамки моего понимания, и я всё пытался докопаться до мотивов этих людей, но никак не мог.
Необъяснимое, беспринципное и абсолютно бессмысленное зло удалось мне повидать в их доме. И смириться с существованием этого зла в мире, было очень сложно. Будь я падок на бутылку, обязательно бы спился. Но это не мой путь.

Не мой путь, думал я, лёжа ночью в своей постели и глядя в пустой потолок. Лица Александра, Натальи и Демьяна не выходили из моей головы. Трупики замаринованных детей тоже. Они всё крутились и крутились, и запах, смердный, сладкий, тяжёлый запах смерти и формальдегида, словно впитался в мои ноздри. И я фантомно ощущал его повсюду.
Резкий звонок телефона подорвал меня с постели.
— Да! — рявкнул я так громко, что чашка на тумбочке отозвалась жалобным звоном. На том конце раздался дрожащий голос Афоньки.
— Они покончили собой! Это мальчик! Мальчик всё делал! — он тараторил, и я не мог вычленить что-то членораздельное в его словах. — Там записка! Куколки! Родители не виноваты! — выпалил он на последнем духу, и у него закончился воздух.
— Афонька, ты что несёшь? Кто покончил собой? Какой мальчик? — я решил, что мой напарник снова в дупель пьяный, не в первой ему видится всякое под белкой. Тяжёлое дыхание было мне ответом.
— Демьян, — слабо проговорил Афонька. — Это делал Демьян. Его родителей нашли повешенными в камерах. А я нашёл записку.
— Что? — взревел я, моментально выскакивая из кровати и впопыхах впрыгивая в кальсоны. — Где записка?
— Денисыч в нашу почту кинул, знал, что с ним будет, — простонал Афонька, и голос его стал жалобный-жалобный. — Я только сейчас проверил.
— Чтоб тебя семь тысяч чертей в аду драли, сукин ты сын! — заорал я в трубку. — Бестолочь!
На заднем фоне рыдал действительно пьяный Афонька. Он что-то лепетал, а я, громко изрыгая проклятья, натягивал табельное и куртку. Уже выскочив за дверь своей хибары, я бросил в трубку.
— Хватит ныть! Вызывай всех! Я еду в детдом! Всех туда, полицию, скорую, пожарных! Понял?
— Понял, — прорыдал в трубку Афонька, и я сбросил звонок.

***

Огороженная территория пригородного детского дома встретила меня загробной тишиной. Я мчался, как мог, но предчувствие, что было всегда фоновым и слабым, сейчас прогрызло во мне дыру, размером с добрый арбуз, и я рвался из последних сил, но с пониманием, что опоздал.
Ворота оказались не заперты. Я пронёсся через лужайку к двухэтажному зданию и распахнул двери.
Везде горел верхний свет, но было тихо. Ни топота шагов, ни разговоров, ни смеха. Ничего, что должно наполнять пространство, в котором живёт большое количество детей. Ноги сами несли меня по длинному холлу в столовую. Я почему-то знал, что найду их именно там.
Длинные столы и длинные скамьи по обе стороны. Стол для преподавательского состава. Полупустые тарелки с едой. И десятки сидящих детей, застывших так, словно они вот-вот двинутся и продолжат трапезу.
Мои шаги раздавались по залу эхом. А потом я услышал, как кто-то мелко хихикнул, с пистолетом наготове я резко развернулся на звук.

Демьян выглядывал из-за угла, за которым было окошко для выдачи блюд. На лице его играла милая и добродушная улыбка. Улыбка ребёнка, который угостил конфетой соседа. Улыбка ребёнка, который только что спас маленького котёнка, мёрзнувшего под дождём. Улыбка ребёнка, который убил несколько десятков человек.
Демьян вышел в проход и встал, сложив ручки на поясе, с видом самого примерного на свете мальчика.
— Зачем? — вырвалось у меня с хриплым придыханием. Я смотрел в чистейшие глаза ребёнка и в них не было и намёка на зло, но он был самым настоящим чудовищем. Брови его на мгновение сложились скорбным домиком.
— Так жаль, что мама и папа не смогли стать куколками, — сказал он и глаза его наполнились слезами, но он быстро смахнул их и широко улыбнулся. — Но я уверен, они бы тоже обрадовались увидев, сколько у меня теперь куколок.
— Демьян, — я сделал шаг вперёд, но мальчик не посторонился, он даже не шелохнулся, только смотрел на меня своим счастливым светлым взглядом.
А я его боялся, ужас закипал в моих венах, и мне хотелось развернуться и убежать с диким криком, но я медленно приближался к нему и уже протянул руку, чтобы схватить, когда он снова заговорил, и я застыл.
— Мои друзья в деревне уходили без боли, — он как-то совсем по-взрослому цыкнул с досады. — Этих мне было жаль, но кроме мышьяка я ничего не нашёл, — затем Демьян сделал ещё одно движение, он слабо махнул рукой. — Но посмотри, это всё не зря!

Я пригляделся к трупам детей и взрослых, рассаженных ровно каждый на своём месте, каждый у своей тарелки. Приборы лежали справа и слева от тарелок. Еда уже немного заветрилась. Ладони были сложены на столе. И только увидев всё это, я поднял взгляд на их лица.
— О господи, — впервые в жизни я готов был поверить в бога и молить его о том, чтобы всё происходящее оказалось неправдой. Но оно было реальностью.
Рты сидящих за столами детей и взрослых были подшиты нитками так, что уголки губ смотрели вверх, образовывая улыбки, а вместо глаз у всех были подкрашенные бусины.
— Это мои куколки, — сказал Демьян, и впервые его голос показался каким-то взрослым, низким и совершенно чужим. — И мои куколки всегда улыбаются.