Дело об Антоне Денисовиче (Глава 2)

Минул месяц с тех пор, как дело о пропавших детях моими скромными усилиями оказалось закрыто. Напомню для непамятливых, я — Зайцев Михаил Иванович. Для друзей Мишка. Для сельчан — «Михваныч, займи пару соток». Теперь ещё новым званием одарили — «тот самый, который ребёнка-маньяка поймал».
Ох, и тяжко мне дались последствия этого дела. Там, на месте, я, конечно, сразу подмогу вызвал, Демьяна на «мушке» держал.
Знаете, как неприятно целиться в ребёнка? Если не думать о том, что он пару десятков человек грохнул — очень неприятно. А если думать, то палец на курке дрожит, не верит разум, что перед тобой ребёнок, а не тварь хтоническая какая.
Дело Демьяна было уникальным в своём роде, задал он, конечно, работы судебным органам. Одиннадцатилетнего серийного убийцу даже на «малолетку» не посадишь, в детдом тоже нельзя — опасно, повторять ошибку никто не хотел. В СИЗО — тот же вопрос возраста. Не так часто судебной системе встречается настолько малолетний упырь.
Поэтому покумекали, почитали законы, да и отправили его в строгую психушку. В одиночку, под присмотр целой оравы психологов и психиатров. Каждый день там его какой-то дрянью накачивают, чтобы мозг не прояснялся. Жестоко до ужаса, и точно не законно. Но какой уж тут закон, всё левой пяткой, да под прикрытием делается.

Так и потекла жизнь дальше, своим чередом. Бытовуха, пьяные драки, семейные разборки, да сканворды пачками. А одним вечером, притопал ко мне в участок Афонька после очередного обхода и заявил:
— В Пропадаловку нового участкового завезли, прикинь!
Я откинулся на спинку стула, вытащил изо рта колпачок ручки, которую пожёвывал, когда задумывался над очередным вопросом в сканворде.
Самая длинная река в мире. Восемь букв.
— Амазонка, — вслух сказал я, а Афонька как-то странно качнул головой.
— Что? — тупо уставившись на меня, уточнил он. — Не, не баба! — махнул рукой. — Не Амазонка! Молодчик какой-то, сынок генерала самого того, — он выпучил глаза и потыкал пальцем в потолок.
Я лениво поднял взгляд, но на потолке никого не увидел.
— Генерала следственных дел, во! — вспомнил Афонька.
— Ну и зачем богатенькому сыночку в забытом богом селе участковым работать? — оторвался от сканворда я. Тут задачка вырисовывалась поинтереснее.
— Накосячил где-то сильно, говорят, подробностей не знаю, — явно огорчённо пояснил он. — Только вот, что он тут делать будет, может тусовку какую организует, — размечтался падкий на халяву пацан.
— Ага, — иронично усмехнулся я. — С коровами, доярками и местными стариками-колдырями. На весь мир прогремит.
Афонька совсем разобиделся. Не любил он, когда я его сладкие мечты о том, чтобы пожрать и выпить как следует, разрушал. Да и скучал он тоже в нашем селе.
Сам молодой, четвёртый десяток ещё не разменял, странно, почему в город не уехал. Видимо, что-то держит. Да, лень его держит, ответил я сам себе мысленно. А вслух сказал:
— Знаешь, что, а съезжу-ка я, погляжу на него, познакомлюсь, надо нового коллегу в лицо знать. Например, завтра. Хочешь со мной?
Афонька снова глаза свои выпучил и слышно стало, как шарики, да ролики у него в голове крутятся, сопоставляя данные.
— А кто ж следить тут за всем будет? — недоверчиво уточнил он.
— Да ладно уж, утром съездим, ничего с Менделеевкой за пару часов не станется, — махнул я рукой.
Афонька же, видимо, моего мнения не разделял, но и тянуло его посмотреть на богатого мажора из города, может причину, что он там такого натворил, разузнать. И желание это было сильнее даже страха того, что без присмотра двух бравых копов, на Менделеевку упадёт небо и наступит полный апокалипсис.
— Поехали, — решился наконец он, после недолгих моральных терзаний.
На том и порешили. Я за ним на казённой колымаге заеду утром, и поедем мы вместе с новым участковым знакомиться. Заодно развеемся по пути.

***

В приёмной полицейского участка переменился в первую очередь запах. Я повёл носом в воздухе — нет привычного перегара, зато кофе и нотки какого-то древесного, вполне возможно, дорогого парфюма.
Перед входом мы с Афонькой приметили машину — мерседес сверкал литыми дисками и роскошью. Я хмыкнул, а Афонька не сдержался, покачал головой.
— Жалко такую красоту, растащат ведь, — он с благоговением смотрел на тачку, будто не верил, что всё это — не сон.
Я же удивился наглости и тупости нового участкового: чем ему казённая девятка не угодила? Надо же такой низкий подвес о наши рытвины расхерачивать. Дешёвые понты, да и только.

Постучав в дверь кабинета, мы услышали нахальное «войдите», ну и вошли, раз приглашают. Но уже за тон этот мне в морду захотелось заехать его обладателю.
Кабинет не преобразился, как я отметил сам для себя — документы и папки с делами валялись такими же разрозненными кучами, а новый участковый попивал кофе, закинув ноги в лакированных ботинках прямо на стол.
— Привет, — махнул рукой он. Совсем молодой парень, лет двадцати пяти, со шрамами на роже от оспы и ёжиком чёрных волос. — Вы тоже тут полицаи?
— Мы с Менделеевки, заехали познакомиться, — сказал я, протягивая руку. Парень лишь метнул на мою ладонь брезгливый взгляд и не пошевелился. — Я Михаил Иванович Зайцев, глава участка, а это мой младший сержант Афанасий Григорьевич Борщевиков, — представил нас я, игнорируя наглое поведение новенького.
Он лениво покрутил гущу на дне своего кофейного стаканчика, отставил его на стол и даже ноги со столешницы спустил, вот так радость.
— Илья Бессонов, — представился новенький. — Можно не продолжать, и так о бате слыхали, — и на роже его этой рябой такая степень надменности вспыхнула, что не будь я копом, обученным терпению, точно в драку бы полез.
— Слыхали, — ухмыльнулся я. — Но здесь ты участковый, Илья. Кем бы ты ни был там, — я потыкал пальцем себе за спину.
— Посмотрим, — ответил Илья. — Что-то ещё надо?
— Тачка у тебя крутая! — выпалил Афонька с горящими глазами, он всё не мог сдержать своего восхищения. Радовался, как ребёнок в зоопарке, который впервые увидел гориллу.
— Ага, — лениво ответил Илья. — Для этой глуши подешевле выбрал.
— Следи за ней, — предупредил я с многообещающей улыбкой на лице. — Для местных эта тачка не подешевле, а прямо суперприз.
Глаза Ильи полезли на лоб, а сам он чуть приподнялся из кресла, упираясь руками в столешницу. Брови его сошлись к переносице.
— Это угроза? — прошипел он, глядя мне прямо в глаза.
— Предупреждение, — легко ответил я. — Твоя работа следить за местными, вот и за тачкой следи, она первая в очереди на дело о пропаже, — я двинулся к выходу.
Остолбеневший Афонька не сразу догадался двинуться следом, пришлось его немного пихнуть.
— Удачи на новом месте! — пожелал я от двери, в ответ получив какое-то неразборчивое бурчание.

Новый участковый мне не понравился от слова совсем, он сам тут больше делов натворит, чем кому-то поможет. Так что, придётся быть начеку.
Вдруг взгляд мой зацепился за приоткрытую дверь — кабинет с вещдоками. Как наитием меня туда потащило. Я вошёл внутрь, приказав Афоньке стоять на шухере. Среди полок и стеллажей, наполненных только на треть, я нашёл коробку по делу Антона Денисовича.
— Самоубийство, как же, — озлобленно пыхнул себе под нос я и открыл коробку.
Чувствовал я, что-то тут не то, поэтому быстро забрал из коробки обрывок верёвки, удостоверение, что было при нём в момент гибели, и маленький гребешок для усов. Решил, что нужно как следует над этим делом подумать, но шибко не привлекая внимания.

Когда мы вышли из участка и уселись в нашу колымагу, я повернулся к Афоньке и прищурил глаза.
— То письмо от Денисыча сейчас где?
Афонька аж покраснел весь, явно не готовый к этому вопросу.
— Какое? — глупо шлёпнув губами, почему-то шёпотом спросил он.
— То письмо, в котором он сказал, что Демьян — убийца, — объяснил я.
На лицо напарника наконец скользнуло понимание, он быстро закивал головой.
— Да-да-да, я его в ящик положил, не знал, что с ним делать, вот, так и лежит там, — почему-то он казался виноватым, но вообще-то это я был виноват, что даже не удосужился его прочитать, а потом я как понял!
— То есть, ты не отдал записку в вещдоки? — даже с какой-то радостью уточнил я.
— Д-да, — ответил Афонька. — Не знаю, почему. Выкрал вот, получается, — повинно развёл руками. — Не сдавай меня, пожалуйста!
— Ты молодец, мой друг! — хлопнул я его по плечу. — Это очень кстати, спасибо тебе! А теперь трогай до дома.
Полностью запутанный Афонька, не понимающий, почему его не отругали, а похвалили, хотя он сделал что-то не слишком законное, завёл машину и рванул из Пропадаловки прочь.
Пока мы ехали, я трогал в кармане обрывок верёвки и думал, вот как быстро и скоропостижно уходят люди. Смерть не страшна, страшна её внезапность.
И я, честно говоря, сам не знал, зачем выкрал этот бесполезный обрывок. Что-то тут не сходилось. Зачем вешаться Денисычу, из-за какого-то дела. Что-то мне подсказывало, что тут всё совсем нечисто и заметено под ковёр не просто так.
И я, Михаил Зайцев, просто обязан выяснить, что произошло на самом деле — это, можно сказать, мой гражданский долг.

***

Я рассматривал бумажку, засунутую в обычный конверт без марки, под светом настольного светильника. В кабинете царила полутьма, и тёмно-зелёные шторы зловеще колыхались, пряча за собой поздний вечер. Содержание было простым и безыскусным:
«Детей убивал мальчик. Миша, закрой дело за меня. Простите меня, прощайте».
А ещё было другое письмо — которое получил Денисыч, но которого на месте преступления не оказалось. Что же в нём такое было, что он сразу в райцентр позвонил, но сообщить ничего не успел, потому что связь оборвали.
А ещё, он до звонка и до получения того неизвестного письма, прощальную записку в почтовый ящик нам закинул. Или всё-таки это сделал не он? Не сходилось как-то по таймингам — нашли его повешенным вскоре после звонка, а до Менделеевки ехать час и обратно тоже.

— Почему он сам не арестовал пацана? — задумчиво протянул я, разглядывая листок бумаги и раз за разом перечитывая написанные на нём строки.
— Может доказательств прямых не было? — предположил сонный Афонька.
Он уже несколько раз порывался уйти, смена давно закончилась, но видимо совесть ему не позволяла бросить товарища в сложной умственной ситуации.
— А косвенные были какие? — я поднял на него взгляд и прочитал по его лицу глубокий думательный процесс. Редкое явление, хоть на камеру снимай.
— Не было косвенных, — в конце концов выдал он — процесс видимого результата не принёс, одно огорчение. — Может видел, конечно, что-то.
— Родители слишком быстро сдались, — добавил я деталь, которая удивила меня в тот день. И я всё думал, неужели одиннадцатилетний ребёнок владеет такой силой убеждения, что может заставить двух взрослых людей плясать под его страшную дудку. — Наверное, они тоже были не против происходящего, — сделал вывод из этого я.
— Слух был от охранника, который за ними перед судом наблюдал, что молились они и плакали, — тихо сказал Афонька.
— Это ничего не меняет. Многие маньяки молятся и плачут, когда их ловят. А вот Демьян этот… Настоящий маленький психопат.
Меня передёрнуло от воспоминаний о столовой детского дома. О аккуратно подшитых улыбках и сложенных руках. Я ещё раз пристально посмотрел на Афоньку:
— Ты вот мне честно скажи, мог ли Денисыч просто так в петлю полезть?
— Просто так не мог, — ответил напарник. — Да, честно говоря, даже с этим делом не мог. Пахнет тут как-то дурно.
— Да, прям шмонит, — мрачно согласился я. — Только вот откуда, всё никак найти не могу.
Голова уже начинала раскалываться, а глаза пересохли от бесконечного перечитывания записки. Решив, что новых мыслей сегодня у нас в любом случае не появится, я решил оставить расследование на завтра.
— Погнали по домам, а? — встал я из кресла. Афонька обрадованно подскочил, мигом натягивая куртку.
— Утро вечера мудренее, — выдавил поговорку он. — До завтра! — и шмыгнул за порог.
Я тщательно запер участок и осмотрелся кругом — ничего подозрительного, всё, как обычно: грязь, мрак, ямы и луна огромная в небе. Такая же огромная, как загадка, кто же на самом деле повесил Антона Денисовича?

***

А утро вот выдалось ого-го какое шокирующее! Пришлось срочно отложить дело о несчастном Денисыче и взяться за новое, от которого в жилах кровь, честно говоря, стыла. Но обо всём по порядку.
Прихожу я, значит, как обычно в участок тютелька в тютельку к началу рабочего дня, а на пороге меня уже баба наша местная сидит, ждёт. Воет что-то неразборчивое.
Бабу эту то ли Зиной, то ли Глашей звать — из совсем маргинальных она, и не то, что в порядке семью содержать, сама себя не всегда вспомнить может. А тут сидит. И завывает. А в руках свёрток у неё значит-ца какой-то.
Я подхожу, приглядываюсь и… Батюшки! Кисть человеческая, аккурат по запястью отрубленная. Я к бабе этой:
— Это ты сотворила, паршивица? — кричу ей.
— Неее-ет, — воет баба. — Не я! Не я!
— А вот и ты! — каюсь, с утреца, да после бессонной ночки лишнего загнул. — Всё, — говорю. — Отдавай руку, я тебя арестовывать буду.
— Не я! Не я! — завывает бабища и из стороны в сторону раскачивается, рыдает, значит. Кисть, отрубленную к себе, прижимает, а я стою и думаю, как руку эту отобрать у неё так, чтобы никого не покалечить.
А тут и Афонька прискакал — всегда на пару минут опаздывает, паршивец. Видит, что-то неясное творится, загорлопанил издалека:
— Что стряслось? Скорую вызывать? — и подбежал на двойной полицейской тяге.
— Смотри, — говорю. Он смотрит.
— Рука, — говорит и моргает своими глазищами.
— Рука, — со вздохом повторяю я. — Только чья?
— Чья? — глупо переспрашивает Афонька.
Даже баба угомонилась, пока мы диалог этот светский вели, да невесёлыми фактами обменивались. Смотрит на меня во все глаза, а у самой фингал на скуле и сопли с носа сосулями зелёными свисают.
— Чья рука? — спрашиваю я бабу. Она несколько раз всхлипывает и выдаёт:
— С реки рука! Я рыбу утром удить пошла, дёргаю, а вместо рыбы… Ыыыы! — снова пронимает её на рыдания. Афонька под шумок руку уже себе заграбастал.
— Вот что, — говорю. — Ты, баба, пройди с нами в участок, арестовывать тебя не буду. Допрошу только. Что, где, во сколько. Чая бы тебе ещё выпить от стрессу. Организуем? — глянул на Афоньку. Тот стойку смирно принял.
— По красоте, с бергамотом! — гаркнул он.
И быстро-быстро в участок. Вещдок прятать, чтобы баба опять его не стащила, вдруг что ей в голову взбредёт, взбалмошной этой. Я её под белы ручки провожаю, на стульчик усаживаю и чай как раз вовремя прибывает.

— Ну что, рассказывай в подробностях, — уселся я поудобней, готовый слушать. Баба покосилась на чай и как-то нос странно сморщила.
— А можно что покрепче? — хрипло спросила она. — Трубы горят, не могу говорить даже нормально. Память плохо работает, голова кружится, — и больной давай прикидываться.
Охи, вздохи вроде как на бок заваливаться начала даже. Я понаблюдал ради интереса пару минут выступление этой циркачки, да и наклонился к ней.
— Ты, баба, — начал так ласково-ласково, но чтоб дошло. — Мне яйца не крути. Я не винзавод, чтобы каждого тут опаивать. Говори, что было или в обезьянник пойдёшь отлёживаться, а информацию я из тебя всё равно вытряхну.
Насупилась баба, пробормотала что-то про то, что всё по одному месту покатилось, когда в Менделеевку участкового-трезвенника отправили. Я это мимо ушей пропустил, ждал, что скажет. Охнула она ещё раз, села поровнее и завела рассказ:
— Хожу я каждое утро в одно и то же место рыбку ловить, — я приметил признаки абстинентного синдрома в её руках: пальцы ходуном ходят, а удочку держит, даже гордость за наших алкашей взяла. — А то боле кушать нечаво. И вот сегодня спозаранку, ну часов пять было ещё, пошла кустами как обычно. Только удочку закинула, зацепилась за что-то. Сразу говорю, — подняла она палец в воздух и погрозила им. — Я знаю, когда клюёт, а когда просто трава грузило отнять пытается. И было это ни то, ни другое. Аккуратно подтягиваю на себя и… Вот, — развела она руками. Финита ля комедия, мол.
Я прищурился, прокрутил рассказ бабы пару раз в голове, а потом уточнил:
— Точно больше ничего не видела? Следов новых, поломанных кустов, пятен крови?
— Точно, — уверенно ответила баба. — Я это место, как свои пять пальцев знаю.
— Звуки, может, какие были своеобразные?
Та аж расхохоталась, держится руками за живот и трясётся вся, а меня злость взяла, гаркнул я:
— Тихо! На вопросы отвечать без шуточек! — и кулаком своим тяжёлым вдобавок погрозил.
Бить я, конечно, её не стал бы. Я вообще против физического насилия и к бабам, и к мужикам, да и ко всем вообще, но никто об этом не знает. Баба подуспокоилась.
— Да из звуков там своеобразных только ежи в кустах ебутся, вот и всё, — закончила она. — Мне больше сказать нечего. Можно домой?
— Проваливай, — отпустил её я.
Даже заполнять на неё бумаг не стал. Ничего, указывающего на маньяка или убийцу она не поведала. Вполне себе это могла быть рука какого-нибудь древнего жмурика, утопленника или ещё кого, да откуда угодно могла взяться эта кисть. Мало ли у нас диких зверей и недальновидных туристов по округе бродит.
Откинулся я пока на кресло с кружкой растворимого кофе, да и стал поджидать, пока Афонька улику рассмотрит и мне отчёт принесёт. Думал я всё чисто будет, да вот предчувствие меня обмануло, даже не зашевелилось, падла, и пока я ждал Афоньку произошло кое-что ещё.

Зашли в участок двое, этих я хорошо знал — муж и жена, оба ещё те сатаны. Да нет, там даже Сатана рядом не валялся, а плакал в уголке и докуривал последнюю сигарету. Баламуты вечные.
Лизонька и Толенька. Благо, детей не нарожали — бог смилостивился, не дал им потомства.
Лизонька Толеньку постоянно в гульках подозревает, а он её — в сокрытии спиртного. Хотя на самом деле это Лизонька гуляет, а Толенька чекушки от жены прячет. Бьются порой смертным боем, уже штопанные перештопанные все, а всё за ручки ходят.
И вот заходят они ко мне притихшие какие-то, мрачные, стыдливо глазки в пол прячут.
— Ну, что у вас снова, — спрашиваю, думаю, сейчас опять друг на друга кляузы будут писать, а потом просить отменить заявление. Развлекаются они так, а мне аж до свербения в зубах это всё надоело.
— Вот, — тихо ответил Толенька и из рюкзака пакет вытащил, на стол мне взгромоздил. Я с подозрением на этот пакет глядь, а Лизонька резко в защиту пошла.
— Не мы это! Не мы сделали! Нам в огород подкинули! — и пятится, пятится, за ручку своего благоверного крепенько держится.
Понимаю я уже, что в этом мешке лежит, только вот разворачивать не тороплюсь. Не хочется как-то. Ну, нет такого желания, хоть убейте.
— Рассказывайте, — киваю. — Как к вам это в огород попало.
— А смотреть не будете? — недоверчиво сверкнула подбитым глазом Лизонька, я отрицательно помотал головой.
— Так как, это вот, — Толенька почесал грудь пятернёй и смутился весь. — Выходим с утра, ну, то есть, ближе к обеду, получается, в одиннадцать мы проснулись, встали. Думаем, куда пойти, чтобы чирик заработать хотя бы… И это, вот… С работой тяжко нынче.
— Толенька, дорогой друг, ближе к делу, ты мне зубы тут не заговаривай, я нетерпеливый сегодня, — предупредил я.
— Да, то есть, правда. Вышли мы на огород, думали моркови надрать и продать на трассе, а там это, — он ткнул пальцем в сторону пакета, в глазах его плескался испуг.
— И ничего не видели, не слышали? — обречённо уточнил я.
— Ничегошеньки, мы ж спали, — с выражением крайней чистейшей мольбы ответила Лизонька. — Это что ж, кого-то убили у нас на участке, получается? — вопросила она.
— Разберёмся, — ответил я, сгребая пакет к себе поближе. — А вы свободны. Понадобитесь, навещу.
Обрадованные Лизонька и Толенька почти вприпрыжку поскакали из участка. Впереди их ждал очередной беззаботный день, который вполне себе грозил окончиться очередной ночной войной. Такие вот они у нас, Лизонька и Толенька. Шерочка с Машерочкой курильщика.
Я вздохнул, заглянул в пакет и убедился: да, кисть, только чуть в большей степени разложения, чем предыдущая. Вроде даже женская — какие-то хлопья краски на ногтях заметны. Встал я из своего кресла, отчётливо понимая, что дело об Антоне Денисовиче откладывается, так как открылось новое, более срочное…