Дело о человеческих кистях (Глава 3)

Афоня у нас на самом деле — человек-оркестр, пусть от лени природной и тщательно это скрывает. А так, у него и лекаря знания имеются, и патологоанатомией владеет, и вполне себе криминалист. Кстати, с логическими связями у него тоже всё в порядке, но это я не сразу раскусил в нём. Он просто играет «дурачка», и так заигрался уже, что остановиться не может. Но вот, дело интересное попалось наконец, и взялся он за работу со всем усердием.

Зашёл я, значит, в наш маленький кабинет, который для осмотра улик предназначен. Не совсем кабинет криминалиста, но кое-что имеется в наличии, так, чисто для первичной экспертизы, и вижу — сидит Афоня, скрюченный над разнесчастной человеческой кистью под лампой, и что-то там внимательно так изучает, а рядом листочек — на нём каракули какие-то.
— Что нашёл? — с любопытством наклонился я над его плечом, а он дёрнулся от неожиданности.
Глаза раскрыл, ртом хлопает, но быстро в себя пришёл и давай тараторить:
— Срез сделан медицинской электрической пилой уже по мёртвому телу, на кожных покровах и под ногтями следов борьбы не обнаружил, и вот что ещё, — он указал на листок. — Печать зверя на среднем пальце вытатуирована, посмертно, — он показал на три шестёрки. — И вот, — указал на тыльную сторону кисти: «Heic noenum pax».
— Это на каком? — спросил слегка ошалевший от таких новостей я.
— Это латынь, переводится: здесь нет мира, — легко ответил Афонька. — Какой-то ритуал с этой рукой связан. Сатанинская секта орудует, кажись. Если найдём ещё…
— Уже, — плюхнул я на стол вторую кисть, Афонька снова глаза вытаращил.
— Чёрт…, — протянул он.
— Чёрт, — согласился я. — Ты тут дольше живёшь, подскажешь, где сатанисты у вас обитают?
— Да вроде от роду не было у нас не то, что сатанистов, православных особо нет, мусульман тоже нет, — он начал зачем-то перечислять, припоминая и загибая пальцы, все религии. — Буддистов, иудеев…
— Да, у вас тут только последователи Великого Самогона, — невесело усмехнулся я.
Афоня покивал головой, мол, есть такое, ничего не попишешь.
— Посмотри пока ещё и эту руку, и всё досконально зафиксируй, отправь отпечатки в райцентр, хоть выясним, кто обладатели этих лапок. А я пока подумаю, что нам делать дальше.

Сидел я в своём кабинете, обмозговывал утренний инцидент, припоминал дела, о каких слышал за свою карьеру, когда людей по частям находили. Это дело абсолютно точно подходило под разряд религиозных.
Обе кисти были левые, достаточно «свежие». Это указывало на то, что какая-то секта поселилась неподалёку и проводит свои ритуалы. Вопроса стояло два: почему они подбрасывают эти кисти на участки к мирным людям и где они эти свои ритуалы проводят. А ещё, сколько отрубленных кистей мы найдём и когда наружу полезут трупы…
В раздумьях я пропустил тихий стук в дверь. Когда надо усердно покумекать с самим собой, я обычно запираюсь на ключ, чтобы никто меня не беспокоил. Стук повторился, подёргалась ручка, а потом приглушённый голос с той стороны попросил:
— Откройте, пожалуйста.
— Минуточку! — я резко вернулся в себя и почапал открывать дверь.
И каково же было моё изумление, когда в коридорчике участка я увидел целых пять посетителей. Я окинул всех грозным взглядом — все были будто бы напуганы, и приказал:
— По одному, в порядке очереди!
Люди заходили ко мне, клали на стол отрубленные человеческие кисти и рассказывали свои слезливые истории: то в кадке с водой нашли, то на пороге, то в огородной тачке; и каждый уверял: это сделал не я, я случайно это нашёл. И я верил этим людям. Количество левых рук прибывало — их стало уже шесть.
Поток людей закончился и я, как дурак, сидел с грудой отрубленных конечностей перед носом и раздумывал, а не сошёл ли я с ума. Может, мне всё это кажется?
Сладковатый, тухлый запашок говорил о том, что нет, не кажется. В Менделеевке завёлся серийный маньяк или маньяки, если точнее.
Отнёс я эту груду Афоне на изучение и оставил ему ключи, говорю:
— Это уже ни в какие ворота не лезет, я в архив поеду, поищу что-нибудь по теме, часа через три, думаю, обернусь, ты снова за главного, — положил руку ему на плечо и перепроверил, точно, свою положил, не отрубленную, а то неловко бы было. Афонька только тяжело вздохнул.
— Понял, за главного, — сглотнул слюну. — И ни капли до твоего возвращения.
— Бросал бы ты эту дрянь вообще, Афанасий Григорьевич, ты вон какой талантище у меня, тебе не по статусу глаза синькой заливать.
Афонька проигнорировал мой спич, тут же вернувшись к изучению останков. А я просто покачал головой и вышел из участка, чтобы отправиться в архив, что в Пропадаловке находился.

***

Пыльная затхлость областной библиотеки, что являлась по совместительству архивом, впитывалась в кожу, клеилась к одежде, ощущение в целом было неприятное.
Работница этого архива — старушенция, подозрительно похожая на большую серую моль, с выпученными глазами под очками с невообразимыми диоптриями, от которых взгляд её казался слегка безумным, громко шаркала по полу сваляными шерстяными тапочками и недоверчиво косилась на единственного, наверное, за последние три сотни лет, посетителя.
— Оккультизм в девятой секции, третья полка от стены, — проскрипела она затёкшими связками. Видимо, разговаривала она также часто, как в архив приходили посетители.
Я проследовал по указанному направлению мимо полок с папками и сборников, неожиданно напоролся на бюстик Ленина на подставке, миновал книжки для самых маленьких и вышел, наконец, к оккультным полкам. Соседство дьявольщины с детской литературой, видимо, никого не смущало. Некрасиво-то как-то, посетовал про себя я.

— Церковь Святого Антония, — уже полчаса спустя чтение привело меня к чему-то действительно любопытному. — Была возведена в десятом веке монахами-скитальцами, разрушена татарами в одиннадцатом веке, перестроена в шестнадцатом, а дальше..., — я быстро пролистал страницы. Там была куча абсолютно неинтересной информации, никак не относящейся к делу. — Окончательно закрылась при Советском Союзе, и с тех пор стоит, никем не занятая на берегу реки Ивка.
— Ивка, Ивка, Ивка, — я перелистнул атлас.
Ну да, вот она, ближайшая к Менделеевке, чуть дальше — Анисовка, Пропадаловка в другой стороне.
Вдруг меня осенило! А почему книга про какую-то древнюю заброшенную церковь стоит в разделе с оккультной литературой? Я быстро пролистал её ещё раз и одним движением развернул задней обложкой к себе. Вот оно. Число зверя на форзаце. Кисть руки и надпись на латыни.
Схватив книгу под мышку, я побежал к работнице архива и, весь запыхавшийся, предстал перед ней, как бесом ужаленный. Она подняла на меня свои огромные, как у мухи, глаза.
— Нашли что искали? — её голос напоминал треск старой древесины.
— Да, почти, — выдохнул я. — У меня к вам вопрос. Вот это на книге, что значит? — развернул к работнице книгу обложкой и ткнул пальцем в символы.
Она наклонилась почти вплотную, разбирая, что я там ей показываю. Потом отклонилась обратно.
— Про Культ Левой Кисти у нас книг нет, — отрезала она.
— Культ Левой Кисти? Расскажите, — я не собирался так просто сдаваться и решительно давил старушенцию до конца.
Она вздохнула с многовековым запахом затхлости от всего её тела и монотонно ответила:
— Древний культ, в котором считается, что если взять чью-то левую кисть и подарить её Бафомету, то твоя левая кисть получит часть тёмной силы.
— И давно у вас этот культ обитает? — сказать, что я был ошарашен, значит ничего не сказать. За свои пять лет служения в Менделеевке я ни разу не встречал оккультистов.
— Ерунда, не обитает он у нас, — махнула рукой старушенция. — Дети, может, иногда балуются. Если хотите найти их, то у Святого Антония посмотрите, вряд ли они там будут ошиваться, но может и встретите, — она совсем потухла, и я решил от неё отстать.
Всё-таки негуманно человека, который много лет молчал, заставлять так долго напрягать связки. Тем более, информацию я получил.
— Спасибо, — сказал я, козыряя от своей фуражки. — И это, лучше сатанизм рядом с детскими сказками не держать, — и ринулся на улицу.
Нужно было срочно возвращаться в Менделеевку, брать Афоньку за рога и ехать в Церковь Святого Антония. Что культисты собираются там, я был уверен на все сто, а отрезанных кистей получать мне больше не хотелось.

***

— Я сдал пальчики, — делился со мной Афонька, пока мы ехали к реке Ивке под закатывающимся солнцем. — И получил ответ.
— Так быстро, — фыркнул я, не веря, что райцентр способен работать быстрее самой ленивой улитки на свете.
— Ну так, какое дело, они перепугались там похоже, э…, — Афонька выглядел уставшим и на удивление, как стёклышко трезвым после нескольких часов без моего тщательного надзора. — Это руки мертвецов.
— Понятно, что не живых, — скривил губы я. — Так каких мертвецов?
— Из морга, — ляпнул Афонька. — В Анисовке же морг есть и печь у них на весь район кремационная. Там последние недели части тел пропадали. Ну, как части — кисти рук.
— А они пытались замять, — подытожил я, крепко сжимая кожаную обивку руля.
— Ага, — зевнул Афоня. — Теперь у них там головы полетят. После того, как эти их пропажи по всей Менделеевке разбрасывать начали.
— Может кто-то кого-то хотел подсидеть, — выдал я вероятный вариант развития событий.
— Всегда кто-то кого-то хочет подсидеть, — усмехнулся Афоня.
На этой ноте разговор наш потихоньку прекратился, потому что автомобиль уже вырулил к чёрным развалинам старого здания Церкви Святого Антония.
— Темно и страшно, — пожаловался Афоня, а я молча достал фонарик и посветил на развалины.
Обычные груды камней, только башенка одна колокольная от церкви осталась, да ступеньки у входа порушенные. Ветер к ночи поднялся, завывал в проходах, выдувал затхлость прямо в лицо.
— Пойдём, — сказал я и услышал вздох Афоньки за спиной.
— Может, подкрепление вызовем? — с надеждой спросил он. Я обернулся к нему.
— Подкрепление? К заброшенной церкви? Потому что ты боишься темноты? — пристыдил его я. — Ты — полицейский, не знающий страха, расследующий дело. Или может ты собака пугливая?
Афоня обиделся, приосанился весь даже и в глазах его полыхнул упрямый огонь.
— Не собака я никакая, — толкнув меня в плечо, он первым пошёл в церковь, хрустя разбитой кладкой и подсвечивая себе путь, чтобы не споткнуться.

— Так-так-так, — сказал я, когда мы оказались внутри.
Ощущение чужого присутствия было сильнейшим, да и многое внутри указывало на то, что прямо этой ночью здесь были люди. Огромная кривая пентаграмма красовалась на полу церкви, стояли горящие красные свечи и у каждой лежала человеческая кисть, а в центре пентаграммы — череп коровы.
— Выходить с поднятыми руками! — приказал я пустоте, но никто не откликнулся.
Тогда я вздохнул и достал пистолет, показательно щёлкнул предохранителем. Где-то слева послышался шорох обуви. Неизвестный сатанист споткнулся, тихонечко чертыхнувшись.
— Повторять не буду, — навёл я пистолет в сторону звука, и в круг света вышел молодой парень в чёрной длинной рясе и с чёлкой, закрывающей половину лица.
— Я вам ничего не скажу, — угрюмо пробасил подросток ещё не до конца сломавшимся голосом.
— А я ни о чём и не спрашиваю, — парировал я. — Скажи остальным выйти.
Парень молчал и пялился себе под ноги, стараясь не обращать внимания на то, что на него наставлена моя пушка. Где-то по углам церкви шаркали, вздыхали, но так просто сдаваться не собирались. Я вздохнул от того, что вынужден общаться со сложными подростками и громко сказал:
— Если не выйдут все и каждый, этого, — я указал дулом на пацана. — Забираю в отдел и там раскалываю, и всё равно найду вас. Вы можете сдаться здесь и быстро, а можем сделать так, что я приду в ваши дома к вашим родителям и расскажу им о том, что вы тут творите, и что воруете в морге, — когда речь моя закончилась всё настороженно затихло.
Вдруг в круг света вышла девочка-подросток в чёрном платье в пол, с поднятыми в воздух, дрожащими руками.
— Не надо родителям, пожалуйста, — её нижние веки были подведены чёрным, а на шее висел козлиный кулончик.
Понемногу в центре церкви выстроились шестеро подростков. Все неловко косящие под сатанистов в своих глупых одеждах и с криво подведёнными глазами.
— Детский сад, — сплюнул я на землю, разглядывая эту шайку-лейку малолетних дебилов. — Это все?
— Все, — ответил парень, что вышел первым. — По правилу шестеро ведут ритуал.
— Интересные у вас правила, — сказал я, а потом поинтересовался. — А по какому такому правилу вы части тел воруете?
Подростки потупились и испуганно молчали, голос снова подал всё тот же парень. Теперь он звучал как-то жалко:
— От живых кисти надо брать в жертву, но мы не смогли решиться, поэтому решили, что от мёртвых тоже прокатит.
— Прокатило? — на грани ехидства уточнил я. Подростки кучно помотали головами. Но у меня оставался ещё вопрос. — А почему это вы части тел по деревне разбрасывали, не расскажете? Нескольких бабок чуть до могилы не довели своими выходками.
— Это завершающий этап ритуала, — пояснил парень. — Через эту кисть дьявол попадает в тело человека, нашедшего её и заставляет его закопать кисть.
— Бред сивой кобылы, — покачал головой я. — Ладно, сопляки, собирайте улики сами, чтобы ни одного мизинца здесь не осталось, и пойдёмте в машину.
— Вы родителям всё расскажете? — почти рыдая спросила девчонка.
Шесть пар, полных слёз глаз, уставились на меня в немой мольбе. Сатанисты хреновы, дети малые, подумал я, а сам сказал:
— Посмотрим, как вести себя будете, а то вдруг я вас отпущу, а вы снова за старое возьмётесь?
— Не возьмёмся! Точно не возьмёмся! — детский хор сирых и убогих умолял меня не применять санкций, и сердце моё смягчилось.
— Ладно, — пригрозил я пальцем. — Только смотрите у меня, одна выходка, и я сразу к вашим предкам пойду. Не отвертитесь.
Подростки согласно покивали головами и начали быстро собирать свои шмотки и кисти по пакетам.
В автомобиль поместились как кильки в консервную банку, чуть ли не на головах друг у друга ехали. Но у меня на сердце было хорошо и покойно, потому что дело оказалось не таким уж зловещим, каким виделось на первый взгляд.

***

Пока развезли всех по домам, да пока вернулись в участок, собрали все кисти в один пакет, чтобы завтра в морг обратно отвезти для сожжения, было уже почти три ночи. Усталость валила с ног, глаза сушило так, словно в них по килограмму песка засыпали. Афонька бледный весь и молчаливый, мутный какой-то стоял, покачиваясь и ожидая приказа.
— Афонь, ты как? Всё в порядке? — с беспокойством уточнил я. — Не заболел?
— Не, — он заикнулся. — Не беспокойтесь, чуть мутит. Можно я спать пойду?
— Конечно, иди, — отпустил его я. — Завтра можешь на час позже прийти, отлежись немного.
— С-спасибо, — криво козырнул Афоня и шатаясь покинул участок.
Я же с беспокойством проводил его фигуру взглядом и подумал, что он точно не был пьян, весь вечер ведь под моим присмотром был. Простыл что ли или кишечный вирус схватил, этого ещё не хватало. Чтобы отвлечься от этих мыслей, я сел за стол.
Взгляд мой упал на брошенную утром записку:
«Детей убивал мальчик. Миша, закрой дело за меня. Простите меня, прощайте».
Что бы это могло значить, но не в значении прощальной записки, а в значении двойного дна. Всё-таки не верилось мне, что Денисыч сам в петлю полез. Дело было совсем нечисто. Я просветил листок бумаги через лампу и увидел какие-то странные пятна.
— Прозрачные чернила! — воскликнул я и поднёс к лампе поближе.
Лампа нагрела бумагу, и проступили новые буквы, видимо, впопыхах написанные молоком, либо лимонным соком.
«Фадеев. Нагибнюк. Поповцева».
И всё. Три фамилии.
Я нахмурился, пытаясь вспомнить, были ли на моей памяти такие люди, кем они служили и знакомы ли мне. Нет, не знакомы. Решил назавтра у Афони спросить, может он что помнит и знает. А пока я спрятал записку за пазуху и отправился домой.
Спать оставалось несколько часов, но я был счастлив, день оказался продуктивным: одно дело раскрыто, а второе получило новую зацепку. Так скоро и его раскроем, а там может и мир во всём мире наступит, размечтался я.