Книга «Рецензия на пьесу Марина Сореску «Третий кол»»
Рецензия на пьесу Марина Сореску «Третий кол». Часть 1 (Глава 1)
Оглавление
Возрастные ограничения 16+
«Третий кол» в современном обществе: от метафоры к реальности
КОЛ-осс на глиняных ногах
Пьеса Марина Сореску «Третий кол» – это не просто драма по мотивам исторических событий, а мощнейшее философское и политическое высказывание, которое не потеряет актуальности даже спустя столетия. Сквозь призму гротеска, черного юмора и трагического абсурда автор исследует природу власти, цену порядка и мучительное одиночество того, кто взял на себя бремя абсолютной справедливости. И чем более нелепым кажется гротеск, тем безжалостнее острота обнаженной истины.
Одним из выразительных примеров служат рассуждения турка и румына, давным-давно посаженных на колья Цепешем (1), о бесполезности попыток человека приноровиться собственному умерщвлению:
«Был у нас… (…) в Турции, один чудак. С раннего детства начал отрезать от себя по кусочку. Говорил: «Давай сегодня малость пострадаем!». И – хрясь! Признаться честно, он боялся смерти и хотел привыкнуть потихоньку к боли, чтобы в тот, последний миг… вытерпеть самое тяжкое, понимаешь...».
«Понимаю. А он был не дурак! В наше время...».
«Нет – дурак! Добрался почти до горла и вдруг кто-то донес, будто он что-то там сказал… черт его знает. А он вроде стонал – значит, жалуется...».
«Ежедневно?».
«М-да».
«Отважный».
«Когда пришли отрубать ему голову – рубили не спеша, а он орал до хрипоты, извиваясь как змея. Признался: то, что он всю жизнь резал – сущая безделица. Никогда еще ему не было так больно. Только зря тренировался!» (2):
Или беседа Цепеша с крестьянином Миникэ, не пожелавшем жить в ХV столетье из-за неприглядной конъюнктуры (3):
«В чьи времена живешь ты, человек?»
«Не знаю, ибо еще не выбрал… Это спорный вопрос. Тут и там головы рубят. Поглядим, кто кого одолеет».
«Так в каком же ты году?».
«Тысяча триста пятьдесят девятом». (…)
«Ладно, ладно, а подать-то почему не платишь?».
«А зачем мне платить ее за сто лет вперед? Вдруг не доживу?».
Пьеса написана сложным метафорическим языком. Во многих диалогах заложен скрытый смысл, а часто даже не один. Сцены порой напоминают бред или кошмар. Все это требует от читателя активных рассуждений, независимо от знания истории. Если вы станете искать в пьесе лишь историческую достоверность, то упустите ее подлинную суть.
Думаю, многим известен тот факт, что Влад Цепеш – национальный герой румынского народа. Да, воевода был суров и не прощал измен. Однако если бы его жестокость достигла столь же грандиозного масштаба, как в пьесе «Третий кол», Валахия не выстояла бы в то безжалостное время. Главный секрет заключается в том, что не следует перегибать палку. Предательство союзников в самый кульминационный момент его борьбы с османскими завоевателями, двенадцать лет неволи без вины и клевета, распространенная по всей Европе в памфлетах и поэме Михаэля Бехайма «о самом лютом из владык» стали наградой Владу за отвагу и самоотверженность.
Но пьеса не о Цепеше конкретно: используя его как персонажа, автор стремился показать нам архетип Властителя, Тирана, Творца собственного мира. Вы можете увидеть в нем фаната или монстра, но в жизни все слишком непросто, чтобы делить ее на черное и белое. Сореску же показывает нам трагедию личности, которая в стремлении к «великой» цели сама деградирует, превращаясь в чудовище. Вопрос даже не в том, хорош правитель или плох, а в том, что власть способна сделать с человеком.
В основе пьесы лежит извечный спор: что же важнее – государственная целесообразность или гуманизм? Если свести произведение к конкретному периоду истории, оно утратит остроту вопиющей реальности. Потому это – глубокая поучительная притча для правителей и политиков на все времена. Это блестящий, горький и безжалостный урок, который остается в силе, пока на свете существует власть. И сам собой напрашивается философский вывод: «А не живем ли все мы в том или ином «лесу из кольев», созданном политиками?».
Абсурдная справедливость трагического героя
Главная сила образа Цепеша у Сореску – в его трагическом противоречии. Влад вызывает страх, отталкивает, но одновременно с этим не позволяет отвести от себя взгляд. Именно такие персонажи – сложные, титанические, многогранные – становятся вечными в литературе.
Цепеш – правитель, доводящий идею справедливости и долга до логичного, но чудовищного абсурда. Однако он – не кровожадный маньяк, убивающий ради извращенного удовольствия. И это подтверждают его откровенные признания: «Я не собирался никого пугать. Но был жестоким через силу, через боль! Времена были суровые и не оставляли места для прощения и жалости. Не зря Миникэ их упорно избегал: в прошлое или в будущее рвался – только бы спастись от настоящего! Я же как господарь должен был защищать страну. И от турок, и от крыс. Для меня прощение и жалость – вожделенные яства, которыми я не вправе насытится. Таков уж мой удел! Оттого и внутри все болит…», «Многих мог бы пощадить. И это принесло бы пользу родине… А я убил их. Из осторожности и для острастки остальных».
«Я глубоко уважаю героизм вашего князя, играющего роль пророка посреди пустыни. Он старается крепко держаться в седле и вершить справедливость в атмосфере апокалипсиса; дать народу хоть какую-то веру в себя и в будущее. Бьет палашом самого Бога, а после кается. Как-то позировал он мне на заре, и я прочел столько раскаяния на его лице, что содрогнулся. Этот кроткий человек мудро притворяется свирепым. Не суди его по маске», – признается живописец из Италии своей возлюбленной Домнике.
Но в мире, где щадить противника опасно, где измена стала нормой, а слабость – смертным приговором, в разумении Влада жестокость является единственной формой выживания для страны. Воевода одинок в своей правде. Каждая свершенная им казнь – это не акт садизма, а урок, попытка выжечь язвы предательства и беззакония. Он – и палач, который убивает часть себя с каждым новым колом, и жертва, добровольно взошедшая на плаху собственной идеи.
К сожалению, пытаясь оградить страну от разрушения, Цепеш сам становится его причиной. Абсурдность ситуации достигает пика, когда он, истребив из подозрения всех своих союзников, остается «господарем над последним подданным» перед лицом предателей внутри страны и под ударом внешнего врага. Когда справедливость лишена человечности, она неизбежно лишается будущего: мир свободы и права для «сильных и честных людей» невозможно построить на страхе, крови и костях.
Но в пьесе ни один монарх не противопоставлен Цепешу, как идеальный – объективный, милосердный и добившийся успеха благодаря своей гуманности. Другие господари, сменившие его на троне – Лайота Басараб, Раду Красивый – были ничем не лучше. Возможно, менее суровые, они при этом оказались лишь марионетками в руках бояр и внешних сил. Даже Штефан Великий упомянут как воевода, при котором «будет чудом, если Молдова продержится еще месяц-другой». Сам Влад, уже сидя в венгерской тюрьме, с горькой иронией вспоминает: «Ах, Штефан… тот самый. Я посадил его на трон, а он помог мне потерять мой собственный». Не говоря уже о Магомете, что «духовно искалечил целые народы»…
Так был ли выбор у правителя в те времена, когда тиранов ненавидели, а слабых прогоняли? И, если да – какой? Сореску не дает конкретного примера – он ставит перед нами сложные дилеммы, побуждая рассуждать самим о двояком толковании законов, моральных ценностях и тяжком бремени того, кто осмеливается быть справедливым в несправедливом мире.
Но каждый ли тиран самоотверженно взойдет на кол, признав свои грехи?! Каждый ли всех судил по одному закону, даже самого себя? Цепеш же, добровольно выбрав мучительную смерть, доказывает фанатическую верность собственной идее, и это в корне отличает его от обычного сатрапа: «Как только этот шип упрется в мое сердце, станет ясно – из камня оно или нет».
Неологизмы как мост в современность
Сореску мастерски использует язык, стирая грань между XV столетием и современностью. Неологизмы в устах его персонажей («конъюнктура», «программа», «феномен», «фразеология», «флуктуация» (4) и т.д.), создают ошеломляющий эффект узнавания. Это не анахронизм ради шутки, а мощный художественный прием, проводящий прямую параллель между правителями тогда и сейчас.
Внезапно Цепеш начинает говорить как современный политик, оправдывающий непопулярные меры высшими интересами государства. Это заставляет зрителя задуматься: а так ли уж далеко ушли современные методы управления от «примитивной» жестокости прошлого? Таким образом, пьеса становится зеркалом, в котором отражаются механизмы власти любой эпохи. Суть политики остается неизменной, трансформируется лишь ее риторика.
А теперь давайте проанализируем ключевые эпизоды пьесы «Третий кол».
1) Две тирании и тысячи жертв
Два, по сути, невиновных человека, посаженных на колья без суда, рассуждают о политике тиранов. Черный юмор ситуации сводится к тому, что даже в этом жутком положении они еще способны спорить о таких вопросах. А один из них объясняет свои муки… обычным ревматизмом, словно пытаясь отрицать ужасную реальность.
Турок (фактически, румын по крови, еще младенцем отданный османам в янычары) жалуется на постоянный страх, в котором вырос. И это ощущение чем-то подобно грозно нависшей туче: «Что-то неясное, не знаешь, откуда и берется – точно сырость. (…) Одно – иметь нормальное детство, а другое – быть взращенными под гнетом террора. У нас отняли эту стену детской безмятежности, и в нужде нам даже опереться не на что». Предложение румына (заглянувшего из любопытства к туркам, но попавшего при возвращении на родину в руки румынских палачей) кажется на первый взгляд нелепым: «Обопрись на тучу». Но буквально это означает – «ни на что», то есть на воздух или на свои же собственные страхи. Ирония диалога лишь подчеркивает безысходность, когда лучше остаться в кромешной темноте: «Зато не видно, как болит… и что болит». И как ни готовься, а «смерть – она и есть смерть». Предложение стонать наперебой, чтобы умерить боль, завершает эту мрачную беседу, как последняя попытка человека выстоять в нечеловеческих условиях. Невольно возникает мысль: а сколько лет уже эти народы – жертвы тирании – «агонизируют наперебой»?
Магомет калечит людям души, Дракула – тела. Один ломает волю и навязывает подданным свою систему ценностей и страха, другой уничтожает в корне зло, точно сорняк, но с целью поддержания порядка и защиты от захватчиков. Какая тирания может быть приемлемее?! Тем не менее, румын самоотверженно предпочитает Цепеша, обвиняя во всех бедах турок и подобных им стервятников, жадных до чужой земли. Во-первых, потому что это – свой тиран. А во-вторых, он «превосходит Магомета», став ответной, столь же беспощадной силой – грозовой тучей для врага своей страны. «А как бы ты на его месте остановил потоки злодеяний? – раздраженно бросает румын янычару. – Как управлять страной и защищать ее? Смирно сидеть, как мамалыга в казане, и соглашаться с каждым соусом?».
Однако, когда Влад является обедать перед кольями, румын откровенно упрекает его в превышении власти: мол, «не до конца ты свой народ познал», «мы все по твоей милости – изрезанные в стружку!». На что Дракула честно признается: «Познал не лучшим образом. Легкое ли дело – целую державу направлять на путь истинный?». Здесь и далее читателю предоставляется возможность убедиться, что воевода принимает критику без гнева. Ибо привык смотреть правде в лицо. И это очень важная черта, характеризующая Влада как правителя в определенном смысле объективного. «В нашей стране все поют песни, и остался бы я господарем над кольями, если… А потому прощаю. Прощаю, хотя не все песни хороши».
Кстати, фраза Цепеша, обращенная к посаженным на колья: «Испорченные вы у меня: не успели утвердиться на высоком посту, а уже завонялись. Человек место портит, это верно» является также насмешливым намеком на коррупцию и нерадивость его чиновников.
Еще одна метафора, заслуживающая особого внимания: яд. Дракула, без всякого смущения, собирается произнести здравицу в честь казненных! Задетый за живое беглый янычар открыто укоряет его в кощунстве: «Разве за здоровье умирающего пьют вино?». Но Влад мгновенно делает ответный выпад, обвиняя турок в ущербе, причиненном его стране. «Знаю: это не вино, а яд. Но он больше на меня не действует», – звучит в устах правителя как вызов: к отраве ненависти и предательства господарь давно привык. С тем же вызовом он пьет и за здоровье турка. А румын с иронией расхваливает яд: «И жажду утоляет лучше, чем вино. Вдосталь напились горечи».
Когда в беседе с янычаром Цепеш внезапно переходит на турецкий, выясняется, что эти два румына говорят на нем не хуже, чем на своем родном. Воевода объясняет это тем, что у него «дискуссия с султаном». В прошлом оба они оказались пленниками турок, но, к сожалению, у янычара нет права обелить себя иначе, кроме как приняв мучения: «Я постепенно очищаюсь. Умираю, но не сожалею. Все, что делают с тобой свои же – свято».
Лишь с опозданием Влад спохватился: «А судили-то вас по закону?». И тут всплывает горькая, вопиющая правда, характерная для правосудия любой эпохи: «Сначала на кол посадили, сказали – потом разберутся...». Бог весть спасение или угроза кроется за ответным восклицаньем Цепеша в ответ: «Эх, какое великое правосудие я бы вершил, будь у меня время!..».
2) «Ровную линию блюдем…»
Палачи приносят на плечах огромный кол, и Влад распоряжается установить его ровно посередине между двумя другими, на которые уже посажены турок и румын. Казалось бы, обычная «эстетика». История хранит память о том, что Цепеш нарочно ставил колья не хаотически, а зрелищно – в строгом порядке. Но здесь идея в равенстве перед судом – бояр, крестьян, внешних и внутренних врагов: поблажек никому не будет! Все на равной дистанции, в одну линию – все преступники одинаковы!
«Каждый способен преступить закон в любой момент. Пускай пустой кол будет под рукой. Не помешает». Хотя возможно, именно тогда Влад приготовил это место для султана, заранее готовый к нападению османов на Валахию: оттого и выбрал столь массивный кол…
3) «С турками борешься или с румынами?!» – «Со всеми!».
«Эх, нет больше правды в Валахии! А ты что творишь? Сидишь, как чучело, и дозволяешь всяким негодяям барствовать да над людьми глумиться. Хоть самой бери саблю да руби их направо и налево! (…) Каждый цыган в бархате берется нас судить!» – откровенно заявляет Жойца – жена увечного крестьянина, пойманная палачами Влада за распутство.
Казалось бы, такое обвинение, брошенное при свидетелях в лицо правителю, просто не может оставаться безнаказанным. Однако… воевода снисходительно смеется: «Нравится мне эта баба».
Бедная женщина прекрасно разбирается в политике. Да как же ей не разбираться, когда в первую очередь страдает именно народ, особенно от турок? «Почему одни мы грудью против них стоим? Разве те, на Западе, платят нам за то, что защищаем их здесь?»…
Цепеш, более чем кто-либо другой, понимает эту ситуацию в Европе и охотно соглашается с крестьянкой: «Эта женщина заслуживает жить. Хотя бы говорит как на духу».
Но для государства, постоянно находящегося под угрозой нападения извне самое главное – это его армия. И в глазах Влада Цепеша те, кто, хотя бы в мелочах, подрывает ее силу, являются изменниками и заслуживают неминуемой кары. «Вчера казнил я бабу, которая отправила супруга на войну без единой пуговицы. (…) До того была ленивой, что ни пуговицы не пришила, ни прорехи не заштопала. Как сражаться несчастному воину, коли знает, что дома – бездельница, которая даже иголку в руки не возьмет? А если ты, жена солдатская, валяешься со всеми по канавам, когда твой муж вернулся искалеченным – каков пример другим? Как идти в бой, сознавая, что если увечным вернешься, дома и позаботиться будет некому? (…) Как воевать беднягам, а?». На это Жойца смело отвечает: «Или победить, или умереть». Но ее, на первый взгляд, патриотичное высказывание лишает искалеченного воина права на жизнь!
Судьба несчастной решена: господарь не казнит ее за вольные речи, но блуднице следует преподать урок. Неважно, от какой беды она чинила непотребство.
«С горя, Твое высочество, а не Бог весть ради какого удовольствия. Подумай сам: больной калека, с постели не встает – то одно ему подай, то другое, а сам – ни туда, ни сюда! Что нам, несчастным бабам, делать? Целый век в страхе живем: турки идут, турки не идут...», – в отчаянье стенает Жойца.
Но железная логика Дракулы достигает абсурдной жестокости… Зато – зрелищно, жутко и поучительно для всех: «Сиськи отрезать! А вместо них прибить гвоздями головы ее бастардов».
В грехопадении одной крестьянки Цепеш заранее видит угрозу целой нации: «Народ, который, поддаваясь похоти, теряет меру – подлый народ и заслуживает гибели. Я не верю, что мы подлецы», «Пока хоть одна потаскуха останется на нашей земле, турки будут испытывать искушение ворваться сюда».
Здесь аллегорически показано, как ради спасения страны правители способны выкосить каждую сорную травинку, если не почти все поле.
4) Его портрет не вписывался в раму, а бурный дух не признавал границ
Сцена с портретом Влада, над которым кропотливо трудится художник из Италии, призвана пролить как можно больше света на личность воеводы. Здесь под видимостью светской беседы об искусстве, перемежаемой намеками и откровениями, противопоставлены друг другу темная Валахия и просвещенный Запад. Это два мира, чуждые один другому, как искусство и война. Художника пугает непостижимая натура Цепеша, бездонная пропасть между духом и оболочкой. Ему, привыкшему угодливо изображать монархов во всем блеске их величия и роскоши, не удается уловить самое сокровенное, не подвластное мазку даже искуснейшего мастера. Зато с цинизмом истинного коммерсанта он вскользь упоминает о том факте, что гибель или поражение героя значительно повысит цену на его портрет.
Итальянца ужасает жестокость, но он слеп к ее трагической красоте, обреченной на жертвы, которые позволяют далекой Падуе мирно смешивать свои «вечные» краски, пока здесь, на границе с Османской империей, месят глину в крови. Он в недоумении упрекает воеводу за отсутствие фресок на стенах в то время, когда именно стены Валахии являются для Запада щитом.
«У всех наших крестьян фрески – на подошвах. Пока – мы подпираем руками стены. Когда по ту сторону перестанут стучать, чтобы разрушить их, тогда отпустим и фрескистов», – воинственно парирует Влад.
Художник намерен создать два портрета, но будут ли они идентичны? Какую версию истории узнают о Цепеше современники и будущие поколения? Вопрос остается открытым…
Влад милостиво позволяет итальянцу «говорить свободно», и тот, считая своим долгом предостеречь его, «по секрету» сообщает, что Магомет, «ценитель голов в масле», сам приедет полюбоваться на портрет, а точнее – явится завоевать Валахию. Но Цепеш «не привык сидеть без дела»: «Если замру хоть на мгновенье – заведутся черви. Значит, начал гнить… Не изобрази меня заплесневелым на холсте». И на вопрос «Кто может помешать этому?», он властно отвечает «Мы!», с горечью подразумевая лишь себя и свой народ.
Одновременно разговор с художником дает толчок еще одной борьбе – на этот раз внутри страны. «Я – господарь лесов, кишащих ворами, разбитых и опасных дорог, голодного, разболтанного войска!..» – раздраженно признается Влад, и тут же, подтверждая горькую реальность, итальянец сообщает, что у него уже вторично украли краски, а курьера «изрубили на куски». Позже, когда купец на рынке с бранью обвинит воеводу в бездействии, тот с вызовом ответит: «Дальше некуда терпеть!», и разразится страшная гроза… Так, справедливо, хоть и беспощадно, исполнится не только долг правителя, но и воля честного народа.
Три года живописец создавал свое творение, следуя за Цепешем повсюду, даже не поле боя… Но так и не постиг его великой, мрачной, израненной души, где зло и добро схлестнулись в отчаянной схватке. Художник видел и его глубокое раскаяние, и суровую маску, скрывающую боль. Но в итоге на портрете предстает не человек, а идеализированный образ власти, созданный для пропаганды, для коллекции, просто «для красоты»: невозмутимый, величавый господарь на троне, в золотой оправе. Тогда как Цепеш – сама правда беспощадной жизни, что с треском разбивает иллюзии и рамы.
«Кто он, этот упырь?.. – гневно спрашивает Влад, изучая странное творение. – А, понимаю… Вероятно, я и впрямь стал упырем. Разве способен хмуриться этот невозмутимый лоб, сдавливая мысли в трещинах морщин, точно змей в расщелинах, когда дрожит земля? (…) Усы принадлежат мужчине, у которого есть время любоваться в зеркало. Целое зеркало. У меня же были лишь осколки разбитой страны… в которые я вглядывался, широко раскрыв глаза. Не для того, чтобы усы подкручивать, а чтоб увидеть, кто еще идет – а приходили все! Смотрел, дабы узнать, что еще сделать – и делал все, что мог… В конце концов, зачем ты принес мне эту разукрашенную халтуру?» – с горечью завершает воевода свою речь.
Портрет бесстыдно лжет, изображая роскошь и стабильность, в то время как реальность воеводы – постоянная борьба и дрожь земли. Единственное, что остается сделать Цепешу – вынуть холст и самому встать в раму. А его прощальное напутствие: «Береги Влада» – ироническая эпитафия неудачному портрету. Читателю может показаться, что Цепеш имеет в виду сына художника, также названного Владом, но эта догадка тотчас разбивается о нарочитый смех воеводы.
«Эх, у меня перед глазами был сам Дракула, но, видимо, напрасно…».
«А я был Дракулой и, похоже, напрасно. В каком-то смысле мы с тобою
квиты».
Только представьте себе: если современники не способны разглядеть лицо истории, что достанется потомкам?
5) Путешественник во времени. «Не хочу я жить во времена Твоего высочества…»
Однажды к Цепешу приводят чудаковатого, на первый взгляд, крестьянина, который, утверждая, что живет сто лет назад, отказывается платить налоги.
Здесь показана встреча не просто правителя и подданного, а конкретной эпохи и вечности, защитника и беглеца, жестокого мира и хрупкой надежды. Крестьянин Миникэ – не обычный вольнодумец, а своего рода паломник «в поисках святого блага». «Рубят меня, кровь жидкая течет – и только. А муки продолжаются» – это метафора удела целого народа, который вечно страдает, вечно гибнет, но не исчезает окончательно с лица земли, обреченный на повторение одних и тех же циклов угнетения. Аллегорически Миникэ – и есть этот самый народ. В желании бедняги умирать всегда одинаково выражается ироническое стремление хоть к какому-то порядку в бурном водовороте невзгод. Его бегство в будущее – не трусость и малодушие, а форма пассивного сопротивления, единственно возможная для маленького человека. Автор передает идею вечного конфликта между деспотизмом власти и стремлением людей к простому человеческому счастью.
«Все господари (…) значица, до Твоего высочества, в итоге меня убили, – жалуется Миникэ Цепешу. – Потому что я вот так же, как сейчас, рассказывал им, что увидел. Говорил, что времена не нравятся… А они меня – хрясь! Под топор… Наградил меня Господь таким даром: постоянно умирать зазря! (…) Не нравится мне конъюнктура! Такой бардак – даже не знаешь, за что хвататься. Я и твоим современникам говорил: если исправить ситуацию – не в ваших силах, лучше делать вид, что ничего не замечаешь. Будто мелкий дождь идет – и только».
Влад же как господарь «не вправе капризничать перед лицом истории». Он внимательно выслушивает жалобы крестьянина и признает свою обязанность добиться благоденствия для своей страны. А именно, по совету Миникэ, сделаться тем, «что гремит и сверкает», угрожая врагам. Как ни странно, крестьянин не просто льстит в своем ответе, а выдает политическую концепцию: против хаоса можно бороться лишь тотальным, устрашающим порядком. И Цепеш – идеальный инструмент для воплощения этой идеи. Миникэ словно отмеряет воеводе срок, надеясь, что к ближе к 1600-ому году тот сумеет справиться со всеми трудностями.
Ключевой вопрос крестьянина: «Стоит ли рожать в Валахии?» выражает не только сомнение в ценности жизни, но и является скрытым укором господарю. Миникэ важно непременно знать заранее, что сулит его потомкам будущее. Цепеш же, вопреки своей мрачной репутации, настойчиво требует продолжения рода, видя в подданных основу государства и этого самого будущего, даже если в пути к нему предстоят суровые времена.
Влад является символом тяжкого бремени власти, а Миникэ – бессмертия человеческого духа и правды, пускай и в «безумном» ее проявлении.
Цепеш со смехом отпускает странника и даже дарит ему кошелек, напоминая, что тот все же должен заплатить налоги. Это символизирует не только требование соблюдать законы, но и внимание правителя к проблемам своего народа.
«Заплачу лишь одну пару (5) – за то, что задержался здесь ненадолго»,– заключает Миникэ.
6) «Он что – медом помазан? Залей его дегтем!»
Вот еще одно философское сравнение Сореску – «трон в меду». Внешний блеск, богатство, привилегии, почет – ослепляют претендентов, заставляя их «жужжать, как осы» в страстном желании взобраться на это место. Но именно Цепеш, в отличие от остальных, трезво видит всю его отталкивающую сущность: под медом скрывается гроб – риск, одиночество и гибель. Приказание обмазать трон дегтем – это горькая ирония человека, познавшего всю горечь власти изнутри.
Жест Цепеша, когда он разворачивает трон сидением к стене и просит принести ему обычный стульчик на трех ножках – акт, хотя бы временного, отречения от фальшивой роскоши и освобождение от тяжести оков. Редкий миг, когда правитель предпочел быть просто человеком: «Хочу сидеть иначе», а не монументом, которым пытается его сделать художник: «Посмотрим, станет ли тогда он меня мучить, откажись я от величия и блеска».
Но живописец, дитя вычурного Ренессанса, стремится навязать своим моделям неестественные образы: Влада он просит вырядиться как можно представительнее, Домнику же, родственницу господаря, напротив – снять с себя последние одежды скромности. Цепеш отказывается от искусственной парадности так же решительно, как и Домника – от порочной чувственности.
Размышляя в одиночестве над насмешливой превратностью судьбы, воевода постепенно принимает мудрое решение:
«Вырядился как покойник… и позирую! Сколько раз надеваю я эти одежды – чувствую, словно в гроб заживо ложусь. Недаром в некоторых землях гроб еще троном называют. Ладно! Значит, мы сидим на гробе, а другие еще и стремятся занять наше место. Все княжеских кровей – белая кость, и каждый обладает соответствующими правами. А наш долг как мудрого правителя пока что – пропалывать кости. Те, кто дает убежище нашим врагам – такие же враги. Пока не разберусь с христианами и своей родней, у меня нет никакой охоты связываться с турками. Одно знаю наверняка: биться следует, как наши деды, – с каждым противником по очереди».
7) Стратегия, ползущая в грязи
А сейчас давайте проанализируем характер Дана – одного из претендентов на престол Валахии.
«Неожиданные повороты случаются в истории. Всю жизнь ползешь змеей во мраке, под землей, а как выберешься к свету, чуть поднимешь голову – тут кто-то и втопчет тебя обратно, лицом в грязь!» – сетует он, лелея сладкую надежду в один прекрасный день возвыситься над целыми народами.
Это дерзкий безумец, никудышный политик и авантюрист, фигурально «подкапывающий» трон Цепеша руками своих неумелых, но таких же отчаянных союзников. Его политические планы представляют собой сплошной бред, в котором он сам «еще до конца не разобрался»:
Дан назначает встречу Цене тайком, в лесу, в глубокой, грязной яме, откуда они, точно мыши, видят широкий горизонт, но в своих высоких притязаниях не удовлетворится чем-то меньшим, «чем единая румынская земля», куда войдет и княжество Молдавия. Ее нынешнего господаря и брата Влада Цепеша он с пренебрежением называет Штефанаке и Радуком. Дан всерьез воображает, будто турки станут платить дань немцам да еще поделятся с румынами, а султан прикончит Влада, наведет в Валахии порядок и уберется восвояси! В завершение абсурда он придумывает символический пароль для своей партии – «беспорядок». Идеальное определение для банды неудачников!
Еще один безумный заговорщик – Гэгэуце (6), чье имя само говорит за себя, твердо уверен, что Валахия при Дане станет плодородной «пашней с одним цветком», где народ будет пахать на боярскую элиту, а правитель – гордо красоваться во главе. Ослепленный этой перспективой, как и многие другие, жадный глупец готов даже рискнуть ради нее собственной жизнью.
Ценя, советник Цепеша, исподтишка содействующий Дану, напротив, – умный, осторожный человек, но его постоянно мучает страх перед Владом и еще более – перед Папуком, капитаном, которому доверяет воевода. Подумать только: заговорщики лишь постоянно «ноют», неспособные покончить даже со слугой, не то, что с господарем! Автор откровенно заявляет, что в их рядах царят не целеустремленность и решимость, а бездействие и пессимизм. Комично то, что притворяясь верным Цепешу, его советник лихорадочно выслуживается, лишь бы не вызвать подозрений:
«Сказал: «Пойду искать иголку в стоге сена», и вот я здесь. Все взбудоражены. Стражники, высунув язык, ищут шпионов, предателей и тех, что чужды честному труду и любви к отчизне. Готовы хоть из-под земли достать их!».
Дан лишь с пренебрежением отмахивается: «Фразеология».
«Фразеология, фразеология… – хмуро бормочет Ценя. – Но ведь я тоже должен притворяться, что ищу… себя! И прятаться, чтобы другие не нашли. А вдруг я ненароком… сам себя поймаю?».
Призыв сумасбродного главаря: «Копайте! Ройте пропасть!» звучит как отчаянный деструктивный приказ, лишенный конкретного плана, а горькая ирония Цени: «Деревянной лопатой?» и «Мы и так уже на самом дне» лишь подчеркивает их жалкое положение.
Несмотря на свое отсутствие Цепеш – незримый, но главный герой в этой сцене. Его дух угрожающе довлеет над каждым словом диалога. Сам же воевода не болтает попусту, а правит, и его сила не в словах, а в действиях, которые порой понятны только просвещенным. Ценя презрительно смеется над намерением Влада перенести столицу в Бухарест из старого Тырговиште, но, между тем, впоследствии так и случится.
Для Дана престол – самоцель, ведущая к созданию системы, где страна является ресурсом для обогащения и возвеличивания правителя и его клики. Это эксплуататорский абсолютизм. При Цепеше власть – инструмент для наведения своего рода железного порядка и пресечения коррупции бояр. Он требует от подданных служения стране, а не самим себе.
Словом, Дан не является альтернативным кандидатом, чтобы заменить на троне Влада. В итоге судьба все расставила по местам: заговорщик, подло рывший яму господарю, вынужден был сам копать себе могилу по его приказу: «Чем глубже, шире – тем приятнее! И похороним его – живьем».
8) С небес – на землю
Сцена, где в ночном небе над Валахией стремительно проносится зловещая комета («хвостатая звезда») (7) с упоминанием о бесполезных чудаковатых астрономах – это блестящая сатира о бюрократии, невежестве и профанации науки. Здесь раскрывается вопиющий разрыв между грандиозными планами правителя, требующими высочайшей дисциплины, знаний и самопожертвования, и косной, погрязшей в рутине и бездействии реальностью. Астрономы, чей долг быть глазами страны, обращенными к вселенной, на деле «дрыхнут, сплетничают или мастерят свистульки». Их «гнездо» для наблюдения – метафора любого чиновничьего ведомства, которое существует само для себя, а не для дела. Нелепость достигает пика, когда выясняется, что небо «поделено на куски», и никто не заметил кометы, потому что она пролетела над участком уволенного астронома. Это яркий пример бюрократического идиотизма, где система важнее результата, и заранее придумано классическое оправдание: «а у нас нет ресурсов». Хотя настоящая причина – отсутствие рвения, любопытства и профессионализма.
Цепеш как прагматик видит в астрономии не абстрактную науку, а прикладную задачу: предсказывать события, чтобы быть к ним готовыми. Господарь возмущенно отчитывает старшего над астрологами – Драгавея:
«Потрясающе! Никто не видел чуда… Ладно! На сей раз мы углядели. Значит, теперь никто не скажет, что звезда проскочила над Валахией незамеченной. Но послушай: когда происходят такие феномены, почему нас не извещают за несколько дней? Для этого тебя и пригласили».
На что Драгавей лишь разводит руками:
«Как извещать? Это же астрономические тайны. Никто не знает и нельзя предугадать...».
«А как другие все знают за неделю вперед?».
«Другие? Хочешь сказать – неделю назад?» – простодушно смеется астролог.
Реакция Цепеша демонстрирует его стиль управления, сочетающий жестокость и прагматизм. Сначала он хочет «отсечь хвост между ног» астрологу за то, что разиня упустил «хвостатую звезду». При этом воевода проявляет черный юмор: наказание символически соответствует проступку. Но узнав, что Драгавей на самом деле рвется в армию, Цепеш тотчас меняет гнев на милость. Он не нуждается в ленивых астрономах – ему нужны отважные солдаты. Однако в назиданье воевода награждает Драгавея забавным прозвищем – Звездочка. Всякий раз, услышав это имя, бывший астролог будет вспоминать о своем провале.
Внезапная идея господаря посадить на кол его восьмидесятилетнего отца явно шокирует читателя. На первый взгляд, в таком решении нет ни справедливости, ни логики. Но даже здесь у Влада все продумано: старик не хочет отправлять своего сына на войну, лишая армию могучего и верного солдата, и признание Папука: «Он вроде бы мне дядя» окончательно решает его судьбу. Уклонение от службы государству и коррупция! – «Завтра же посадим его на кол!». А чтобы закрепить урок, на вопрос Папука: «Вселяя страх в людей, можем ли мы заставить их любить нас?» воевода коротко и четко отвечает: «Можем!». И капитан его покорно соглашается: «Значит, надежные люди есть».
9) Добро насильно…
Ценя в своем желании как можно ревностнее выслужиться перед воеводой, словно кривое зеркало, искажает его принцип «абсолютной справедливости» до карикатурной крайности. Он не борется с конкретными врагами государства, а вешает всех без разбора, ибо «человек всегда неправ по своей природе».
Как бы далеко не зашел в своей жестокой логике Влад Цепеш, даже он не одобряет действий Цени и намеренно заостряет внимание на его оправдании: «Люди устроены так, что добро им приходится делать насильно. Больной часто противится лекарству, если оно горькое. Он видит в лекаре мучителя». В ту же минуту воевода делает глубокомысленный, печальный вывод, отчасти сознавая собственную роль в этой системе: «Тогда народ хорошего не видит – одно насилие. Мда…».
Но всему имеется предел. Сознавая, что террор для Цени превратился в самоцель, господарь уже не доверяет его доносам. И особенно после того, как обнаружил в «черном списке» фамилию Папука. Причем трусливый заговорщик, не решаясь окончательно оклеветать своего врага, написал его имя мелкими буквами. В итоге Цепеш гневно рвет записку и прогоняет неугодного советника.
В отличие от Цени Влад не наслаждается террором, а использует его как необходимость и теперь с досадой замечает, что это зло начало жить собственной жизнью.
Это яркий пример превышения власти чиновниками, которые превращают режим своего правителя в хаос.
КОЛ-осс на глиняных ногах
Пьеса Марина Сореску «Третий кол» – это не просто драма по мотивам исторических событий, а мощнейшее философское и политическое высказывание, которое не потеряет актуальности даже спустя столетия. Сквозь призму гротеска, черного юмора и трагического абсурда автор исследует природу власти, цену порядка и мучительное одиночество того, кто взял на себя бремя абсолютной справедливости. И чем более нелепым кажется гротеск, тем безжалостнее острота обнаженной истины.
Одним из выразительных примеров служат рассуждения турка и румына, давным-давно посаженных на колья Цепешем (1), о бесполезности попыток человека приноровиться собственному умерщвлению:
«Был у нас… (…) в Турции, один чудак. С раннего детства начал отрезать от себя по кусочку. Говорил: «Давай сегодня малость пострадаем!». И – хрясь! Признаться честно, он боялся смерти и хотел привыкнуть потихоньку к боли, чтобы в тот, последний миг… вытерпеть самое тяжкое, понимаешь...».
«Понимаю. А он был не дурак! В наше время...».
«Нет – дурак! Добрался почти до горла и вдруг кто-то донес, будто он что-то там сказал… черт его знает. А он вроде стонал – значит, жалуется...».
«Ежедневно?».
«М-да».
«Отважный».
«Когда пришли отрубать ему голову – рубили не спеша, а он орал до хрипоты, извиваясь как змея. Признался: то, что он всю жизнь резал – сущая безделица. Никогда еще ему не было так больно. Только зря тренировался!» (2):
Или беседа Цепеша с крестьянином Миникэ, не пожелавшем жить в ХV столетье из-за неприглядной конъюнктуры (3):
«В чьи времена живешь ты, человек?»
«Не знаю, ибо еще не выбрал… Это спорный вопрос. Тут и там головы рубят. Поглядим, кто кого одолеет».
«Так в каком же ты году?».
«Тысяча триста пятьдесят девятом». (…)
«Ладно, ладно, а подать-то почему не платишь?».
«А зачем мне платить ее за сто лет вперед? Вдруг не доживу?».
Пьеса написана сложным метафорическим языком. Во многих диалогах заложен скрытый смысл, а часто даже не один. Сцены порой напоминают бред или кошмар. Все это требует от читателя активных рассуждений, независимо от знания истории. Если вы станете искать в пьесе лишь историческую достоверность, то упустите ее подлинную суть.
Думаю, многим известен тот факт, что Влад Цепеш – национальный герой румынского народа. Да, воевода был суров и не прощал измен. Однако если бы его жестокость достигла столь же грандиозного масштаба, как в пьесе «Третий кол», Валахия не выстояла бы в то безжалостное время. Главный секрет заключается в том, что не следует перегибать палку. Предательство союзников в самый кульминационный момент его борьбы с османскими завоевателями, двенадцать лет неволи без вины и клевета, распространенная по всей Европе в памфлетах и поэме Михаэля Бехайма «о самом лютом из владык» стали наградой Владу за отвагу и самоотверженность.
Но пьеса не о Цепеше конкретно: используя его как персонажа, автор стремился показать нам архетип Властителя, Тирана, Творца собственного мира. Вы можете увидеть в нем фаната или монстра, но в жизни все слишком непросто, чтобы делить ее на черное и белое. Сореску же показывает нам трагедию личности, которая в стремлении к «великой» цели сама деградирует, превращаясь в чудовище. Вопрос даже не в том, хорош правитель или плох, а в том, что власть способна сделать с человеком.
В основе пьесы лежит извечный спор: что же важнее – государственная целесообразность или гуманизм? Если свести произведение к конкретному периоду истории, оно утратит остроту вопиющей реальности. Потому это – глубокая поучительная притча для правителей и политиков на все времена. Это блестящий, горький и безжалостный урок, который остается в силе, пока на свете существует власть. И сам собой напрашивается философский вывод: «А не живем ли все мы в том или ином «лесу из кольев», созданном политиками?».
Абсурдная справедливость трагического героя
Главная сила образа Цепеша у Сореску – в его трагическом противоречии. Влад вызывает страх, отталкивает, но одновременно с этим не позволяет отвести от себя взгляд. Именно такие персонажи – сложные, титанические, многогранные – становятся вечными в литературе.
Цепеш – правитель, доводящий идею справедливости и долга до логичного, но чудовищного абсурда. Однако он – не кровожадный маньяк, убивающий ради извращенного удовольствия. И это подтверждают его откровенные признания: «Я не собирался никого пугать. Но был жестоким через силу, через боль! Времена были суровые и не оставляли места для прощения и жалости. Не зря Миникэ их упорно избегал: в прошлое или в будущее рвался – только бы спастись от настоящего! Я же как господарь должен был защищать страну. И от турок, и от крыс. Для меня прощение и жалость – вожделенные яства, которыми я не вправе насытится. Таков уж мой удел! Оттого и внутри все болит…», «Многих мог бы пощадить. И это принесло бы пользу родине… А я убил их. Из осторожности и для острастки остальных».
«Я глубоко уважаю героизм вашего князя, играющего роль пророка посреди пустыни. Он старается крепко держаться в седле и вершить справедливость в атмосфере апокалипсиса; дать народу хоть какую-то веру в себя и в будущее. Бьет палашом самого Бога, а после кается. Как-то позировал он мне на заре, и я прочел столько раскаяния на его лице, что содрогнулся. Этот кроткий человек мудро притворяется свирепым. Не суди его по маске», – признается живописец из Италии своей возлюбленной Домнике.
Но в мире, где щадить противника опасно, где измена стала нормой, а слабость – смертным приговором, в разумении Влада жестокость является единственной формой выживания для страны. Воевода одинок в своей правде. Каждая свершенная им казнь – это не акт садизма, а урок, попытка выжечь язвы предательства и беззакония. Он – и палач, который убивает часть себя с каждым новым колом, и жертва, добровольно взошедшая на плаху собственной идеи.
К сожалению, пытаясь оградить страну от разрушения, Цепеш сам становится его причиной. Абсурдность ситуации достигает пика, когда он, истребив из подозрения всех своих союзников, остается «господарем над последним подданным» перед лицом предателей внутри страны и под ударом внешнего врага. Когда справедливость лишена человечности, она неизбежно лишается будущего: мир свободы и права для «сильных и честных людей» невозможно построить на страхе, крови и костях.
Но в пьесе ни один монарх не противопоставлен Цепешу, как идеальный – объективный, милосердный и добившийся успеха благодаря своей гуманности. Другие господари, сменившие его на троне – Лайота Басараб, Раду Красивый – были ничем не лучше. Возможно, менее суровые, они при этом оказались лишь марионетками в руках бояр и внешних сил. Даже Штефан Великий упомянут как воевода, при котором «будет чудом, если Молдова продержится еще месяц-другой». Сам Влад, уже сидя в венгерской тюрьме, с горькой иронией вспоминает: «Ах, Штефан… тот самый. Я посадил его на трон, а он помог мне потерять мой собственный». Не говоря уже о Магомете, что «духовно искалечил целые народы»…
Так был ли выбор у правителя в те времена, когда тиранов ненавидели, а слабых прогоняли? И, если да – какой? Сореску не дает конкретного примера – он ставит перед нами сложные дилеммы, побуждая рассуждать самим о двояком толковании законов, моральных ценностях и тяжком бремени того, кто осмеливается быть справедливым в несправедливом мире.
Но каждый ли тиран самоотверженно взойдет на кол, признав свои грехи?! Каждый ли всех судил по одному закону, даже самого себя? Цепеш же, добровольно выбрав мучительную смерть, доказывает фанатическую верность собственной идее, и это в корне отличает его от обычного сатрапа: «Как только этот шип упрется в мое сердце, станет ясно – из камня оно или нет».
Неологизмы как мост в современность
Сореску мастерски использует язык, стирая грань между XV столетием и современностью. Неологизмы в устах его персонажей («конъюнктура», «программа», «феномен», «фразеология», «флуктуация» (4) и т.д.), создают ошеломляющий эффект узнавания. Это не анахронизм ради шутки, а мощный художественный прием, проводящий прямую параллель между правителями тогда и сейчас.
Внезапно Цепеш начинает говорить как современный политик, оправдывающий непопулярные меры высшими интересами государства. Это заставляет зрителя задуматься: а так ли уж далеко ушли современные методы управления от «примитивной» жестокости прошлого? Таким образом, пьеса становится зеркалом, в котором отражаются механизмы власти любой эпохи. Суть политики остается неизменной, трансформируется лишь ее риторика.
А теперь давайте проанализируем ключевые эпизоды пьесы «Третий кол».
1) Две тирании и тысячи жертв
Два, по сути, невиновных человека, посаженных на колья без суда, рассуждают о политике тиранов. Черный юмор ситуации сводится к тому, что даже в этом жутком положении они еще способны спорить о таких вопросах. А один из них объясняет свои муки… обычным ревматизмом, словно пытаясь отрицать ужасную реальность.
Турок (фактически, румын по крови, еще младенцем отданный османам в янычары) жалуется на постоянный страх, в котором вырос. И это ощущение чем-то подобно грозно нависшей туче: «Что-то неясное, не знаешь, откуда и берется – точно сырость. (…) Одно – иметь нормальное детство, а другое – быть взращенными под гнетом террора. У нас отняли эту стену детской безмятежности, и в нужде нам даже опереться не на что». Предложение румына (заглянувшего из любопытства к туркам, но попавшего при возвращении на родину в руки румынских палачей) кажется на первый взгляд нелепым: «Обопрись на тучу». Но буквально это означает – «ни на что», то есть на воздух или на свои же собственные страхи. Ирония диалога лишь подчеркивает безысходность, когда лучше остаться в кромешной темноте: «Зато не видно, как болит… и что болит». И как ни готовься, а «смерть – она и есть смерть». Предложение стонать наперебой, чтобы умерить боль, завершает эту мрачную беседу, как последняя попытка человека выстоять в нечеловеческих условиях. Невольно возникает мысль: а сколько лет уже эти народы – жертвы тирании – «агонизируют наперебой»?
Магомет калечит людям души, Дракула – тела. Один ломает волю и навязывает подданным свою систему ценностей и страха, другой уничтожает в корне зло, точно сорняк, но с целью поддержания порядка и защиты от захватчиков. Какая тирания может быть приемлемее?! Тем не менее, румын самоотверженно предпочитает Цепеша, обвиняя во всех бедах турок и подобных им стервятников, жадных до чужой земли. Во-первых, потому что это – свой тиран. А во-вторых, он «превосходит Магомета», став ответной, столь же беспощадной силой – грозовой тучей для врага своей страны. «А как бы ты на его месте остановил потоки злодеяний? – раздраженно бросает румын янычару. – Как управлять страной и защищать ее? Смирно сидеть, как мамалыга в казане, и соглашаться с каждым соусом?».
Однако, когда Влад является обедать перед кольями, румын откровенно упрекает его в превышении власти: мол, «не до конца ты свой народ познал», «мы все по твоей милости – изрезанные в стружку!». На что Дракула честно признается: «Познал не лучшим образом. Легкое ли дело – целую державу направлять на путь истинный?». Здесь и далее читателю предоставляется возможность убедиться, что воевода принимает критику без гнева. Ибо привык смотреть правде в лицо. И это очень важная черта, характеризующая Влада как правителя в определенном смысле объективного. «В нашей стране все поют песни, и остался бы я господарем над кольями, если… А потому прощаю. Прощаю, хотя не все песни хороши».
Кстати, фраза Цепеша, обращенная к посаженным на колья: «Испорченные вы у меня: не успели утвердиться на высоком посту, а уже завонялись. Человек место портит, это верно» является также насмешливым намеком на коррупцию и нерадивость его чиновников.
Еще одна метафора, заслуживающая особого внимания: яд. Дракула, без всякого смущения, собирается произнести здравицу в честь казненных! Задетый за живое беглый янычар открыто укоряет его в кощунстве: «Разве за здоровье умирающего пьют вино?». Но Влад мгновенно делает ответный выпад, обвиняя турок в ущербе, причиненном его стране. «Знаю: это не вино, а яд. Но он больше на меня не действует», – звучит в устах правителя как вызов: к отраве ненависти и предательства господарь давно привык. С тем же вызовом он пьет и за здоровье турка. А румын с иронией расхваливает яд: «И жажду утоляет лучше, чем вино. Вдосталь напились горечи».
Когда в беседе с янычаром Цепеш внезапно переходит на турецкий, выясняется, что эти два румына говорят на нем не хуже, чем на своем родном. Воевода объясняет это тем, что у него «дискуссия с султаном». В прошлом оба они оказались пленниками турок, но, к сожалению, у янычара нет права обелить себя иначе, кроме как приняв мучения: «Я постепенно очищаюсь. Умираю, но не сожалею. Все, что делают с тобой свои же – свято».
Лишь с опозданием Влад спохватился: «А судили-то вас по закону?». И тут всплывает горькая, вопиющая правда, характерная для правосудия любой эпохи: «Сначала на кол посадили, сказали – потом разберутся...». Бог весть спасение или угроза кроется за ответным восклицаньем Цепеша в ответ: «Эх, какое великое правосудие я бы вершил, будь у меня время!..».
2) «Ровную линию блюдем…»
Палачи приносят на плечах огромный кол, и Влад распоряжается установить его ровно посередине между двумя другими, на которые уже посажены турок и румын. Казалось бы, обычная «эстетика». История хранит память о том, что Цепеш нарочно ставил колья не хаотически, а зрелищно – в строгом порядке. Но здесь идея в равенстве перед судом – бояр, крестьян, внешних и внутренних врагов: поблажек никому не будет! Все на равной дистанции, в одну линию – все преступники одинаковы!
«Каждый способен преступить закон в любой момент. Пускай пустой кол будет под рукой. Не помешает». Хотя возможно, именно тогда Влад приготовил это место для султана, заранее готовый к нападению османов на Валахию: оттого и выбрал столь массивный кол…
3) «С турками борешься или с румынами?!» – «Со всеми!».
«Эх, нет больше правды в Валахии! А ты что творишь? Сидишь, как чучело, и дозволяешь всяким негодяям барствовать да над людьми глумиться. Хоть самой бери саблю да руби их направо и налево! (…) Каждый цыган в бархате берется нас судить!» – откровенно заявляет Жойца – жена увечного крестьянина, пойманная палачами Влада за распутство.
Казалось бы, такое обвинение, брошенное при свидетелях в лицо правителю, просто не может оставаться безнаказанным. Однако… воевода снисходительно смеется: «Нравится мне эта баба».
Бедная женщина прекрасно разбирается в политике. Да как же ей не разбираться, когда в первую очередь страдает именно народ, особенно от турок? «Почему одни мы грудью против них стоим? Разве те, на Западе, платят нам за то, что защищаем их здесь?»…
Цепеш, более чем кто-либо другой, понимает эту ситуацию в Европе и охотно соглашается с крестьянкой: «Эта женщина заслуживает жить. Хотя бы говорит как на духу».
Но для государства, постоянно находящегося под угрозой нападения извне самое главное – это его армия. И в глазах Влада Цепеша те, кто, хотя бы в мелочах, подрывает ее силу, являются изменниками и заслуживают неминуемой кары. «Вчера казнил я бабу, которая отправила супруга на войну без единой пуговицы. (…) До того была ленивой, что ни пуговицы не пришила, ни прорехи не заштопала. Как сражаться несчастному воину, коли знает, что дома – бездельница, которая даже иголку в руки не возьмет? А если ты, жена солдатская, валяешься со всеми по канавам, когда твой муж вернулся искалеченным – каков пример другим? Как идти в бой, сознавая, что если увечным вернешься, дома и позаботиться будет некому? (…) Как воевать беднягам, а?». На это Жойца смело отвечает: «Или победить, или умереть». Но ее, на первый взгляд, патриотичное высказывание лишает искалеченного воина права на жизнь!
Судьба несчастной решена: господарь не казнит ее за вольные речи, но блуднице следует преподать урок. Неважно, от какой беды она чинила непотребство.
«С горя, Твое высочество, а не Бог весть ради какого удовольствия. Подумай сам: больной калека, с постели не встает – то одно ему подай, то другое, а сам – ни туда, ни сюда! Что нам, несчастным бабам, делать? Целый век в страхе живем: турки идут, турки не идут...», – в отчаянье стенает Жойца.
Но железная логика Дракулы достигает абсурдной жестокости… Зато – зрелищно, жутко и поучительно для всех: «Сиськи отрезать! А вместо них прибить гвоздями головы ее бастардов».
В грехопадении одной крестьянки Цепеш заранее видит угрозу целой нации: «Народ, который, поддаваясь похоти, теряет меру – подлый народ и заслуживает гибели. Я не верю, что мы подлецы», «Пока хоть одна потаскуха останется на нашей земле, турки будут испытывать искушение ворваться сюда».
Здесь аллегорически показано, как ради спасения страны правители способны выкосить каждую сорную травинку, если не почти все поле.
4) Его портрет не вписывался в раму, а бурный дух не признавал границ
Сцена с портретом Влада, над которым кропотливо трудится художник из Италии, призвана пролить как можно больше света на личность воеводы. Здесь под видимостью светской беседы об искусстве, перемежаемой намеками и откровениями, противопоставлены друг другу темная Валахия и просвещенный Запад. Это два мира, чуждые один другому, как искусство и война. Художника пугает непостижимая натура Цепеша, бездонная пропасть между духом и оболочкой. Ему, привыкшему угодливо изображать монархов во всем блеске их величия и роскоши, не удается уловить самое сокровенное, не подвластное мазку даже искуснейшего мастера. Зато с цинизмом истинного коммерсанта он вскользь упоминает о том факте, что гибель или поражение героя значительно повысит цену на его портрет.
Итальянца ужасает жестокость, но он слеп к ее трагической красоте, обреченной на жертвы, которые позволяют далекой Падуе мирно смешивать свои «вечные» краски, пока здесь, на границе с Османской империей, месят глину в крови. Он в недоумении упрекает воеводу за отсутствие фресок на стенах в то время, когда именно стены Валахии являются для Запада щитом.
«У всех наших крестьян фрески – на подошвах. Пока – мы подпираем руками стены. Когда по ту сторону перестанут стучать, чтобы разрушить их, тогда отпустим и фрескистов», – воинственно парирует Влад.
Художник намерен создать два портрета, но будут ли они идентичны? Какую версию истории узнают о Цепеше современники и будущие поколения? Вопрос остается открытым…
Влад милостиво позволяет итальянцу «говорить свободно», и тот, считая своим долгом предостеречь его, «по секрету» сообщает, что Магомет, «ценитель голов в масле», сам приедет полюбоваться на портрет, а точнее – явится завоевать Валахию. Но Цепеш «не привык сидеть без дела»: «Если замру хоть на мгновенье – заведутся черви. Значит, начал гнить… Не изобрази меня заплесневелым на холсте». И на вопрос «Кто может помешать этому?», он властно отвечает «Мы!», с горечью подразумевая лишь себя и свой народ.
Одновременно разговор с художником дает толчок еще одной борьбе – на этот раз внутри страны. «Я – господарь лесов, кишащих ворами, разбитых и опасных дорог, голодного, разболтанного войска!..» – раздраженно признается Влад, и тут же, подтверждая горькую реальность, итальянец сообщает, что у него уже вторично украли краски, а курьера «изрубили на куски». Позже, когда купец на рынке с бранью обвинит воеводу в бездействии, тот с вызовом ответит: «Дальше некуда терпеть!», и разразится страшная гроза… Так, справедливо, хоть и беспощадно, исполнится не только долг правителя, но и воля честного народа.
Три года живописец создавал свое творение, следуя за Цепешем повсюду, даже не поле боя… Но так и не постиг его великой, мрачной, израненной души, где зло и добро схлестнулись в отчаянной схватке. Художник видел и его глубокое раскаяние, и суровую маску, скрывающую боль. Но в итоге на портрете предстает не человек, а идеализированный образ власти, созданный для пропаганды, для коллекции, просто «для красоты»: невозмутимый, величавый господарь на троне, в золотой оправе. Тогда как Цепеш – сама правда беспощадной жизни, что с треском разбивает иллюзии и рамы.
«Кто он, этот упырь?.. – гневно спрашивает Влад, изучая странное творение. – А, понимаю… Вероятно, я и впрямь стал упырем. Разве способен хмуриться этот невозмутимый лоб, сдавливая мысли в трещинах морщин, точно змей в расщелинах, когда дрожит земля? (…) Усы принадлежат мужчине, у которого есть время любоваться в зеркало. Целое зеркало. У меня же были лишь осколки разбитой страны… в которые я вглядывался, широко раскрыв глаза. Не для того, чтобы усы подкручивать, а чтоб увидеть, кто еще идет – а приходили все! Смотрел, дабы узнать, что еще сделать – и делал все, что мог… В конце концов, зачем ты принес мне эту разукрашенную халтуру?» – с горечью завершает воевода свою речь.
Портрет бесстыдно лжет, изображая роскошь и стабильность, в то время как реальность воеводы – постоянная борьба и дрожь земли. Единственное, что остается сделать Цепешу – вынуть холст и самому встать в раму. А его прощальное напутствие: «Береги Влада» – ироническая эпитафия неудачному портрету. Читателю может показаться, что Цепеш имеет в виду сына художника, также названного Владом, но эта догадка тотчас разбивается о нарочитый смех воеводы.
«Эх, у меня перед глазами был сам Дракула, но, видимо, напрасно…».
«А я был Дракулой и, похоже, напрасно. В каком-то смысле мы с тобою
квиты».
Только представьте себе: если современники не способны разглядеть лицо истории, что достанется потомкам?
5) Путешественник во времени. «Не хочу я жить во времена Твоего высочества…»
Однажды к Цепешу приводят чудаковатого, на первый взгляд, крестьянина, который, утверждая, что живет сто лет назад, отказывается платить налоги.
Здесь показана встреча не просто правителя и подданного, а конкретной эпохи и вечности, защитника и беглеца, жестокого мира и хрупкой надежды. Крестьянин Миникэ – не обычный вольнодумец, а своего рода паломник «в поисках святого блага». «Рубят меня, кровь жидкая течет – и только. А муки продолжаются» – это метафора удела целого народа, который вечно страдает, вечно гибнет, но не исчезает окончательно с лица земли, обреченный на повторение одних и тех же циклов угнетения. Аллегорически Миникэ – и есть этот самый народ. В желании бедняги умирать всегда одинаково выражается ироническое стремление хоть к какому-то порядку в бурном водовороте невзгод. Его бегство в будущее – не трусость и малодушие, а форма пассивного сопротивления, единственно возможная для маленького человека. Автор передает идею вечного конфликта между деспотизмом власти и стремлением людей к простому человеческому счастью.
«Все господари (…) значица, до Твоего высочества, в итоге меня убили, – жалуется Миникэ Цепешу. – Потому что я вот так же, как сейчас, рассказывал им, что увидел. Говорил, что времена не нравятся… А они меня – хрясь! Под топор… Наградил меня Господь таким даром: постоянно умирать зазря! (…) Не нравится мне конъюнктура! Такой бардак – даже не знаешь, за что хвататься. Я и твоим современникам говорил: если исправить ситуацию – не в ваших силах, лучше делать вид, что ничего не замечаешь. Будто мелкий дождь идет – и только».
Влад же как господарь «не вправе капризничать перед лицом истории». Он внимательно выслушивает жалобы крестьянина и признает свою обязанность добиться благоденствия для своей страны. А именно, по совету Миникэ, сделаться тем, «что гремит и сверкает», угрожая врагам. Как ни странно, крестьянин не просто льстит в своем ответе, а выдает политическую концепцию: против хаоса можно бороться лишь тотальным, устрашающим порядком. И Цепеш – идеальный инструмент для воплощения этой идеи. Миникэ словно отмеряет воеводе срок, надеясь, что к ближе к 1600-ому году тот сумеет справиться со всеми трудностями.
Ключевой вопрос крестьянина: «Стоит ли рожать в Валахии?» выражает не только сомнение в ценности жизни, но и является скрытым укором господарю. Миникэ важно непременно знать заранее, что сулит его потомкам будущее. Цепеш же, вопреки своей мрачной репутации, настойчиво требует продолжения рода, видя в подданных основу государства и этого самого будущего, даже если в пути к нему предстоят суровые времена.
Влад является символом тяжкого бремени власти, а Миникэ – бессмертия человеческого духа и правды, пускай и в «безумном» ее проявлении.
Цепеш со смехом отпускает странника и даже дарит ему кошелек, напоминая, что тот все же должен заплатить налоги. Это символизирует не только требование соблюдать законы, но и внимание правителя к проблемам своего народа.
«Заплачу лишь одну пару (5) – за то, что задержался здесь ненадолго»,– заключает Миникэ.
6) «Он что – медом помазан? Залей его дегтем!»
Вот еще одно философское сравнение Сореску – «трон в меду». Внешний блеск, богатство, привилегии, почет – ослепляют претендентов, заставляя их «жужжать, как осы» в страстном желании взобраться на это место. Но именно Цепеш, в отличие от остальных, трезво видит всю его отталкивающую сущность: под медом скрывается гроб – риск, одиночество и гибель. Приказание обмазать трон дегтем – это горькая ирония человека, познавшего всю горечь власти изнутри.
Жест Цепеша, когда он разворачивает трон сидением к стене и просит принести ему обычный стульчик на трех ножках – акт, хотя бы временного, отречения от фальшивой роскоши и освобождение от тяжести оков. Редкий миг, когда правитель предпочел быть просто человеком: «Хочу сидеть иначе», а не монументом, которым пытается его сделать художник: «Посмотрим, станет ли тогда он меня мучить, откажись я от величия и блеска».
Но живописец, дитя вычурного Ренессанса, стремится навязать своим моделям неестественные образы: Влада он просит вырядиться как можно представительнее, Домнику же, родственницу господаря, напротив – снять с себя последние одежды скромности. Цепеш отказывается от искусственной парадности так же решительно, как и Домника – от порочной чувственности.
Размышляя в одиночестве над насмешливой превратностью судьбы, воевода постепенно принимает мудрое решение:
«Вырядился как покойник… и позирую! Сколько раз надеваю я эти одежды – чувствую, словно в гроб заживо ложусь. Недаром в некоторых землях гроб еще троном называют. Ладно! Значит, мы сидим на гробе, а другие еще и стремятся занять наше место. Все княжеских кровей – белая кость, и каждый обладает соответствующими правами. А наш долг как мудрого правителя пока что – пропалывать кости. Те, кто дает убежище нашим врагам – такие же враги. Пока не разберусь с христианами и своей родней, у меня нет никакой охоты связываться с турками. Одно знаю наверняка: биться следует, как наши деды, – с каждым противником по очереди».
7) Стратегия, ползущая в грязи
А сейчас давайте проанализируем характер Дана – одного из претендентов на престол Валахии.
«Неожиданные повороты случаются в истории. Всю жизнь ползешь змеей во мраке, под землей, а как выберешься к свету, чуть поднимешь голову – тут кто-то и втопчет тебя обратно, лицом в грязь!» – сетует он, лелея сладкую надежду в один прекрасный день возвыситься над целыми народами.
Это дерзкий безумец, никудышный политик и авантюрист, фигурально «подкапывающий» трон Цепеша руками своих неумелых, но таких же отчаянных союзников. Его политические планы представляют собой сплошной бред, в котором он сам «еще до конца не разобрался»:
Дан назначает встречу Цене тайком, в лесу, в глубокой, грязной яме, откуда они, точно мыши, видят широкий горизонт, но в своих высоких притязаниях не удовлетворится чем-то меньшим, «чем единая румынская земля», куда войдет и княжество Молдавия. Ее нынешнего господаря и брата Влада Цепеша он с пренебрежением называет Штефанаке и Радуком. Дан всерьез воображает, будто турки станут платить дань немцам да еще поделятся с румынами, а султан прикончит Влада, наведет в Валахии порядок и уберется восвояси! В завершение абсурда он придумывает символический пароль для своей партии – «беспорядок». Идеальное определение для банды неудачников!
Еще один безумный заговорщик – Гэгэуце (6), чье имя само говорит за себя, твердо уверен, что Валахия при Дане станет плодородной «пашней с одним цветком», где народ будет пахать на боярскую элиту, а правитель – гордо красоваться во главе. Ослепленный этой перспективой, как и многие другие, жадный глупец готов даже рискнуть ради нее собственной жизнью.
Ценя, советник Цепеша, исподтишка содействующий Дану, напротив, – умный, осторожный человек, но его постоянно мучает страх перед Владом и еще более – перед Папуком, капитаном, которому доверяет воевода. Подумать только: заговорщики лишь постоянно «ноют», неспособные покончить даже со слугой, не то, что с господарем! Автор откровенно заявляет, что в их рядах царят не целеустремленность и решимость, а бездействие и пессимизм. Комично то, что притворяясь верным Цепешу, его советник лихорадочно выслуживается, лишь бы не вызвать подозрений:
«Сказал: «Пойду искать иголку в стоге сена», и вот я здесь. Все взбудоражены. Стражники, высунув язык, ищут шпионов, предателей и тех, что чужды честному труду и любви к отчизне. Готовы хоть из-под земли достать их!».
Дан лишь с пренебрежением отмахивается: «Фразеология».
«Фразеология, фразеология… – хмуро бормочет Ценя. – Но ведь я тоже должен притворяться, что ищу… себя! И прятаться, чтобы другие не нашли. А вдруг я ненароком… сам себя поймаю?».
Призыв сумасбродного главаря: «Копайте! Ройте пропасть!» звучит как отчаянный деструктивный приказ, лишенный конкретного плана, а горькая ирония Цени: «Деревянной лопатой?» и «Мы и так уже на самом дне» лишь подчеркивает их жалкое положение.
Несмотря на свое отсутствие Цепеш – незримый, но главный герой в этой сцене. Его дух угрожающе довлеет над каждым словом диалога. Сам же воевода не болтает попусту, а правит, и его сила не в словах, а в действиях, которые порой понятны только просвещенным. Ценя презрительно смеется над намерением Влада перенести столицу в Бухарест из старого Тырговиште, но, между тем, впоследствии так и случится.
Для Дана престол – самоцель, ведущая к созданию системы, где страна является ресурсом для обогащения и возвеличивания правителя и его клики. Это эксплуататорский абсолютизм. При Цепеше власть – инструмент для наведения своего рода железного порядка и пресечения коррупции бояр. Он требует от подданных служения стране, а не самим себе.
Словом, Дан не является альтернативным кандидатом, чтобы заменить на троне Влада. В итоге судьба все расставила по местам: заговорщик, подло рывший яму господарю, вынужден был сам копать себе могилу по его приказу: «Чем глубже, шире – тем приятнее! И похороним его – живьем».
8) С небес – на землю
Сцена, где в ночном небе над Валахией стремительно проносится зловещая комета («хвостатая звезда») (7) с упоминанием о бесполезных чудаковатых астрономах – это блестящая сатира о бюрократии, невежестве и профанации науки. Здесь раскрывается вопиющий разрыв между грандиозными планами правителя, требующими высочайшей дисциплины, знаний и самопожертвования, и косной, погрязшей в рутине и бездействии реальностью. Астрономы, чей долг быть глазами страны, обращенными к вселенной, на деле «дрыхнут, сплетничают или мастерят свистульки». Их «гнездо» для наблюдения – метафора любого чиновничьего ведомства, которое существует само для себя, а не для дела. Нелепость достигает пика, когда выясняется, что небо «поделено на куски», и никто не заметил кометы, потому что она пролетела над участком уволенного астронома. Это яркий пример бюрократического идиотизма, где система важнее результата, и заранее придумано классическое оправдание: «а у нас нет ресурсов». Хотя настоящая причина – отсутствие рвения, любопытства и профессионализма.
Цепеш как прагматик видит в астрономии не абстрактную науку, а прикладную задачу: предсказывать события, чтобы быть к ним готовыми. Господарь возмущенно отчитывает старшего над астрологами – Драгавея:
«Потрясающе! Никто не видел чуда… Ладно! На сей раз мы углядели. Значит, теперь никто не скажет, что звезда проскочила над Валахией незамеченной. Но послушай: когда происходят такие феномены, почему нас не извещают за несколько дней? Для этого тебя и пригласили».
На что Драгавей лишь разводит руками:
«Как извещать? Это же астрономические тайны. Никто не знает и нельзя предугадать...».
«А как другие все знают за неделю вперед?».
«Другие? Хочешь сказать – неделю назад?» – простодушно смеется астролог.
Реакция Цепеша демонстрирует его стиль управления, сочетающий жестокость и прагматизм. Сначала он хочет «отсечь хвост между ног» астрологу за то, что разиня упустил «хвостатую звезду». При этом воевода проявляет черный юмор: наказание символически соответствует проступку. Но узнав, что Драгавей на самом деле рвется в армию, Цепеш тотчас меняет гнев на милость. Он не нуждается в ленивых астрономах – ему нужны отважные солдаты. Однако в назиданье воевода награждает Драгавея забавным прозвищем – Звездочка. Всякий раз, услышав это имя, бывший астролог будет вспоминать о своем провале.
Внезапная идея господаря посадить на кол его восьмидесятилетнего отца явно шокирует читателя. На первый взгляд, в таком решении нет ни справедливости, ни логики. Но даже здесь у Влада все продумано: старик не хочет отправлять своего сына на войну, лишая армию могучего и верного солдата, и признание Папука: «Он вроде бы мне дядя» окончательно решает его судьбу. Уклонение от службы государству и коррупция! – «Завтра же посадим его на кол!». А чтобы закрепить урок, на вопрос Папука: «Вселяя страх в людей, можем ли мы заставить их любить нас?» воевода коротко и четко отвечает: «Можем!». И капитан его покорно соглашается: «Значит, надежные люди есть».
9) Добро насильно…
Ценя в своем желании как можно ревностнее выслужиться перед воеводой, словно кривое зеркало, искажает его принцип «абсолютной справедливости» до карикатурной крайности. Он не борется с конкретными врагами государства, а вешает всех без разбора, ибо «человек всегда неправ по своей природе».
Как бы далеко не зашел в своей жестокой логике Влад Цепеш, даже он не одобряет действий Цени и намеренно заостряет внимание на его оправдании: «Люди устроены так, что добро им приходится делать насильно. Больной часто противится лекарству, если оно горькое. Он видит в лекаре мучителя». В ту же минуту воевода делает глубокомысленный, печальный вывод, отчасти сознавая собственную роль в этой системе: «Тогда народ хорошего не видит – одно насилие. Мда…».
Но всему имеется предел. Сознавая, что террор для Цени превратился в самоцель, господарь уже не доверяет его доносам. И особенно после того, как обнаружил в «черном списке» фамилию Папука. Причем трусливый заговорщик, не решаясь окончательно оклеветать своего врага, написал его имя мелкими буквами. В итоге Цепеш гневно рвет записку и прогоняет неугодного советника.
В отличие от Цени Влад не наслаждается террором, а использует его как необходимость и теперь с досадой замечает, что это зло начало жить собственной жизнью.
Это яркий пример превышения власти чиновниками, которые превращают режим своего правителя в хаос.
Свидетельство о публикации (PSBN) 123466
Все права на произведение принадлежат автору. Опубликовано 18 Ноября 2026 года
Автор
В двух словах не описать (а возможно, и говорить-то не о чем!) Не хвастлива, но от скромности не умру. Да, впрочем, и по другим причинам тоже не собираюсь!..
Рецензии и комментарии 0
Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.
Войти Зарегистрироваться