Пять лет за перегон

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Крылатское.

Я вертел в руках пластиковый стаканчик, будто пытаясь разгадать его тайну. Кофе оставил во рту привкус прокисшего молока и жжёной карамели. Сахар осел на дне. Пить это было невозможно.

Пальцем я водил по крышке, повторяя её рельеф: углубления, линии, выпуклые буквы. На стакане насмешливо косил глазом белый олень. В его взгляде читалась усмешка: «Ты опять ждёшь чуда, а оно не случится».

Вдруг в поле зрения ворвались изящные сапожки на шпильке. Я поднял взгляд. Девушка заняла свободное место чуть поодаль. Вся она была как эти сапоги — тонкая, плавная, грациозная. Казалось, она не шла, а летела, едва касаясь пола.

Мягкие волосы рассыпались по плечам. Она дёргала головой, пытаясь убрать непослушные пряди, и от этого движения едва заметно колыхался полупрозрачный платок на шее. Он напоминал крыло птицы — такое же хрупкое и готовое сорваться. Она болтала по телефону, широко улыбаясь, то и дело запрокидывая голову в смехе.

— Да ну, серьёзно? — её голос прорвался сквозь гул вагонов. — Нет, я не могла так сказать… Ну ладно, могла. Но он точно не должен был это услышать!

Вокруг — серые силуэты: кто‑то досыпал, уткнувшись в плечо соседа, кто‑то бездумно листал ленту в телефоне. А она… Она была свежим ветром в этом затхлом вагоне.

«Подойди. Просто скажи что‑нибудь», — приказал я себе. Но язык будто прилип к нёбу.

— Девушка, мне кажется, вы отличный собеседник, — произнёс я, сам не веря, что решился.

Она подняла взгляд, убрала телефон от уха. Её улыбка вспыхнула — не ослепительная, а тёплая, будто солнечный луч сквозь тучи. Она хлопнула ладонью по сиденью рядом с собой.

Мы болтали до самого кольца. Она рассказывала о своей практике в школе — как один мальчик упорно называл её «мадам», хотя она сто раз просила звать по имени. Я — о выматывающей сессии, о том, как на экзамене забыл формулу, которую повторял всю ночь.

— И что потом? — она прикрыла рот ладонью, сдерживая смех.

— Потом? Потом я просто сказал: «Извините, я забыл всё, что знал». Преподаватель посмотрел на меня и вздохнул: «Ну хоть честно».

Она рассмеялась, и этот звук вдруг совпал с перезвоном дверей на выходе. Когда объявили «Киевскую», она взяла мой стаканчик, быстро написала на нём номер и, чмокнув в щёку, выпорхнула из вагона.

***

Вечером я набрал цифры. Она ответила сразу.

— Я думала, ты не решишься, — её голос звучал так, будто она улыбалась.

Мы встретились в торговом центре. Она стояла у фонтана на первом этаже — лёгкая, звонкая, живая. В её глазах плясали искорки, а смех напоминал перестук капель по воде. От её волос пахло дождём и ванилью.

Наши встречи стали регулярными. Сначала — робкие прогулки после учёбы, долгие разговоры в уютных кофейнях. Каждый взгляд, каждое прикосновение казались электрическими — будто между нами протянулась невидимая нить, которая только крепла.

Однажды, возвращаясь с выставки, мы забрели в парк. Она вдруг остановилась у старого дуба, провела рукой по коре.

— Знаешь, — сказала она тихо, — иногда мне кажется, что я живу не свою жизнь. Как будто наблюдаю со стороны.

Я хотел спросить, что она имеет в виду, но она уже улыбалась, протягивая мне упавший жёлудь:

— На счастье.

Через месяц я пригласил её на выставку импрессионистов. Она пришла в лёгком платье в мелкий цветочек, с небрежно собранными волосами — и всё равно выглядела так, будто сошла с полотна Ренуара. Её тень на полу повторяла рисунок кувшинок с картины, а от ресниц на щёки ложились мазки, как следы кисти.

Перед полотном Моне она замерла. Я смотрел не на кувшинки. На неё. И думал: «Я забыл купить ей цветы. Но в следующий раз обязательно».

— Что, Моне не впечатлил? — улыбнулась она.

— Да я просто любуюсь тобой, — я покраснел.

Она довольно захохотала, и в этот момент солнечный луч пробился сквозь окно, осветив её профиль. Я запомнил этот миг: её смех, свет, запах её духов — всё слилось в одно ощущение абсолютного счастья.

***

Спустя полгода мы съехались. Нашли маленькую квартиру с большими окнами. Она украсила пространство своими рисунками и цветами в горшках, а я поставил книжные полки, которые быстро заполнились нашими любимыми книгами.

По вечерам мы готовили вместе. Однажды она учила меня разбираться в специях, а я пытался освоить её фирменный пирог с яблоками. Мы так увлеклись, что забыли про время — пирог сгорел, а кухня наполнилась едким дымом.

— Ну вот, — она закашлялась, открывая окно. — Теперь мы знаем, что импрессионизм нам даётся лучше, чем кулинария.

Мы хохотали, и в тот момент всё казалось правильным. Я чувствовал: вот оно — счастье. Настоящее, живое.

Но уже тогда я замечал странности. Иногда она застывала у окна, глядя куда‑то вдаль, и я не мог понять, о чём она думает. Однажды ночью я проснулся и увидел её сидящей на подоконнике. Дождь стучал по стеклу, а в комнате стояла тишина, густая, как туман за окном.

— Всё в порядке? — шептал я.

Она вздрогнула, будто забыла, что я рядом.

— Да, просто не могу уснуть.

В её голосе звучало что‑то чужое. Раньше она рассказывала мне обо всём. Теперь молчала.

***

Через два года мы поженились. Церемония была спонтанной: дождь, один большой зонтик, гости, прячущиеся под ним, и её венок из полевых цветов, слегка покосившийся от ветра. Она шла ко мне в простом белом платье — в её улыбке было что‑то от детской открытости, которую я не встречал у взрослых.

Но в тот же вечер, когда гости разошлись, она вдруг сказала:

— А если мы ошибаемся?

Я замер. Внутри что‑то треснуло — будто стакан в моей руке, только невидимый.

— О чём ты?

— О том, что это навсегда. Вдруг мы просто боимся остаться одни?

Я не нашёл слов. Вместо ответа я включил музыку — ту самую, под которую мы танцевали на первом свидании. Она улыбнулась, но улыбка не достигала глаз.

Я не хотел верить в то, что мы оба притворялись.

***

Сейчас, спустя пять лет, мы живём в уютном доме за городом. У нас двое детей — озорной мальчишка и его младшая сестрёнка. По выходным мы печём печенье, рисуем на большом столе в гостиной, гуляем в лесу.

Но между нами всё чаще повисают паузы. Она забывает отвечать на звонки, я задерживаюсь на работе. Раньше мы могли говорить часами. Теперь молчим за одним столом.

Однажды я нашёл в её сумке билет на поезд в другой город.

— Это для выставки, — объяснила она.

Я кивнул, зная, что это не так. Билет лежал в руке, как обвинение.

В тот вечер я впервые заметил, что она перестала носить подаренное мной кольцо — оно лежало в шкатулке, прикрытое старыми билетами в кино. А её шарф… Он лежал на кресле, потрёпанный и выцветший, но всё ещё хранящий запах ванили и дождя.

***

В последний раз мы поссорились из‑за пустяка. Я забыл купить хлеб, а она оставила мокрые полотенца на батарее. Но за этими словами скрывалось другое — годы невысказанных обид.

— Ты даже не помнишь, что я ненавижу корицу в кофе!

— А ты никогда не говоришь, что на самом деле думаешь! — ответил я.

Она замолчала, потом тихо произнесла:

— Может, нам стоит отдохнуть друг от друга?

***

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Молодежная.

Голос диктора ударил, как ледяной поток. Видения рассыпались, уступая место реальности. Всё тот же вагон. Всё та же серая масса на сиденьях. Всё тот же проклятый стакан в руках.

И она.

Я поймал её взгляд — такой же тёплый, как во сне. В нём читалось что‑то неуловимое: то ли сожаление, то ли обещание. Но она уже шагнула к дверям.

Выпорхнула, как вольная птичка, оставив после себя лишь ваниль и дождь.

Двери закрылись.

А я остался.

Стакан в руке был липким от остывшего кофе. На нём ни имени, ни номера. Я провёл пальцем по рисунку оленя — тот по-прежнему ухмылялся, как будто всё это время знал ответ.

Я рассмеялся. Тихо. Почти беззвучно.

Пять лет. Свадьба. Дети. Дом.

Всё это уместилось между «Строгино» и «Крылатским».