Письма в никому

Письмо первое
Она хорошо помнила весну того года. Впрочем, она и осень хорошо помнила, но осень была до весны и вообще до всего этого. Хотя иногда казалось, что до этого не было вообще ничего. А была сразу эта весна. Холодная и серая. Голые ветки, даже без намёка на пресловутую зелёную дымку, тяжёлое небо и ветер. Ветер с моря, стучащий в сияющие чистым четвергом стёкла хороших хозяек. Гулкие улицы. Одинокие старушки, прижимающие к себе свечки в ярких подсвечниках. Несколько собак, выгуливающих надоедливых хозяев. Пустой бульвар с сиротливыми скамейками. И скрип старой детской коляски, которую пара бомжей затаскивала вверх по крутой лестнице.
Знаешь, я ведь до сих пор не могу понять, откуда он появился. Вот — ветер, море внизу, пустота, а вот — звук шагов и… невысокий серый силуэт, появившийся рядом. Понимаешь, она испугалась сразу.
Письмо второе
Страх бывает разный. Собственно говоря, страх обычно вообще не страх. Нет, не так. Обычно страх — это знание. Дети боятся уколов, потому что это больно. Они знают, что это больно. Пока не знают — не боятся. Ты боишься алкоголика Лёшу, потому что он может плюнуть на твои туфли. Пока не плюнул впервые — не боялась. Я боюсь высоты, потому что знаю, что прыгну вниз. Мы знаем и боимся последствий.
Но иногда… иногда мы не знаем. И это и есть настоящий страх. Вот тот первобытный ужас, неотделимый от любопытства. Тот самый, который прерывает дыхание, обрывает мысли и холодит под ложечкой.
Но есть вещи сильнее страха. Ненависть, любовь и любопытство. О, любопытство — это вообще чувство-двигатель, это иголка, всякий раз щекочущая тебя изнутри, легонько, но навязчиво. И ты идёшь, идёшь к страху, тебе надо знать, что там — за ним, за огнём, за водой, за темнотой, за серым взглядом…
Он подошёл к ней, встал рядом, аккуратно заглянул вниз, через парапет, на грязный обрыв, ведущий к морю, и спокойно спросил: — Планируешь воскреснуть дня через три? — голос был глубокий и какой-то обволакивающий. — Давай-ка лучше покурим. — У меня нет сигарет, — она поёжилась. — И денег нет. — Я знаю. Но это проблемы решаемые. А там, внизу — не решаемые.
Он осторожно присел на парапет прямо перед ней, вытащил из кармана куртки пачку сигарет и протянул на раскрытой ладони. Как лакомство щенку. Как приманку. И она попалась. А как же.
— Спасибо.
Двумя замёрзшими пальцами она вытащила из пачки сигарету. Прикуривать на ветру было очень неудобно, спички гасли, лодочка из ладошек не удерживала огонёк, да и руки дрожали.
— Вот, блин… — Сколько тебе лет? — Четырнадцать. Блин! Спички закончились… — Это проблема? — Ещё какая! Нерешаемая. — Точно? — Нерешаемая в данных условиях. Тут даже убить и ограбить некого. — Ну, раз уж ты собиралась убить себя, то можешь попробовать ограбить меня. — Не смешно. — Почему? — Не знаю. Просто не смешно. — Так что будешь делать? — Не знаю.
Она отвернулась и сделала шаг в сторону, пытаясь найти глазами случайного прохожего, у которого можно было бы попросить огня. Но, как назло, бульвар был абсолютно пуст. Совсем. Даже недавние бомжи куда-то пропали. Зажав в кулаке сигарету, она сделала ещё шаг, но тут же почувствовала на плече тяжёлую руку.
— Решать проблему, не зная, что будешь делать, — очень неразумная стратегия. Особенно для такого умного ребёнка. — Я не ребёнок, — она не могла пошевелиться, рука вдавливала в асфальт, капюшон куртки бился о плечи, волосы закрывали лицо, прилипали к губам. — Что тебе нужно? Я даже не видела тебя никогда раньше! — Так посмотри. Что мешает посмотреть?
И она посмотрела. Худощавое лицо — не молодое, не старое, лет тридцать, а, может, и сорок, чёрт его знает. Прямые брови, расчерченные морщиной, тонкие губы — в общем, лицо как лицо, самое обыкновенное. Но глаза!!! Серые, холодные, оценивающие, выворачивающие наизнанку.
— Мне надо идти… — Точно? Тогда иди, — рука на плече разжалась и слегка подтолкнула её к аллее. — Иди, иди. Домой. Сейчас.
Она шла словно по воде, слабо понимая, куда идёт. Но, когда обернулась в конце аллеи, всё ещё видела неподвижный силуэт на бордюре. И чей-то голос в голове повторил: «Домой. Иди домой».
письмо третье
Место, в которое она сбежала, было из тех неприметных тайных уголков, которые есть в любом порядочном городе. У края моста, там, где заросшие травой крыши домов на спуске делятся в крохотную площадку, зависшую над городом. Место, засекреченное от любопытных глаз. Место, парящее в потоках ветра. Место, готовое принять её на долгие бессмысленные часы.
Шагов его она, конечно, не услышала…
— Вижу, ты любишь быть на краю… — Ты сюда раньше не приходил. Я часто бываю тут, я бы видела. — Может, ты просто не смотрела в нужную сторону. — А какая из сторон нужная? — Та, в которую ты не смотришь. — Это нелогично… но это, наверное, не имеет значения. — А что имеет? Прямо сейчас? — Ты всегда говоришь загадками? — А ты всегда ищешь в них смысл? — Конечно. Всегда и во всём главное — это
смысл. Если нет смысла, то всё… бессмысленно, правда? — Да. Там нет того, что ты ищешь. — Откуда ты знаешь, что я ищу? Откуда ты знаешь, что я вообще что-то ищу? И вообще, откуда ты взялся? — Ты задала три вопроса, но ждёшь один ответ. Какой из них важнее? — Любой, если ты уйдёшь после ответа! Или я уйду! — А есть куда?
Слова ударили ей в плечи и осыпались. Ремешок от сумки съехал по предплечью и зацепился за кисть. Почему-то это ужасно раздражало.
— Мне пора! — Вот именно. — Он взял её за руку, его ладонь была сухая и тёплая. — Вот именно. Тебе действительно пора. Пойдём…
Город раскидывал узкие рукава улиц, гулил голубями, припудривался осыпающимися фасадами. Новорождённые листья ощупывали окна и подворотни. Коты недоверчиво оглядывали мир. Кофе был крепким. А разговор — странным.
Письмо пятое
День в школе не задался с самого утра. Классная с утра начала интересоваться пропусками, математичка дала три листа уравнений, почему-то хотелось есть и болела голова. Она вошла в химкласс, прошла к последней парте, поставила сумку и обратилась к сидящей впереди Ирке:
— Покараулишь? Я курнуть быстренько.
Ирка посмотрела затуманенным взглядом, подумала секунд десять и как-то неуверенно кивнула.
— Пасип, я бегом! — последние слова прозвучали уже почти на лестнице.
Быстро проскочив школьный двор, она вынырнула в майский гомон улицы, от которого сразу спряталась в соседний подъезд. Урок она почти прогуляла. Вернулась в класс минут за десять до звонка. Сделала несчастное лицо, что при головной боли было нетрудно, и была равнодушно прощена. Она вернулась за парту, достала тетрадь, собираясь записать хотя бы тему урока, и автоматически провела рукой по дну сумки. Пальцы приготовились пропустить через себя уютную и надёжную ребристость коленкора, но… но ничего не нашли.
Она заглянула в сумку, ещё не сознавая размер катастрофы, и стала быстро перебирать содержимое: математика, английский (зачем брала, всё равно не нужен), дневник, ручки, смятая пустая пачка от сигарет, резинка для волос, резинка для укорачивания юбки, старые бумажки, засохшая яблочная кочерыжка… Где она?
Старая толстая тетрадь тёмно-синего цвета: черновик. Дневник. Альбом.
Звонок врезался в переносицу, обмотал металлической леской голову — и стих. Мальчишки шумно выпрыгивали в коридор, девочки, ленивые, как кошки на солнце, расслабленно покидали класс. Надо было уходить.
Она вышла из класса, спустилась под лестницу и присела на ступеньках. Всё ещё не веря в случившееся. Вывернула содержимое сумки на пол перед собой: английский, химия, математика, резинки, ручки… Смятые бумажки разлетелись по площадке… Кочан…
— Надо выкинуть кочан, — промелькнула дурацкая мысль.
Тетради не было.
Несколько минут она сидела неподвижно, не представляя, что делать теперь. В голове звучало. Быстрыми движениями она запихнула вещи обратно в сумку и судорожно сглотнула. Тетрадь. Тетрадка. Она называла её тетрадкой — хранилище мыслей, рисунков, стихов, черновиков сочинений, решений задач, телефонных номеров и адресов. Нечто большее, чем девичий дневник, большее, чем записная книжка — вся она, сама, целиком в этой тетрадке. Тёмно-синяя обложка, переводная картинка «глаз на молнии».
...“Надо успокоиться. Прежде всего — успокоиться. Кому она нужна, в конце концов, тетрадка эта? Имени в ней нет, фамилии тоже. Даже если где-то выпала — там и будет лежать. А где могла выпасть? На математике ещё была, я точно видела, когда искала циркуль. А потом сразу химия. Я сумку в классе оставила. Но Ирка же смотрела! Она бы сказала, если кто копался… на парте не было, сумка была закрыта… Надо успокоиться.”
Она подхватила сумку, вышла из школы и свернула в сторону бульвара. Привычная дорога привела её на крышу. Она села по-турецки, положила сумку перед собой и задумалась. Липкий и остро пахнущий морем день охватывал спину…
Время перемололо в своём ненасытном чреве три часа, пять сигарет и сотни полторы возможных вариантов произошедшего. Итог был неутешительным, но очевидным: спрашивать надо было Ирку. После поминутного прокручивания сегодняшнего утра стало ясно, что больше никто ответа дать не может. Не говоря уже о том, что где-то в горле застряло интуитивное, но очень отчётливое ощущение беды. Не просто беды — пропасти, в которую она падала. Нужно было срочно что-то решать.
Она встала, неловко зацепившись туфлями за гравий и траву, выровняла сбившуюся юбку и побежала в школу. Ирку она поймала почти на выходе. Увидев её, Ирка шарахнулась в сторону, но была быстро и надёжно зажата у стены.
— Пойдём, поговорить надо. — О чём? — Узнаешь… — последнее «ш» вышло почти змеиным, — пойдём, говорю, пока губки целые…
Она схватила Ирку за руку и потащила обратно в школу. Коридоры были почти пусты. Она доволокла её до туалета четвёртого этажа, впихнула в прохлоренное помещение и закрыла дверь. Ирка молчала и почти не сопротивлялась. И это было плохо.
— Где? — Что? — Где?? — Сдурела ты, Ветрова? Психичка долбаная… — Где???? Где ты её дела? Пацанам отдала? — Кого — её? — Ирка попыталась втиснуться в серый кафельный угол. — Я кричать буду! — Да? — она внезапно успокоилась. — Ну, кричи.
Давай. Тем более, у тебя сейчас будет повод кричать. Я тебе, сволочь, торжественно клянусь, что от твоей морды через три секунды даже общей концепции не останется. Я же психичка, ты в курсе. — Что тебе нужно? Я не знаю ничего! — Не знаешь о чём? — Ни о чём я не знаю! Пусти! — Заткнись. И слушай. Или ты через шесть секунд говоришь мне, где тетрадка, или твоими трусами через двадцать секунд будут гонять в футбол пацаны. Тебе всё понятно? Всё понятно, спрашиваю???
Ирка судорожно дёрнулась, поднесла руки ко рту и разревелась. Резко, взахлёб, икая и вздрагивая: — Мужик какой-то… утром… подошёл… сказал: «сядешь около… вытащи… она не заметит… и вынесешь… я буду ждать»… я не знаю… я не хотела… — Он тебе что, денег дал? — Не давал он мне… ничего… я не знаю… сама не знаю… — Какой мужик? Как хоть выглядел? — Не помню… серый такой… серый… и смотрит так…
Серый. Серый. И смотрит так. Она села на подоконник, достала очередную сигарету, вспомнила, что в школе могут и поймать, сломала её в руке.
Серый. Ирка всё ещё всхлипывала в углу.
— Ты меня простишь? — Ирка обтирала сопли рукавом платья. — Простишь? — Иди умойся, идиотка… Сказал… Смотрел… А если тебе завтра героин предложит в школу принести серый дяденька? И посмотрит страшно? Идиотка. — А кто это был? Ты знаешь? — Знаю. Я — знаю. Выйдешь через пять минут после меня. И воды попей, а то губы синие.
Когда Ирка отдышалась и напилась воды, она уже была далеко. Место она знала. Она знала, куда идти и где искать. Место, но не время. И если бы кто-то этим утром сказал ей, что она будет бежать туда, бежать изо всех сил, захватывая сжатым горлом пыльный воздух, бежать, как никогда раньше в жизни, она бы, наверное, даже не рассмеялась. Просто пожала бы плечами. Но она бежала. Потому что это было «сейчас», но не «здесь», и необходимо было свести эти два вектора, пока не поздно.
Улица, поворот, ещё квартал, переулок, вход, пятый этаж. Последний. Она остановилась в начале сумрачного коридора, стараясь отдышаться и унять тошноту. Ещё двадцать шагов. Десять. Два. Дверь. Большая, дубовая, тяжёлая даже на вид. Немного приоткрытая, будто хотели закрыть, но не довели дело до конца. Тишина вокруг была абсолютной. Она стояла, понимая, что теряет время, которое казалось почему-то очень важным, но не могла заставить себя даже коснуться коричневой полированной поверхности.
“А, может, и чёрт с ней, с тетрадкой. Уйти, пока не поздно, пока ничего не случилось. Ну забрал — и забрал. Может, я вообще ошиблась. Или Ирка, дура, всё придумала. Надо уходить...”
— Зайдёшь? Или так беседовать будем? — голос за дверью был спокойным и чуть насмешливым.
Она вошла и закрыла за собой дверь. Довела дело до конца. Он сидел, чуть откинувшись назад. Серые волосы. Серый свитер. Серые глаза, пристальные и жесткие. Худые руки лежали на белом пластике стола, а между ними, между широкими
ладонями, как в плену, лежала тёмно-синяя тетрадка с переводной картинкой. Больше на столе не было ничего.
— Отдай.
Он молчал. Разглядывал. Так дети иногда смотрят на божьих коровок — вдумчиво и удивлённо. Её лопатки прижимались к твердой дверной вертикали, даря ей ощущение, что она вошла ещё не вся, не целиком. Что какая-то её часть ещё может выбраться наружу, за кольцо этого взгляда.
— Отдай, пожалуйста. — Нет. — Голос был спокойным, может быть, чуть насмешливым, но совсем чуть-чуть. — Но она моя! — Я знаю. — Тогда отдай! — Зачем? Мы оба знаем, что там. Ты это писала, я это читал. Так зачем?
Она растерялась.
— Потому что… я не могу… — Да, это я вижу. А, кстати, что с Иркой? — Ничего. Избила. Ногами. До крови.
Он улыбнулся.
— Я не для этого пришла. — А для чего? — Чтобы забрать… — Что? Чтобы забрать — что?
Она не смогла произнести, поэтому просто кивнула в сторону синей обложки. Он встал, вышел из-за стола, держа тетрадку в руке, достал из кармана ключи, открыл белый железный сейф в углу, положил тетрадку в него и запер. Она смотрела на сейф со странным чувством, что ещё можно проснуться — и всего этого не будет, что нужно только что-то сделать, но непонятно что, что-то простое, маленькое — и всё закончится, будет как всегда. Но она не могла придумать, не могла найти то самое что-то… А он стоял, неподвижно, молча, глядя ей в глаза.
И тогда она сделала то, что не имело вообще никакого смысла: бросилась к сейфу, стала дёргать ручку и колотить по нему кулаками… как будто можно было заставить его открыться, зажать в углу, заставить измениться, как Ирку, как всех тех, кто её бил, как всех, всех, как весь этот гнусный майский день… Она осела на пол, обессиленная, пустая — мусорный пакет, брошенный в урну.
И тогда он подошёл к ней, заглянул в лицо, резанул, как бритвой: — Говори.
И она заговорила… Её выворачивало словами, как рвотой. Она пыталась это остановить, замолчать, зажимала рот руками, но слова вытекали через пальцы. Неудержимые, больные, бессмысленные, честные, лживые, грязные. Она сама их почти не слышала, только чувствовала их кислый привкус на нёбе. И через весь этот неуправляемый поток пробивался тихий настойчивый голос: — Говори. Не останавливайся. Говори.
Она не помнила ни когда это прекратилось, ни как. Просто в очередной момент обнаружила себя сидящей на полу со стаканом воды в руках. Не было сил встать. Не было сил думать, не было сил дышать и даже не было сил пить. Голова была звеняще
пустой, как церковь после рождественской службы, даже болеть перестала. Волосы, мокрые от пота и слёз, прилипли к лицу, но убрать их у неё не было сил. Юбка задралась, оголяя ноги, но оправить её требовало слишком больших усилий. Мир стал лентой Мёбиуса: чтобы вернуться в реальность, нужно было перейти через край, но и на это сил у неё не было…
Первым пришедшим к ней ощущением была пустота в ладонях, из которых он аккуратно забрал стакан. Потом вернулись звуки — она услышала тишину. И только потом, спустя ещё несколько длинных секунд, она увидела, что он сидит на полу перед ней. Спокойный, собранный, внимательный. Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться и сделать хоть что-нибудь. Всё равно что. Что-то маленькое, простое, но очень важное. Что-то, что сможет всё изменить. Но изменить уже ничего было нельзя… Но изменить уже ничего было нельзя…
— Ты там живая? — его голос был тёплым, почти ласковым. Почти. — Тебе надо отдохнуть.
Она встала на коленки неуклюжим движением, расправила одежду, почти оторвала от щёк засохшие уже пряди волос, подняла глаза и оказалась с ним лицом к лицу.
— Смотришь? — он усмехнулся. — Ну, тогда смотри. Досмотришь — надо отдохнуть. Ты меня слышишь?
Она неуверенно кивнула. Попыталась встать на ноги, чуть не упала, но устояла, ухватив быстро протянутую руку.
— Тебе туда, — он кивнул головой в угол, где не к месту торчало огромное грязно-зелёное кресло в стиле советского ампира. — Устраивайся. Я вернусь через час.
Она подошла к креслу, забралась на него с ногами, свернулась и, почти засыпая, пробормотала: — Ну, отдай, а? Пожалуйста… — Нет. Не отдам. Спи, чудо… — он вышел и закрыл дверь.
Довёл дело до конца.
Письмо шестое
Лето всегда навязчиво. Оно как пляжный фотограф с надувным дельфином: никому не нужно, всем видно и приносит деньги. Шумное, потное, крикливое, оно хорошеет только во сне, когда синий воздух моря прикрывает город органзой. И тогда эту зыбкость изысканно пронзают шпили, крыши, уличные кафе и маяк. Брусчатка остывает к рассвету и готовит свою черепашью спину к новым шагам. Море вылизывает песок, как сытая бирюзовая кошка. И где-то внизу гулко ухает порт.
Лето принесло ей экзамены, а после — ожидаемую свободу. Никто её не искал целыми днями, не учитывал, не ограничивал движение. Она наконец-то никому не была нужна. Если бы кто-нибудь, хоть кто-нибудь, спросил её, почему она приходит на пятый этаж в
переулке, она бы, возможно, задумалась и больше бы не пришла. Но спрашивать было некому.
Сначала она вернулась туда почти случайно: проходила рядом и решила ещё раз попытаться забрать тетрадку. Тетрадку он не вернул, но час пролетел в каком-то спокойном разговоре, после которого она ушла домой со странным вихрем в мыслях. Затем, через несколько дней, пришла опять. Потом ещё. И ещё. И в конце концов стала проводить там каждый день, сама того не замечая.
Если бы она сама себя спросила, почему она приходит на пятый этаж, то в ответ пожала бы плечами: а, собственно, какая разница, где быть? Не проводить же на пляже этот дурацкий июль… Но на самом деле она шла за новым, незнакомым ей до сих пор ощущением нужности. Это странное чувство начинало ползти по позвоночнику ещё на лестнице, поднималось к затылку, пока она шла по коридору, и завершало свой путь в груди, когда она переступала порог.
Может быть, если бы кто-то её спросил, она бы задумалась — нет ли в этом опасности. Но спрашивать было некому…
Письмо седьмое
Мы — существа трёхмерные. Не будем трогать время, с ним пока непонятно: измерение ли оно, что измеряет и есть ли оно вообще. Я сейчас про место. Место — вполне реально, осязаемо и иногда очень ярко обоняемо. Место существует, и мы часто думаем, что знаем где. И мы считаем все эти метры, мили и прочие линейки и квадратики, не задумываясь о том, что место — это не пространство. Это точка. А точек в природе нет. Но если множество мнимых реальностей попадают в резонанс, они могут неожиданно образовать из точки пространство. Именно поэтому мы никогда не знаем, что укрыто за теми деревьями или за этим поворотом. А вдруг резонанс случился там?
Коричневое двухэтажное здание возникло из-за кустов и полуобвалившихся строений. Инородное, нелепое, но уютное, как кирпичик хлеба. Они обошли здание сзади, попав на несколько шагов под длинную балконную тень, и поднялись на три ступеньки к фасадной двери. На последней ступеньке она чуть задержалась, рассматривая очи открытых окон, в которых белые занавески обманывали ветер. Но тёплая ладонь легла ей на затылок: — Пойдём. Там и поедим.
И она шагнула на потёртый линолеум коридора. Ещё десять шагов по тёмному холлу — длинная вешалка с одиноким синим свитером справа, слева — какой-то стол со стопками блокнотов, коробкой разномастных ручек и недолюбленным рождественником в белом горшке — и она захлебнулась светлым коридором, полным каким-то невидимым присутствием людей. Где-то слышались быстрые шаги и голоса, на лестнице впереди мелькнули чьи-то ноги, пахло немножко как в больнице, немножко как в столовой и летним садом.
Она замерла на секунду, пытаясь охватить всё сразу. Он не поторопил. Спокойно ждал её выдоха и только после повёл направо, придерживая за плечо. Он шёл по коридору
неторопливо, уверенно, и в косых лучах казался уже не серым, а скорее серебристым, играющим гранями.
Они вошли в просторное помещение кухни. Она попыталась представить себе приблизительно количество местных, исходя из размеров стола и количества стульев и чашек на большой сушилке. Она не могла ответить себе на вопрос «кто», поэтому хотела знать хотя бы «сколько». — Садись, — он махнул рукой в сторону стола. — Кофе хочешь?
Она не ответила, просто смотрела, как закипает чайник, как из коричневой банки с жёлтой танцовщицей сыплются мелкие гранулы в жуткую чашку с подсолнухом, как цокнула ложка о край стеклянной банки с сахаром. — Садись, говорю, — он занял место в торце стола и похлопал ладонью по стулу рядом. — Сюда садись.
А когда она села, добавил: — Время знакомиться.
Письмо девятое
Время вытекает в оконные щели и висит в воздухе птичьим пером. Слово «сейчас» не имеет смысла уже к букве «а», слово «вчера» описывает невозможное, а «завтра» — это вообще глагол предопределённого вида. И только то, что находится между ними, можно пропустить через собственные лёгкие…
Кажется, ничего не происходило, никто их не видел, не заметил, но постепенно, как затянутые в воронку, на кухню стали заходить люди. Здоровались: кто вежливо издалека, кто коротким кивком, кто рукопожатием. Самое странное было в том, что каждый занимался своим делом: говорил, пил чай, что-то дописывал на ходу — но всех, как центростремительной силой, стягивало к этому стальному силуэту в центре. Она передвинула стул немного назад, чтобы оказаться за его спиной и не очень попадать в общий фокус.
В конце концов это хаотично-упорядоченное движение прекратилось, и на кухне осталось пятеро. Тех, что здоровались рукопожатиями и кивками. Тех, кто был старше. Тех, у кого она узнавала этот собранный, внимательный взгляд. — Ну, знакомься, чудо. Сандро, Вектор, Май, Бин и Тополь.
Тишина стала вязкой, и только птицы за окном пробовали в ней мелкие дырочки…
Слева, почти у выхода, облокотившись на дверной косяк, стоял Сандро. Левая рука его была в кармане джинсов, зато правая лежала на бедре и отплясывала тарантеллу короткими крепкими пальцами почти без ногтей.
Чуть ближе к столу, в полушаге от Сандро, верхом на стуле сидел Вектор. Чуть отдельно от всех. Почему-то было сразу понятно, что всегда — чуть отдельно. Его очень бледные, будто выцветшие кисти лежали на спинке стула, а пальцы напоминали щупальца медузы — готовые в любую секунду начать плавное движение, чистое, понятное, но неповторимое.
Справа от неё, почти лицом к лицу с Серым, скрючился на колченогой табуретке Май. Маленький, хрупкий, он создавал собой невообразимо неудобную конструкцию: нога на ногу, на ней — правая рука, держащая левую руку, на которой лежит подбородок. Костлявые пальцы, покрытые желтоватыми пятнами, вцеплялись в опору как когти, особенно бросался в глаза ноготь на левом мизинце — почти коричневый и длиннее остальных. Да весь Май был — сплошные углы и ломаные…
Дальше за Маем, как контрапункт, возвышался Бин — два метра силы в любом направлении. Одной ручищей он облокачивался на стол, и ей хорошо были видны толстые пальцы, покрытые мелкими шрамами и почти выцветшей татуировкой, волосатые, как и вся кисть. Они немного шевелились, ощупывая, ощущая поверхность мягкими, почти нежными движениями. Второй рукой Бин устало потирал затылок.
В дверях, так и не перейдя порога, как в раме, выбился Тополь. Сутулый, шуршащий, высушенная идея. Худые мозолистые пальцы разминали погасшую сигарету, расправляли манжет рубашки, ощупывали брелок на ключах и совершали ещё десяток бесполезных привычных дел. После каждого движения Тополь потирал глаза краем ладоней и начинал новый круг…
Письмо десятое
Мы так привыкли спрашивать, что не замечаем ответ. Который час? Кто тебя обидел? Где Триумфальная арка? Мы нанизываем колечки вопросов на вены, не сознавая, что ответы живут внутри вен. Что ответы — это осколки разбившихся о нас вопросов, и они режут нас изнутри, царапают сухожилия, надрывают горло. Чем вообще отличается вопрос от ответа? Только интонацией…
— Иди сюда, воробей. Подойди ближе, — Бин тяжело вздохнул. — Посмотрим, что там у тебя. Давай руки.
Она опустила руки в колодец его ладоней. Она была готова терпеть боль от этих лап, но они оказались нежными и чуткими.
— И что я буду делать с этой ладошкой? Что? Совсем ребёнок же… А это что? Что за порезы? И тут? Он бы ещё котёнка принёс… А так — хорошие пальцы. Мягкие. Но слабенькие же… Шпингалетина… А этому всё мало, всё не те. Иди, хватит. Забирай, Сандро. Теперь ты.
Невысокий, коренастый и смуглый, Сандро шёлково пах дорогим одеколоном. Он присел на высокий пластиковый табурет и улыбнулся:
— Они всегда с меня начинают, видишь?
Она молча разглядывала его джинсы.
— Боишься? Ещё бы. А что ты делаешь, когда боишься?
— Думаю.
— А если некогда думать?
— Быстрее думаю.
— А если к тебе бегут? С ножами?
— Жду и думаю.
— А за угол не бежишь?
— Нет. —
Почему?
— Там ещё страшнее. Не видно ножей.
Сандро расхохотался.
— А если со второй стороны бегут с ножами?..
— Сандро… — сиплый Тополь загасил смех.
Сандро встал и внезапно резко, громко хлопнул в ладоши перед её лицом. Она отшатнулась, но зажмуриться не успела.
— Тогда последнее. Что ты хочешь мне сказать сейчас?
Она посмотрела ему в глаза. Чёрные, красивые, смешливые:
— Классные у тебя джинсы, Сандро.
Сандро вздохнул и повернулся к Вектору:
— Давай.
Вектор отрицательно качнул головой. За всё это время он не изменил позы, только глаза его подсвечивали каждый шаг на этой арене.
— Сначала Май. На атомы.
Она не подошла к Маю. Она оставила между ним и собой стол, как будто это могло помочь. Уши заложило, в голове стучало, и больше всего она боялась не расслышать, что прохрипит Май. Но ближе подойти не могла. Просто не могла.
— Барышня прелестная, чудесная, я бы сказал, давайте побеседуем как культурные люди.
— Я не культурная людь. — А какая? — Упрямая. — Всегда? — Когда получается. — Где стоит синяя чашка на этой кухне?
— Здесь нет синих чашек. — Она в шкафчике. — Там только банки. — Ты сейчас боишься? — Да. — Меня? — Нет. — Что ты тут делаешь? — Отвечаю на вопросы про синюю чашку. — А кого боишься? Кого? Серого? Серого боишься? Глаз его боишься?? — Нет. — Врёшь. — Нет. — Тебе больно? Почему? Почему больно??? На меня смотри! — Хватит, Май. — Вектор вытянулся в вертикаль. — Тополь. Кто последний — ты или я?
Откуда-то с верхней полки Тополь извлёк несколько листов бумаги и карандаш, размашисто кинул на стол: — Сколько успеешь. У тебя пятнадцать минут.
Она быстро пристроилась у края, Тополь тут же сел рядом и не выпускал её из взгляда. Голова гудела, в висках ещё стучало после Мая. Она вцепилась в привычную ребристую плоть «Кох-и-нора» и ушла в родной мир форм, линий и смыслов. Она неслась по знакомому пути, разгрызая очевидное, прорываясь через сложное, кусая парадоксальное. Разрезая странную фигуру на пять частей тремя линиями, она заметила, что Вектор сидит прямо перед ней, а пересчитывая количество возможных событий — что вокруг уже все остальные.
— Стоп.
Интересно, откуда он знает, что прошло пятнадцать минут? У него нет часов. Зато у Вектора есть, конечно. Она отдала листы, ожидая, что Тополь будет их проверять, но он отодвинул их в сторону и опять потёр глаза.
Вектор негромко спросил:
— Пить хочешь?
— Нет, спасибо.
— А что хочешь?
— Курить…
— Это место называется Пост. Здесь курят на улице и на балконе, на втором этаже. Куда пойдём?
— На улицу.
— Как хочешь. Это теперь твоё место тоже.
И вдруг она поняла, что все пятеро разрывают круг, выпускают её. Она встала, думая только о том, чтобы не разреветься.
Вектор взял её за руку:
— Пошли курить, пока Серый не заледенел окончательно. Привыкай. Пост — такой.
И она переступила порог.
Письмо одиннадцатое
Только тот, кто выплакал тысячи путей, выстелил кровью тысячи мгновений, выковал болью тысячи слов, вымыл усталостью тысячи решений, вырастил отчаянием тысячи ночей — только тот может вернуться домой. Потому что дом — это изнанка силы.
Осеннее море выгрызало из песка мелкие камушки, и мелкие брызги долетели до неё, как слюна жадного великана. Острый на вкус ветер заполнял йодом и затхлостью нос, слезил глаза и растерзывал волосы. Она повернулась спиной к воде и засунула руки подмышки.
— Холодно… — Иди глотни, согреешься, — Руфик сально улыбнулся и облизнул горлышко пивной бутылки. — Или иди, компресс на всё тело сделаю…
Она фыркнула, пробираясь между мотоциклами:
— Натаха пусть компресс тебе делает, может, до пупка ей дотянешься…
Костик с Натахой, сидящие на забытом поломанном топчане, заржали. Костик даже подавился пивом — оно потекло через нос, отчего, конечно, стало ещё смешнее.
— Эй, Доллар, включи железку, — она кивнула на старенький кассетник. — Нафига в тишине сидеть?
Тощий длинный Доллар лениво нажал на кнопку. Бутусов вошёл в ветер. Она примостилась возле Доллара, разминая отсыревшую сигарету.
— Промотай на «Синоптиков».
— Дались тебе синоптики эти… — Костик откинулся на топчане и полез Натахе под свитер. — Тупая песня. Понять нифига нельзя.
— А тебе и не надо. Всё равно нечем.
— Ага, ты ж у нас одна умная. Только кому ты такая нада…
Она пнула Костика ногой и скрючилась, подкуривая на ветру:
— «Синоптиков». Про кипящую ртуть. Не спи, Доллар — песком рот закидает.
Ритм бил в переносицу и гипнотизировал. Руфик подсвистывал в пустую бутылку. Фальшиво. Натаха отбивалась от Костика. Ещё фальшивей. Она закрыла глаза…
— Там кого-то несёт в нашу сторону, — Руфик отбросил бутылку и подошёл к остальным. — Слышь, Котя?
— Кого?
— Так а я откуда знаю? Не видно ещё.
— Так а может, не к нам?
Она открыла глаза, повернулась и увидела четыре фигуры, пробирающиеся по влажному песку.
— К нам. Это к нам.
— Не кипятись, Чуня… Идут чуваки — и мимо пройдут…
— Котя, ты совсем идиот? Кого ещё ты тут видишь? Мимо они идут, а на нас смотрят, потому что мы красивые, ага. Только самая красивая у нас Натаха, и та лежит, что не видать. Руф, это к нам, говорю тебе. Доллар, да вставай уже! Ребят, на коней и угнали, ещё успеем…
— Не… не успеем, — Доллар прищурился. — Протупил ты, Руфик.
— Сам ты протупил. Девки, отошли бы вы куда…
— Вы что, драться будете? — Наташа торопливо одёргивала свитер. — Прямо уже?
— Не, они до завтра подождут. Беги уже на травку. — Чуда стала сворачивать волосы в плотный клубок. — Беги, сказали тебе, лифчик не урони.
Фигуры были всё ближе, можно было уже рассмотреть бритые головы.
— А ты?
— А у меня лифчика нет.
Доллар тормознул у самой тропинки:
— А теперь куда? Давай, дотащу…
— Не, дальше я сама.
— А доползёшь? Дай хоть слезть помогу.
Держась одной рукой за рёбра, он разжал её руки на своём поясе и помог ей спустить ноги на землю.
— Ты как?
— Нор… нормально. Только течь не перестаёт… глаз заливает.
Она отёрла лицо задубевшим в крови рукавом, губы пересохли.
— А ты?
— Тоже нормально.
— Иди в скорую.
— Не могу. Мать узнает — убьёт.
— Всё равно узнает. Ты ещё морду свою не видел.
— Отмажусь как-то. Ты точно дойдёшь?
— Вали уже, рыцарь хренов…
Она дождалась, пока мотоцикл перестанет быть виден, и побрела по тропинке к Посту. Никто не должен был видеть Пост. Никто. Никогда.
Шаги по тёмному холлу дались уже совсем трудно. Кровь начиналась где-то около виска и заканчивалась в ухе и глазу. Правая рука тоже была в крови и очень болела. Как и вывихнутая левая щиколотка. Она тихо пробиралась вдоль коридора в сторону душевых.
«Хоть бы сегодня Бин был в ночь. Хоть бы Бин. Или Вектор. Вектор хоть молчит. Но лучше Бин…»
Дверь дежурки с грохотом ударилась о стену.
— ***! — когтистые пальцы Мая вцепились ей в плечи. — Совсем ополоумела???
Они были вдвоём в этом доме, и их голоса выстраивали стремительную полифонию по секвенциям, но держащей басовой линией были руки Мая. Они мыли, шили, мазали, клеили, щупали, искали, цепляли и сопоставляли. А она сидела на коричневой клеёнке в кабинете Бина, в его царстве, стараясь не замолчать, чтобы не чувствовать боль.
— Куда? Ну куда ты лезешь всё время, а? Краниоцефал обыкновенный!
— Так получилось. Я не специально.
— Не специально, нет. Ты же не специально безмозглая, я понимаю. Голову выше подними… Просто такая родилась… глаз целый, слава богу…
— Мы музыку слушали. А они — с ножами. Я же не знала… ай… что у них ножи… — А ты думала, что они с ромашками придут?.. Руку дай. Да не эту… Говорю же — безмозглая… А убежать ты, понятно, не могла…
— Я не успела. Быстро сильно всё. И в голову мне Руфик вообще попал. Нечаянно… Нет, так не больно…
— Жалко, что не убил… Руфик… Хочешь боли — так пришла бы, я бы пристроил… Стерильно хоть было бы… Терпи сейчас… я быстро…
— А что мне было делать?? Ну что?
— А это ты у Сандро спроси… или у Вектора. Если захочешь, конечно. Всё, спать иди. И поешь сначала.
— Не хочу я.
— Не хоти. Ешь не хотя. Спи тоже. Серому сама всё скажешь. Или не скажешь — решать тебе.
Она допрыгала на одной ноге по лестнице, дохромала до комнаты и уснула, так и не сняв свитер с отрезанным кровавым рукавом. Она была дома.
Письмо двенадцатое
Тишина в белом зале была плотная, мягкая и немного навязчивая, как бабушка с корвалолом. Белые стены, белые стулья вдоль них, белые неудобные диванчики, нелепый белый стол в центре — и вот ещё восемь белых плоских подушек на полу, одна из которых всё время уползала из-под неё.
Смотреть можно было только на ещё семерых — таких же, как она, приговорённых Вектором лично к сорока пяти минутам медитативных упражнений. Сосредоточенное, но не слишком синхронное дыхание неожиданно было сбито тихим Маринкиным голосом:
— А чем сегодня кормят, кто знает?
Глаза Маринкины были всё ещё закрыты, но нос уже сморщился, и ресницы дрогнули.
— Едой, — Колька по кличке Коготь откинулся назад и потянулся длинными худющими руками. — А ты, Марусь, обычно другое что-то ешь?
Рядом с Маринкой фыркнула в нос смуглая Ийка, открыла глаза и расплелась из лотоса.
— А кроме еды — чем кормят?
— Вот заладила… ещё едой!
Она видела, как смех протекает по каждому лицу и возвращается к Кольке. Закрытых глаз в зале больше не было. Оля вздохнула:
— Вредный ты, Коготь. Не полезный. Тут у пирамиды основание летит, а тебе лишь бы в терминах увязнуть…
— Ну так термины — наше всё! — Алекс поднялся на ноги одним движением, согнулся почти пополам и, тыкая пальцем в Олю, хрипло прокаркал: — Терминология, барышня, база научного мышления!
Под общий хохот Оля запустила в него подушкой, но попала в Олега.
— А я при чём?
— При ком, а не при чём. При Тополе, ясное дело. А хочешь быть при ней, — Алекс пощекотал Олину макушку. — Но не можешь. Потому что ты кто? Ты — лопух контроля!
Олег попытался поймать Алекса за ногу, свалился на Маринку, сверху был прибит-таки подушкой…
— Чуда, ты чего там сидишь? Выход в стене прожигаешь?
Она встала, обошла лежавшего на горе подушек Кольку и села на стол.
— Если бы я прожигала выход… — она говорила очень тихо, собирая голос в один густой плотный узел. — Если бы я могла прожечь выход…
Она замолчала на вдохе, потом очень аккуратно выпустила воздух через зубы. Семь пар глаз среагировали одновременно. Она попала в фокус, как на Берлинской стене. Первой решилась Лена — через два моргания. Подошла мягкими ступнями к ней, осторожно коснулась плеча:
— Чуда? Ты тут?
Она не ответила.
— Алекс, стучи в дверь…
Алекс заглянул ей в лицо:
— Если бы ты прожгла выход… ты — что? Ты бы — что???
— За пельменями пошла бы, вот что! — выдохнула она, подныривая под Алекса, чтобы не досталось.
Они сидели, обнявшись все вместе, на брошенных подушках — Чуда головой на коленях Алекса, Ийка между Маринкой и Олегом, Коготь, вплетающий шнурок от кроссовки в Ленкины волосы, Оля…
И пели: — «…в комнате с белым потолком…»
Дверь открылась. Вектор обвёл глазами зал и повесил в воздухе, уже уходя: — За пельменями не советую. На Посту — Серый. Письмо тринадцатое
Всё разваливалось уже несколько дней. Вызревало, как абсцесс, только где-то в голове, в сознании. Школа — с этой чёртовой общественной жизнью, дом — с этими чёртовыми скандалами, даже тренировка — с этой чёртовой растянутой связкой, а в довершение — Алекс, с которым она сцепилась у Сандро на чёртовом занятии… Сцепилась так, что Сандро вызвал Серого. Худший расклад из возможных. И это Сандро, который обычно всё сам…
А Серый пришёл, конечно. А как же. Молча взял за руку и увёл. В комнату. И дверь закрыл. Без объяснений. Только посмотрел внутрь головы — и всё. Ещё солнце это… аж глаза слезятся от боли.
Она залезла на подоконник. Какая-то таракашка лезла по стеклу, добиралась до засохшего мазка краски, падала обратно и начинала всё заново. Ей казалось, что это само время ползёт, падает и опять ползёт.
Она не знала, сколько прошло времени. Не помнила, сколько насчитала этих тараканопетель, когда захотела курить. Она слезла с окна, подёргала ручку двери — больше по привычке проверять, чем с надеждой. Дверь была заперта.
Она вернулась к окну. Приложила ладони к нагретому солнцем стеклу. Где-то в коридоре грохнуло сквозняком дверью. Стекло под руками дрогнуло и звякнуло шпингалетом. Она отколупала остатки краски с защёлки, открыла окно и перегнулась наружу. Высоко, но вылезти можно. Какие-то доски, бетонные блоки. Вечный мусор, нарастающий на коже любых дворов. Она засунула пачку сигарет за пояс, чтобы не уронить, и вылезла. Сползая с бетонного постамента, порвала джинсы. Но почему-то ей было всё равно. Она медленно пошла в сторону проулков.
Пахло сохлой полынью. Она курила уже третью сигарету, когда услышала кричащие детские голоса. В узенький проход между Постом и соседней улочкой свернула стайка мальчишек. Пятеро. Лет шесть — восемь. Старший — крупненький, умный, но агрессивный. Ведущий. Она отметила автоматически, сама не зная зачем. Они кричали, смеялись, толкая что-то перед собой ногами — крышку от банки? Или что-то ещё. Но уши оцарапал лишний призвук, писк, которому не было места в этом футболе. Крышки не пищат. Она стала всматриваться в траву у их ног. Видно было плохо. Далеко, да и мелькание сандалий мешало. Что заставило её бросить сигарету и пойти в сторону писка — она и сама себе не смогла бы объяснить.
То, что она разглядела под мясорубкой ног, могло бы называться котёнком, если бы не было таким клочковатым, грязным и полусдохшим. Он почти не шевелился сам, только подлетал от каждого пинка сандаликом и проскальзывал вперёд по камням. Если бы не этот писк, он вполне мог сойти за большого мёртвого паука.
Она подходила ближе, стараясь выговорить какие-то слова, срочные, нужные, кровоостанавливающие, но они застревали между зубами и вбивались обратно в гортань. И тогда она с силой открыла рот, из которого вырвалось бессмысленное визгливое «аааа», и побежала. Изумлённые пацаны замерли, оценивая патлатое орущее нечто, несущееся на них. И как будто отвечая на глубинный рефлекс, заорали в ответ. Старший, тот самый крепыш, не переставая кричать, отхватил из травы камень и бросил в неё.
Если бы она могла думать, она бы попыталась найти и забрать из-под ног существо. Но думать она не могла. Камень не долетел. Она схватила старшего за плечи, почти за горло, и начала трясти, трясти, словно это могло что-то изменить. Малый был ей по грудь. Он не устоял под её руками, упал, она вместе с ним. Остальные, продолжая орать, стали бить её — ногами, руками, камнями. Защищая вожака, защищая себя. В воплях перемешались мат, «мама», «дура», «убью» и чей-то плач, вероятно, младшего из мальчиков. Она ничего не видела, не понимала, только чувствовала, что руки и ступни расцарапаны чертополохом, а между колючками — детские плечи и шея.
Потом в эту дыру ужаса вклинился шероховатый топот бегущих ног. Чьи-то руки собрали её с земли, свернули. Она выдиралась, била кулаками чьё-то большое тело, потом другие руки прижались к ушам и вискам — и стало очень тихо. Совсем тихо. Она чувствовала, что её несут. Она не слышала сама себя, но знала, что всё ещё кричит, потому что челюсти свело судорогой.
Она не помнила, когда перестала кричать. Руки Серого продолжали охватывать её голову и затылок. Запах йода привёл мысль к Бину, и она поняла, что всё ещё прижата к нему. Сил не было даже дышать. Ей казалось, что Бин сжимает и отпускает её рёбра, чтобы заставить воздух проходить внутрь.
— Дышит, — Бин повернулся к Серому. — Куда её? Наверх? Или ко мне отнесём, присмотрю ещё?
Серый махнул кистью в угол кабинета:
— Туда. На пол.
— Сейчас? Ты рехнулся??
Серый поднял тяжёлый взгляд:
— Туда. На пол. Спиной к стене. Колени подогни.
— Ты понимаешь, что делаешь?? А если…
— Бин… — Серый говорил очень тихо. — Серёжа, не надо. Просто сделай. На пол. В угол. И выходи.
— Я останусь.
— Нет. Не останешься. Делай, Бин. Сейчас.
Бин ещё не закрыл дверь, когда услышал тихое и жёсткое: — Говори. Всё равно что. Просто говори…
Он перекрестился и закрыл дверь.
Она проснулась следующим утром. Вышла на кухню за кофе и споткнулась у порога о блюдце, в котором лежали крохотные коричневые кусочки в мутной жиже. Несколько секунд она встраивала новый предмет в логику Поста, но голова была пустой. Она
перешагнула препятствие и поставила чайник. Когда засыпала кофе в чашку, на кухню вошёл Алекс. На руках у него шевелилось что-то, похожее на шерстяного паука…
— Мы назвали его Факт. Фактик. Тощий он, но пушистый. Очень наглый кот. Смотри…
И она посмотрела.
Письмо пятнадцатое
— Последний раз спрашиваю: кто идёт спереть вату у Бина? — грязные чашки глухо бренчали в Маринкиных руках. — Алекс? Пойдёшь?
— Не, не пойду. Хватит с меня. Вектор ещё про халат не забыл. До сих пор… в душу смотрит выразительно…
— Так халат же Коготь стащил! — Оля подошла к Марине и подхватила мокрые чашки в пожелтевшее вафельное полотенце. — Ты-то при чём?
— Тащил Коготь, наводила Чуда, а я виноват! Потому и не пойду.
— Но круто было, скажи?
— Бин такой берёт халат, а он — крохотный и женский! И стоит такой… и смотрит…
— Да что вы ржёте так? Услышат же!
— Тебя, Искра, вообще там не было!
— Прекрати, Маруся! Чашки побьём… — Ийка ухватилась за рукав Олега, согнувшись от смеха.
— Марин, а зачем тебе вата вообще?
— Искра, не топи меня в наивном взгляде, всё равно никто не поверит. — Маринка дёрнула серёжку. — Хочу красоту тут навести. К Новому году. Игрушек накрутить. Из ваты, бумаги, салфеток там… Чтобы зашёл — и в счастье. Сразу. А, Тимош? Прикинь — сразу в счастье.
Тим усмехнулся, потёр макушку:
— Запросы у тебя… Ты о другом бы подумала.
— О чём?
— Как выходить будешь. — Чуда слезла с подоконника. — Вот войдёшь ты сразу в счастье, а выйдешь куда? М?
— Ну всё. Чуда пришла — Серого принесла! — Алекс притянул её ближе. — Чур нас, чур! Ещё накаркаешь…
— Может, просто из дому по шарику принесём? — Тим достроил стулья и табуретки в системологический ряд. — И проще, и красивее будет.
Чуда обернулась почти у порога: — Простые решения не всегда самые красивые, Тимош. Тополя спроси. Ладно, пошли, пока и правда Вектор не явился. Я пока подумаю…
Мел споткнулся о точку на доске и тихо стукнулся о деревянную коробку. Тополь отряхнул руки: — О чём думаешь?
Чуда смотрела на мягко оседающее меловое марево:
— О невозможности преодолеть тяготение.
— М-да? — Тополь пробежал пальцами по столу и неожиданно щёлкнул ими. — Может, импульса не хватает. В любом случае, о чём бы ты ни думала, это не должно мешать решению.
— Помогать тоже не должно?
— Нет, не должно. Должно сопровождать. И чем больше сопровождения, тем меньше барьеров. Работай.
— Но разве не барьеры выстраивают путь?
— Путь выстраиваешь ты. Сколько способов попасть из А в Б? Вот именно. Работай.
Она взяла ручку…
Дождь наконец собрался из набрякшего мира и начал своё бесшовное шитьё. Она вышла от Тополя. Серого нигде не было. Не ощущался. Где-то на втором этаже Ян Гиллан уверенно брал верхушки.
— Куртку надевай, дождь. — Она протиснулась мимо Бина и его подзатыльника. — Мне потом возиться!
В холле пахло влажными вещами и скисшим молоком — под рождественником самозабылся чей-то стакан.
— Верхняя одежда — шаг к социализации, барышня. Рекомендую, — прокаркал в ухо Май.
Она дёрнула плечами и вышла за порог. Прошла налево по мокрому гравию и села на одну из ржавых бочек неизвестного генеза. Холодные черви дождевых капель ползли по лицу, волосам и пальцам. Сигарета сразу намокла и не прикуривалась. Ртутное декабрьское месиво дня размазывалось в глазах.
Сзади неслышно подошёл Вектор и набросил ей на плечи куртку. Чёрная косуха пахла Алексом. Она загасила окурок в лужице, вернулась в холл. Хотела снять куртку, но передумала. Медленно подошла к кабинету Бина.
— Бин? Не занят? Можно?
— Можно. Вот как ты умудряешься промокнуть под курткой, а? Изнанкой наружу живёшь.
— Бин… дай мне ваты, пожалуйста. Мы хотим… на Новый год сделать. Игрушки, что ли. Ерунду всякую. Но не из дома, не…
— Ну так возьми, что надо. Мало, что ли? И зелёнку, и марганцовку — раскрасить же. Чего мнёшься? Бери, вон лежит.
— Бин…
— Не плачь. Даже не думай. Иди только переоденься. — Биновская лапа прижала её к себе. — Дурная ты ещё, хоть и умная. Маленькая.
Письмо последнее
Всё, что мы можем сделать — это вырастить себя. Вырастить свои мысли, свои решения, свои тени. И вопрос только — дорастим ли мы себя до того размера, чтобы соприкоснуться с тем, кто растёт рядом. Сможем ли мы прорасти через невозможное, чтобы дотронуться до другой мысли, до соседней тени? И если хоть одна ракушка будет шуметь двоим, то значит — всё было нужно и правильно.
Рождество было уже рядом: в запахе глинтвейна на центральной улице, в бесконечных толпах, хрусте упаковочной бумаги, истерических завываниях дедов морозов и даже во влажной липкости скамеек. Снега не было. Она свернула на тихую улицу, перехватывая на ходу сумку, достала сигарету…
Он стоял у края моста. Тощий, курчавый, маленький воронёнок. Она остановилась. Он смотрел вниз — спокойно и задумчиво. Слишком спокойно. Чересчур задумчиво. Она подумала, что муж опять будет недоволен, если она задержится.
Секунды шли. «Уйди, а? Ну домой иди, дурёнок…»
Он выдохнул сипло, через сжатые губы: — А, к чёрту всё…
Она закурила, тихо подошла к нему сзади, чуть наклонилась и спросила: — Планируешь воскреснуть дня через три?..
Постскриптум
Тени ложились длинно и хрустко на подмёрзшую брусчатку под кошачьими лапами. Витрины были полны странных вещей, почти невидимых в вечерней снеговой пыли, ограды испуганно жались к домам, и только фонари жёлтыми глазами наблюдали за миром. Дорога вела её в тёмную подворотню, мимо старого ненужного колодца, в глубину двора, налево по козырьку над подвалом, потом на торчащий кирпич, оттуда в
приоткрытую форточку и уже оттуда — на письменный стол, между стопками нот и пепельницей. Всё-таки первый этаж — лучший кошачий выбор.
Баночку они делили на двоих. Она и большой кожаный с неуклюжими лапами. Кожаного она помнила всю свою кошачью жизнь, ещё с тех пор, как упала с карниза на что-то большое и твёрдое, а ведь она была уже давно не котёнок. Она тогда очень испугалась и, кажется, даже громко запищала, хоть это и совершенно несовместимо с её характером. Кожаный подхватил её в твёрдые лапы с длинными пальцами и стал дуть прямо в нос — наверное, хотел выдуть из неё весь ужас…
— И где тебя черти носили, а? В такую погоду. Из-за тебя окно нельзя было закрыть! — Чуда подхватила пахнущую морозом серую жизнь. — Наглая ты животина…
Кошка примяла лапами свитер на чудином плече и замурчала.
— Пошли, еды дам, шлёндра… Кофе будешь? Я тут твою кошатину кормлю. Она как месяц не евшая…
Чуда подхватила длинную ручку джезвы через рукав. Гневная пена плевала через край на старую эмаль плиты.
— Тебе льда добавить, гений ты мой канифольный? — Не надо мне льда, я ещё не отмёрз толком. Я ж не кошка, у меня на руках нет шубы. — Господи, а перчатки куда дел?? Ну сколько можно, а? Я уже устала их находить и покупать. Буду на резиночку пришивать, как в детском садике… Глупый ты, Лёвка, хоть и любимый.
Чуда присела на ручку дивана, обняла Лёвкину курчавую голову и прижала к себе.
— Мне пора. — Может, останешься? — Не могу, Лёв. Правда, не могу. Я завтра останусь. — Ну, хоть кофе со мной допей. Я только пришёл, а ты уже уходишь. — Ты долго ходил… а теперь мне домой пора. — Домой… А чем тебе тут не дом?? Что не подходит? — Лёвка обхватил её руками. — Что не так? Каждый раз одно и то же… каждый. — Точно. Не начинай, Лёв. Это не мой дом. Это дом, где я тебя люблю, но не мой. — Почему? — Потому что я тебе — кто? Кто? Не жена. Жена твоя деревянная, вон, в футляре. Не любовница. Любовница у тебя четырёхлапая. А я — кофейный автомат любви. Надёжный, но в соседнем помещении…
Лёва стоял в дверях, смотрел, как она надевала куртку в крохотном коридоре, долго дёргала заедающую змейку на левом ботинке, проверяла в большой сумке ключи, телефон, кошелёк.
— Что у тебя за сумки вечно сумасшедшие какие-то? То красная, то в клеточку, эта вот со слоном этим безумным… — А это, Лёвкин, чтобы меня быстро нашли, если что. Я же у нас курица подслеповатая: упаду в канаву, неровен час, никто и не заметит. Найдут потом через две недели. По запаху. А так — слон сверху, я — снизу. Всё, закрывай. Завтра приеду.
Лёвка слышал гулкие шаги через двор, потом в подворотне, потом стало тихо, только где-то слышались ещё голоса пьяной компании. Где-то в позвоночнике поскребла мысль, что эта пьянь может что-то ей… Кошка потёрлась об его ногу, и он вернулся в
комнату. Чуда шла по подмёрзшей брусчатке и искала кошачьи следы. Но их уже не было.