Обращение в четырёх письмах

***

Представь себе, я сегодня украл крест с кладбища. Не буду оправдываться, мол, он ничей, валялся у местной мусорки. Хоть там и много таких, несожжённых, но в них необходимости не было, ты же меня знаешь. Я вытащил прямо из могилы! Давно хотел это сделать, ещё пару недель назад. Честно говоря, я сбился с линии времени (если оно линия), может год прошел, а может пара дней, я, конечно, утрирую, но когда лежишь сутки напролет, сложно на что-то ориентироваться. Тебе ли меня не понять. Луна слишком сильно шифруется, эти положения только разгадывать устанешь, люди за окном вообще непредсказуемы, а петухов у нас в городе нет, не считая школоты с девственными усиками, но они не кукарекают, что значительно усугубляет мое положение. Вроде как думаю, вторник, утро, а в шарагу не попасть. Ломлюсь, ломлюсь — не открывают. Как будто специально от меня закрылись, на зло. Ну и бросил её к чертям собачьим. Или ещё, забавная ситуация: я встал, был уверен, что уже ночь, вышел на улицу, а там, оказывается, ещё солнце вовсю шарманит, просто я шторы забыл открыть. Содрать бы их, чтоб не путали!

Так, я заболтался. Вообще, самое главное здесь всё-таки крест. Ты же понимаешь, что это значит? Я тебя опередил по всем подвигам! С гаражей в пятом классе прыгал я, в восьмом пиво в магазине стрелял тоже я, и вот сейчас, верхушка, вишенка! Готов поспорить, у тебя бы на такое духа не хватило. А у меня и в голове не мелькнуло, что заметить могут. Единственное, что тяжеловато было. Эта-то железная махина, килограмм под сорок! Пока я его из земли вытаскивал, все руки пообдирал, думал, ещё и спину сломаю, надёжно его всё-таки вкрутили. Сначала по земле волок, но он всё об ограды бился, уши скрутились, какой-то завиток откололся, птицы шум подняли, я и додумался дальше на спине тащить, как Иисус на Голгофу. Нет, ты не подумай, я не то чтобы уверовал, пасха для куличей, рождество для индейки, но без сравнения разве поймёшь, тебе всё подробно надо, досконально. Положил я его значит верхней перекладиной на плечи, одной рукой там держу, другой — снизу, через спину, жуть как давит, зато нести легче. Как я с ним семь километров прошёл даже не спрашивай, ног не чувствую, горб не разгибается, шея затекла. У меня эта железка под конец на дорогу свалилась, прямо перед машиной, она как засигналит, на всей скорости по обочине рванет, чуть в кювет не влетела. А я вот влетел, испугался, значит. Ну ничего, главное, что цель выполнена. И, знаешь, даже как-то дышится с ним в комнате легче. Мать решила, что я рехнулся, да и ладно. Сказал, что купил, молиться буду. Пусть лучше думает, что я подался в религию, чем узнает правду. Она уже почти привыкла к моему образу жизни, хотя и не смирилась. Видел бы ты её лицо, когда я проталкивал эту штуку в дверной проем! Зарыдал бы наверное. И она рыдала, хотя своё лицо не видела.

Крест у меня теперь стоит в почетном углу комнаты, в горшке с пальмой. Ей тесновато, но пускай потерпит — это оплата за шестнадцать лет спокойной жизни. А вообще, она должна меня благодарить, не каждому домашнему растению перепадает возможность приблизиться к святыне настолько близко. Хотя можно было бы её и выкинуть, проку-то никакого.
P.s. Ты заходи, а то я тут сам куда-нибудь выкинусь, если пропустишь все, что я делаю. И не обижайся там ненароком, если что-то не то скажу, ты знаешь, я не со зла.

***

Ты наверное не поверишь, я ходил на крышу. Ну, на ту, где этажей двенадцать. Да ты знаешь, мы там иногда сидим и спички вниз кидаем. Вот я и полез, мало ли, тебя встречу. Не можешь же ты в конце концов дома сидеть целыми днями, как монашка в келье. Я про себя думал, что могу, оказалось — нет, значит ты — тем более. Ну короче залез, не то чтобы героический поступок, но я собой горжусь. А прикинь, ноги трясутся, бошка кружится, думаю, ну всё, сейчас чугунным утюгом полечу с этого прекрасного здания. Как-то до края дополз, лежу пластом, смотрю вниз, а там всё такое, знаешь, грязное, как будто не проспект, а сточная канава, и бегают там всякие сороконожки, муравьи и прочая бурда, только гудят как не в себя и разносят тлю во все стороны. Меня даже затошнило. Когда мы ходим вместе, всё выглядит как-то поприятнее… Чёрт, ну прости меня за тот раз! Я не хотел давать тебе пощёчину, я вообще не хотел тебя бить, ну психанул, ну прости, на коленях стою! Я и там стоял, перед тобой, разве только не на горохе. Но и ты хорош, если видел, что я не в себе, нафиг так шутить? А теперь будем болтаться между «пожалуйста» и «иди ты». Вообще-то я до усрачки боюсь высоты, если не понятно было с какого-то там другого раза. Живи теперь с этой информацией как хочешь, может хоть совесть проснется. 

Меня к этой крыше как атмосферой придавило, ни сесть, ни встать, ни вздохнуть нормально, как в горах, чем выше залезаешь тем сильнее чувствуешь, что сдохнешь вот-вот сейчас. Провода ещё эти, как будто ржут надо мной, качаются туда-сюда, туда-сюда. Я бы и сам на них покачался. Ну знаешь, вот кроссовки, которые за шнурки закидывают, они там висят, никто их не снимает, и сами не падают. Висеть и знать, что упадешь, если отпустишь руки — лучше, чем не висеть и не знать вообще ничего. Был бы смысл не отпускать. Я был тогда уверен, что меня, даже лежащего, ветром может сдуть, что мне руку оторвёт, как ветку с дерева, или ещё чего похуже. 

Не помню, как вернулся, но затемно. И спички я так и не нашёл, потом понял, что крышу перепутал. Я был даже не близко. Ясно, почему ты не пришёл. Да и хрен с ним, у тебя нет причин на меня злиться, вот хоть убей, ты тогда заслужил! А сейчас я выбрал «иди ты», и ты пойдешь. Ко всем чертям!

P.s. Пришёл домой, и так едва в сознании, а тут ещё батя наехал, решил перестрелять всех зайцев, только не дробовиком, а басом. Мол, разгильдяйничаю, нервы матери треплю и шляюсь где попало. Нет бы порадоваться, что сын гуляет. Ну а что мне ещё делать? Разве что морзянку учить мог бы, на турнике там подтягиваться, и всякое такое, но мне оно не сдалось, если по чесноку.

***

Ну прости, ну дурак я, да, опять тебя обидел!
У меня пальма сдохла. И я чуть не сдох.

Ладно, пальма может тоже не сдохла, но листья с неё попадали. Осень что-ли, не знаю, что ей не нравится. Решил — грех добру пропадать. Все собрал, на пол в рядочек выложил, (получилось двадцать восемь штук, потом переложил в два рядочка, получилось дважды по семнадцать, черт их знает) да книгами придавил, чтобы засохли. Прикинь, у меня, оказывается, есть французский словарь, энциклопедия по механике и собрание какой-то Ахматовой. Может бабка моя, потом разберусь. 

Так вот, а я то как не сдох! Темно было, ночь значит. Шел я по улице, шевелил там остатком мозга, да и стащил со стройки лестницу. Схватил, оглянулся и побежал! Она-то полегче креста будет, хоть и громоздкая, но по асфальту не волочилась, крепко держал, почти над головой. И нет, я не клептоман, всё для благого дела, нужно было просто к тебе через окно залезть. Бежал долго, окольными путями, но без приключений, даже не навернулся ни разу. Набрал камней в карманы по дороге, лестницу прислонил да и полез. Она не стремянка была, так, две палки с перекладинами, качается жуть как, еле удержался, одновременно и подоконник держу и стекло разбиваю, вот умора, зато с первого раза — и вдребезги! Видел бы ты, как мне осколками все раскромсало, и не почувствовал ведь ничего даже, вообще не больно! Мне, наверное, в последний раз реально больно было, когда мелкий с санок на лед упал. 

Сунул значит руку в створку, где разбил, сам бы в нее не влез, узкая. Ещё и страшно, тишина такая, даже птицы не орут, с ними спокойнее было бы. Сначала наткнулся на что-то, шатнулся, потом ручку пытался нащупать, выгнулся буквой зю, только понял, как открывать и вдруг крики с улицы: «Стой гад, а ну-ка слез с чужого окна! Полиция! Людей грабят!» Что-то в меня запульнули, по позвоночнику не хило так пришлось, хрустнуло что-то,
понял, что падаю, схватил что попало с подоконника на рефлексе и вниз пополз, на сколько дыхалки хватило. А очнулся уже засветло на газоне с гадко пахнущим клевером. Видимо кто-то, кто в меня кидался, зассал, что я помер, сбежал и лестницу забрал. Подонок. Всё бы ничего, да мне мутно стало, может от света, может не ел давно, только приподнялся, кто-то ходит, перед лицом машет, по щекам бьет, помню только, что в руке ещё что-то держал.
А второй раз уже в комнате проснулся, не знаю почему не в больнице, весь в гребаном белом бинте, и какой-то фигне типа корсета. Бошка как горшок, в котором крест стоит, походу потрескалась и не хочет функцирнировать, а мать мне допрос устроила. Пересказывать не буду, она меня ещё больше съехавшим считает, всё плачет, обнимает, говорит: «ах зачем-зачем, что же теперь будет», и на сто из ста уверена, как все соседи, и бабки во дворе, что я со своего окна прыгнул — убиться хотел. Ага, конечно, второй этаж. У тебя третий, сразу надо мной. Если б мне жить надоело, так я б ещё с той крыши прыгнул.

А ты чё? Спал и не слышал? Или это я не слышал, пока в отключке валялся? Мог бы хотя бы поздороваться, пока я висел, а тебе, оказывается, на меня плевать.

Теперь, говорят, психиатр придёт. Если не отверчусь — наверняка упекут, привет мягкие стены. А батя решетку грозит на окно поставить, если не прекращу. И ты прекрати. Я уже почти ненавижу тебя.

P.S. Оказывается, я нечаянно спер твою игрушку, не обессудь. Да, того кролика. Он милый. И ты сам виноват, не надо ставить вещи на подоконник.

***

Вообрази, я навернулся с кровати. Вот анекдот, в детстве не роняли, а тут столько падений! Но пока ни одного взлёта. Вставать не хотелось, как-то забыл, что ноги есть, полезно бывает падать. Полежал чуток, на небо посмотрел.
Ты замечал, что через потолок видно небо? У меня раньше другая теория была, что всё вокруг зеркала, и себя увидеть можно. А тут вдруг разглядел, недавно совсем: солнце просвечивает, глаза слепит, птиц видно, самолёты. Ну, не самолёты, а следы эти, как их. И такое все знаешь, синее, большое, на улице так не посмотришь… А может всё-таки зеркало, и это я такой синий и большой, что даже облака разлетелись. Мог ли я стать небом? Подумал, что мог.

А потом увидел тебя. Прямо через потолок! Тобой я стать точно не мог, поэтому теория про зеркало отпала сама собой. Ты лежишь на полу, на спине, читаешь что-то, и, разумеется, меня не замечаешь. Наверное учебник по какой-нибудь геологии. Ты же умный. 

Потом я смотрел, как ты делаешь уборку, достаёшь футболки из шкафа и складываешь их обратно в свои ублюдочно ровные стопочки. Ты был в этих дедовских шортах в клеточку, с голым торсом и босиком. Как будто наступал прямо на меня… И правильно! Так мне и надо! Я потерплю, если это — цена твоего прощения. 

А потом ты пропал. Вышел из комнаты, наверное. Тебя не было вечность. А я не мог выйти, меня заперли. И я снова превратился в небо. В окно видно, что моя синева уже как-то не подходит к погоде, и если я действительно небо, то сейчас уже почернел, как обгоревший труп. Хотя бы снега нет, не придется покрываться белой сыпью. Вверх я больше не смотрел, а встать не получалось. Спина не гнется, может сломал. Хотя вряд-ли. Думал спросить родню, чё я себе отбил при «попытке суицида», но передумал с ними говорить. Наверное, я отбил мозги и сошел с ума. Такой я тебе нахрен не сдался, да?
Да и насрать, что не сдался, что не отвечаешь. Можешь меня не прощать. У тебя явно есть дела поважнее, чем возиться с психом.

P.s. Кролика твоего я кстати вспорол. Как листья подсохнут, ими набью, а не этой бездушной ватой. Бездушной, как ты. У меня внутри хоть что-то хорошее есть, вот и у него будет. 
Не пиши мне, считай, что я умер. 

***

Ты помнишь, что было тогда, на крыше? У меня была истерика, или паничка, или похмелье, не знаю. Помню, что я пинался и орал: на тебя, на крышу, на спички, на то, что если я спрыгну, ты и слезинки не проронишь. А ты держал меня. Сказал, что сам скинешь вниз, если я не успокоюсь. Ты всегда был таким. Что бы ни случилось — никаких эмоций. Это твоя сила. Ты наверное улыбался раза два за всю жизнь: когда Зенит победил, и когда я в началке штаны об забор порвал. А я вырвался и дал тебе пощечину. И ты упал. Наверное, было больно. Я не хотел. 

P.s. Твой крест увезли обратно на кладбище. Меня тоже увезли. Не знаю куда. Надеюсь не вернуться. Теперь я выбрал «пожалуйста», но без толку. Пошёл я к черту. Ты победил.