Песни степей

Вот уже двое суток похищенный караван продвигался в глубину бескрайних степей в сопровождении дюжины всадников. Торговцы и скот были измучены дальней дорогой и страхом перед захватчиками, которые с той роковой ночи стали подозрительно молчаливы и напряжённы. В пути их одолевали насекомые и дневной зной, а холодными ночами будоражили кровь лай и завывание степных шакалов, круживших неподалеку, но не решавшихся напасть. Видар не мог сомкнуть глаз и упрямо вел караван за собой, ожидая с часу на час появление представителей одного из кочевых кланов, ведь они давно нарушили их границы. И лишь ближе к рассвету, когда небо стало менять свои краски, а на горизонте вспыхивали первые лучи солнца, послышался нарастающий бой копыт. Разбойники сразу перегруппировались, заняв оборонительное построение, а Видар и ещё двое его верных друзей отделились от каравана и пустили своих лошадей в галоп.

Встреча оказалась довольно гостеприимной: отряд кочевников из двадцати пяти человек ловко набросил стрелы на свои костяные луки и готов был выпустить их в любой момент. Лошади их нетерпеливо мялись, сбивая копытами пыль и фыркали, раздувая широкие ноздри. Видар не посмел прикоснуться к своему оружию, а лишь натягивал удила своей возбужденной кобылы, храпящей и пляшущей на месте. Его спутники тоже следовали примеру и держались на небольшом расстоянии, не опуская ладони на рукоятки своих клинков.

— Мы пришли с миром и просим встречи с вашим вождем! — обратился к кочевникам Видар, стараясь соблюдать дипломатический этикет и подбирать правильные слова.
Но в ответ кочевники разразились дерзким смехом. Порывистый ветер трепал диковинный мех на их куртках, и блестели наконечники их голодных стрел на утреннем солнце.

— Вам повезло, великая Амага увидит ваши головы! Племя Рану совсем недалеко, — певучим голосом отозвался один из кочевников.
Его лицо было золотисто-медного цвета, с глубокими синими глазами, большим ртом и жидкой козлиной бородкой; в ушах поблескивали кольца, а на голове надет куполообразный убор из кожи, стянутый конским волосом. Кочевники снова хором засмеялись, но ни один из них не был беспечен: костяшки пальцев побелели от напряжения, а стрелы по-прежнему были готовы со свистом впиться в грудь.

Видар не понимал, серьезно говорит кочевник или нет — по их лицам было сложно определить их настроение, — и он снова предпринял попытку.

— Мы с дарами к вож… — он поправился, — к великой Амаге! Много драгоценных камней и украшений! Меха, шелк, ткани, кожа и зерно… скот и рабы, — Видар скорбно подумал о том, как бы их самих не сделали рабами.
Так опрометчиво они решились вторгнуться на земли кочевников, не зная их законов и порядков, полагаясь лишь на волю богов, но лучшего варианта все равно у них не было.

Причмокивая губами, заговорил другой кочевник, коренастый, с круглым лицом и крупным шрамом от лба до щеки. Карие глаза с одутловатыми мешками и большой картофельный нос. Он первым опустил лук и сдвинул густые брови от слепящих лучей солнца.

— Сдайте своё оружие, мы заберем его и ваших никчемных городских лошадей.
Тут он взмахом руки приказал всем опустить луки и быстрыми жестами раздал инструкции. Кочевники мгновенно подчинились и, хлестнув своих лошадей, разделились на пять групп: первые две умчались в степь, одна осталась на месте, другая группа помчалась в сторону каравана, и ещё пять человек приблизились к Видару и его спутникам. Они выхватили арапники, словно готовились силой скинуть с седел, но Видар соскочил с седла и отошел от кобылы, будто бы от чумной; так же поступили и его спутники.

К поселению, разбитому под курганом, они пришли пешком в сопровождении пяти кочевников. Многочисленные шатры были разбиты вокруг одного, самого большого, собранного из светлой кожи, на которой были выведены замысловатые орнаменты по бокам. Всюду сновали ребятишки и с любопытством поглядывали на захваченных чужеземцев со связанными кистями; в воздухе пахло готовящимся поутру мясом и дымом. Почти у каждого шатра стояли разномастные лошади на привязи.

Наконец, когда они подошли к главному шатру, их остановили и преградили путь вооруженные кочевники, разительно отличающиеся от тех, кто был в конвое. Они были статного телосложения и светлокожими; их одежда была искусно сшита и носила совершенно другой покрой — свободная, в сине-зеленых тонах; на поясе висели две сабли, на ногах — высокие кожаные сапоги, подбитые черным короткошерстным мехом.

— Пусть день Ваш будет светел, да не прольется кровь брата твоего! — приветствовал один из стражи шатра и угрожающе положил ладони на рукоятки своих сабель.

Круглолицый кочевник, что вел Видара и его спутников, сразу спешился с лошади, остановился и низко поклонился, заговорив масляным, раболепным голосом. От прежнего гонора не осталось и следа.

— Да благословен будет твой лик! — не поднимая головы и не разгибая спину, кочевник продолжал, — Чужеземцы с каменной земли хотят преподнести богатые дары великой Амаге и держать слово… Будет ли всесильной угодно?

Охранник недоверчиво прищурился, пытливо осмотрев всех приведенных чужеземцев, а второй шустро юркнул в шатер и в ту же минуту выскользнул обратно, что-то торопливо зашептав ему на ухо.

— Войдут только чужеземцы, а вы ждите. Если всесильная разгневается, вам переломают хребты и бросят на съедение шакалам.
Мужчина махнул рукой, и из соседнего шатра высыпало ещё четверо кочевников; они ухватили за веревки гостей и повели в главный шатер. Видар успел краем глаза увидеть, как упал круглолицый кочевник на колени и, сложив ладони на земле, ткнулся в них лицом, что-то умоляюще бормоча; за ним последовали и остальные сопровождающие.

Просторный шатер изнутри имел несколько ярусов, разделенных между собой белой кожей; с перекладин висели гирлянды из латунных масляных ламп, и воздух был насыщен ароматом неведомых благовоний. У каждого яруса были приставлены вооруженные охранники с каменными, непроницаемыми лицами. Видара и его спутников вели сквозь скрытый темный коридор, чтоб нельзя было разглядывать помещения и людей, находившихся в шатре, а когда их вывели к центральному залу, то тычками и ударами заставили упасть на колени.

В самом центре, на расписных ручной работы коврах, стоял своеобразный трон, сделанный из корневища дерева; высокие корни которого широко топорщились по сторонам. На каждом были подвязаны темно-синие ленты и амулеты, мелкие глиняные колокольчики, сверкающие драгоценные камни и очень странные, небольшие косички, сплетенные из разного цвета волос с медными монетами на концах. Трон пустовал, но на нем лежала подушка, искусно вышитая серебряными нитями в непонятный Видару узор. Он попытался осмотреться, но, подняв голову, получил палкой удар по макушке, и он снова принял покорную позу, уперев свой тёмный взгляд на бахрому мягкого алого ковра.

— Нельзя! Только с позволения всесильной! Поднимешь ещё раз голову — и вам всем выколют глаза!
Видар скрипнул зубами и сжал кулаки. Ещё чего не хватало — остаться без глаз.

В эту минуту послышался мягкий шорох, и из одного из ярусов выплыла женщина; все вокруг с трепетом опустились на колени и склонили головы. Видар увидел только босые ступни, раскрашенные темно-синей хной; она прошла мимо, оставив за собой шлейф аромата трав, и уселась на трон. Повисла долгая, напряженная пауза, а после раздался женский властный голос.

— Зачем вы потревожили мои земли? Ваш вождь Иеракс клялся не нарушать границы без моего на то согласия.

Видар шумно сглотнул. Он несколько дней выдумывал свое обращение к вождю кочевников, но сейчас все выученные слова вылетели из головы. Во-первых, он не знал, что это женщина. Во-вторых, он понял, что если он ответит неправильно, их всех убьют. Сердце пустилось вскачь от нахлынувшего волнения; он облизал пересохшие губы и, не поднимая головы, заговорил хриплым голосом.

— Всесильная Амага, прошу простить нам нашу дерзость. Это великая честь попасть в Ваши владения и предстать перед Вами. Мы пришли с дарами, и если они будут угодны Вам, прошу примите их, — берсерк смотрел прямо перед собой, на вышитые узоры и сбитую бахрому ковра. Без оружия он чувствовал себя уязвимым и никак не мог сформулировать свою речь, чтоб она была убедительной.

— Я не нуждаюсь ни в чем. Твой вождь дорого платит за лошадей из моих долин.
Ее лицо было непроницаемо; глаза, подведенные черной сурьмой, сверкали холодным огнем. При дневном свете было бы видно, что эти глаза были разного цвета, но сейчас они были подобны серым льдинкам. Ее пальцы крутили рукоять ножа, усыпанного сапфирами, а на тонких кистях так же были выведены хной узоры, как и на ступнях. Лезвие иногда поблескивало в ее руках; она склонила голову на бок, и застучали костяные бусы, вплетенные в ее косы.

Видар был готов провалиться сквозь землю. Он наивно надеялся, что они смогут купить укрытие у кочевников, а сейчас всё становилось бессмысленным. Их либо сдадут имперским войскам, либо сами казнят. Он решился открыть правду — дальше выдумывать и юлить перед ней он не мог.

— Я и мои люди просим укрыть нас от империи. Прошу лишь позволить нам остаться на Вашей земле. Через две луны мы уйдем и никогда не побеспокоим, я клянусь.

Амага взмахнула рукой, подняв свою властную ладонь; ее взгляд ожесточился, а непроницаемая маска дрогнула, и на маленькое лицо легла тень гнева.

— Предатели вождя?! — ее голос стал по-змеиному шипящий и угрожающий. — Как вы посмели осквернить мои земли! Хулу! — она обратилась к своему воину, — отрубить им руки и ноги, и сварить заживо в котлах! Чтоб весь улус слышал их нечестивые крики! Эта зараза распространяется хуже чумы, ничто не может быть оправданием предательству!

Весь шатер зашевелился, забегали воины; они прекрасно понимали гнев своего вождя, и каждое ее слово было сравни непреклонному закону, за нарушение которого было только одно наказание — казнь. Потрясенный Видар вскочил на ноги и, не смотря на все правила, поднял голову и посмотрел в глаза вождя. На ней было скромное черное платье, вышитое золотыми нитками по краям; на груди лежали два амулета из зубов крупного хищника, скрепленных кожаным шнурком; черные волосы ниспадали на плечи плавными волнами и на концах были окрашены в светло-голубой цвет.

— Когда мой вождь-император изрубит всех твоих людей, а твою голову подвесит на своем седле, как трофей, мы встретимся в аду, и я спрошу с тебя, насколько велико было моё предательство!

Ее глаза, как у дикой кошки, полыхнули яростью от такой дерзости; она рывком встала с трона, и глиняные колокольчики заиграли на сухих кореньях. Видар продолжал говорить, так же не скрывая своей горячности; его схватила охрана, но молодой берсерк не подчинялся, пытаясь вырваться.

— Знаешь ли ты, великая Амага, кто такие берсерки императора?! Это армия, которая не пощадит ни детей, ни женщин, ни стариков! Они зальют степи кровью твоих племен, и некому будет варить предателей в котлах! Иеракс придет на твои земли, хочешь ты того или нет, и никакие мирные соглашения не спасут твой народ! Иеракс безумен и не заслуживает преданности!

Амага была наслышана об этой армии, но никогда не воспринимала всерьез слухи о жестоких истреблениях целых народов, которые не хотели подчиняться императору. До политики внешнего мира ей было достаточно знать, что никто не вторгается на ее территорию и исправно платит за табуны лошадей. Ее уверенность была в том, что ни один чужеземец не сможет выжить в степях и тем более нагнать их кочевые кланы. Лошади чужих стран были капризны и не выносливы, но она многие годы продавала сотни табунов… Сомнение, словно яд, стало нервировать Амагу; она бесшумно прошагала к Видару и остановилась совсем близко; застучали ее костяные бусины в волосах. Женщина оказалась ниже ростом, чем предполагал Видар; он смотрел на нее сверху вниз, но ее властный разгневанный взор с лихвой компенсировал разницу в росте.

— Откуда мне знать, что ты не лжешь? Язык твой остёр, но правдив ли? — она осеклась, и ее твердый голос стал тише. Видару показалось, что вождь не на много старше его самого. — Позже ты подробно расскажешь мне обо всем, и на совете кланов мы решим вашу судьбу. Хулу! Выкопать для чужеземцев яму, дать им воды и лепешек. Отправить гонцов в ближайшие племена, я жду их на совете через три дня.
Амага снова стала живым воплощением львицы и, отойдя от Видара, скомандовала: — Увести этих бродячих псов с глаз моих!

Спустя три дня поселение-улус кочевников племени Рану наводнился людьми. Старейшины из других кланов прибывали, некоторые из них были со своим сопровождением. Всё чаще мелькали среди шатров воины-охранники, слышался со всех сторон нервный храп лошадей и скрежет металла. Где-то в отдалении блеял молодняк овец в загоне и тянулся приятный аромат из рядов крытой харчевни.

Видар и его соратники сидели в сырой яме третий день и ждали своей участи; иногда прибегали местные ребятишки посмотреть и покидать в них камни, жуков или комки грязи сквозь сплетенную из гибких ветвей решетку. Их кормили раз в сутки, бросая в яму лепешки и бурдюк с водой, чаще всего ночью. Вождя они больше не видели, но приходил тучный кочевник и выспрашивал вновь и вновь одно и то же, задавал вопросы, которые были похожи один на другой, словно хождение по кругу, а Видар равнодушно отвечал. Он вспоминал тот самый день, когда в нем что-то переломилось, и он не смог больше подчиняться абсурдным приказам, склонять голову и закрывать глаза на несоизмеримо глупые указы. От размышлений его прервал резкий, презрительный оклик. Распахнулась сверху деревянная клеть.

— Ты, — низкорослый кочевник указал пальцем на Видара, — на выход!
И, сбросив веревочную лестницу, стал торопить его, как подгоняют лошадей, причмокивая губами. Рядом выросли две черные фигуры с натянутыми в руках луками. Посыпалась земля с краев ямы, и Видар взъерошил волосы, стряхивая с головы комки. «Хуже может быть только медленная смерть или позорные пытки», — подумал берсерк и, выпрямившись, ухватился за лестницу, начиная подниматься по ней наверх.

Ночное небо было низким и непроглядно черным, что даже россыпь мерцающих звезд, казалось, теперь была тусклой, замершей в ожидании. От костров к небу взвивались снопы оранжевых искр и мгновенно гасли; в воздухе плавали облачка насекомых и звенели, вынуждая напрягаться и ждать укусов. Видара вели к главному шатру под конвоем; с одежды слетали пласты налипшей сырой земли, а на лбу зияли воспаленные ушибы от мальчишеских камней. Теперь он не испытывал, как в первый день, ни волнения, ни страха перед неизвестностью, а только колоссальную усталость и желание пить.

В это время в шатре вождя бурлили страсти голосования. Амага вынесла на общее суждение вопрос судьбы чужаков-предателей: старейшины кланов наперебой выкрикивали свое мнение, потрясая руками над головой, брызжа слюной из подрагивающих губ; кто-то мудро помалкивал и наблюдал за другими; кто-то тихо посмеивался. Были и те, кто спорил между собой о стадах баранов и лошадей. Наконец, в центр круга вышел шаман — сухощавый мужчина очень преклонных лет с редкой седой бородкой и обветренным лицом, кожа которой и без того была рябой от перенесенной оспы. Длинные седые волосы висели запыленной, безжизненной паклей на сгорбленной, словно крюк, спине; на груди качались амулеты из костей и камней, перьев, волос, кожаных мешочков. Из вышитого ручной работы платья торчали иссушенные возрастом костлявые руки с разбухшими, как крупные орехи, суставами, и босые ноги с ветвистыми синими венами. За ним шел маленький мальчик и нес поклажу шамана, с любопытством рассматривая всех собравшихся своими огромными карими глазами. Все с замиранием сердца наблюдали за перемещением немощного старика к вождю.

Шаман не давал почести вождю и не приклонялся перед правителями; он всегда существовал как отдельная часть клана, представитель мира духов, у которого нет господ из плоти и крови. Он остановился перед Амагой и, повернувшись к совету старейшин, обвел всех пристальным холодным взглядом; многие прятали и отводили глаза, испытывая страх. Наконец он заговорил.

— Приведите молочного ягненка и чужака. Я отдам его кровь духам, и они скажут свое слово, — шаман вытянул руку и, указав костлявым кривым пальцем на горящий жертвенный очаг, продолжил, — добавьте осиновой коры.

Амага при всем своем властном убранстве кивнула своим людям, и они зашевелились, сразу исполняя все указания. Чуть погодя в шатер привели совсем маленького, беленького ягненка, тревожно блеющего и брыкающегося; кочевники основательно притихли и с суеверным придыханием наблюдали за каждым действием шамана. Тем временем старик сидел уже у огня и, доставая из своей поклажи различные порошки и травы, сыпал на пылающие головешки, нараспев вполголоса затягивая свои заговоры. Танцуя на поленьях, языки пламени то ярко вспыхивали с громким треском, то рассыпались облачками искр, меняя цвет с ярко-оранжевого до сине-зеленоватого отблеска. В шатер ввели чужака, растрепанного и грязного; он был похож на молодого жеребца, извалявшегося в сырой глине. Его толкали и тычками палок подводили к шаману, а старик пытливо смотрел на чужака, щуря свой левый глаз с бельмом.

— Хорошо… хорошо… — бормотал шаман и, повернувшись к жертвенному ягненку, которого крепко держали помощники, прижимая того хребтом к земле. Старик достал тонкий, как перо птицы, нож и резким движением вонзил в брюшко животного, рывками распарывая его до самой шеи. Всё делал он очень умело и быстро: с хрустом раскрывая гребни ребер, как створки ракушки, вынимая изнутри органы и раскидывая их между поднесенными чашами. Даже пламя костра притихло, начав плавно, спокойно качаться, как вода в пруду.

«Чертовы варвары!» — дернулся ошеломленно Видар, подумав, что и его сейчас так же принесут в жертву.
Но на него сразу же навалились кочевники и с ещё большим напором скрутили. Некоторые из них посмеивались и шептали издевательски на ухо: — Мясо предателей не едят! Скверное мясо. Скверное. Проклятое!

— Тшшшт! — зашипел шаман на кочевников, и те испуганно замолчали, потупив виноватые взгляды.
Мечущегося и вырывающегося Видара подвели к очагу и силой свалили на колени, вытянули его руку, задирая грязный рукав до локтя. Шаман обернулся и, поджав свои иссохшие тонкие губы, стал пальцами нащупывать на руке Видара бьющиеся жилки под кожей. Блеснуло лезвие ножа так молниеносно и резко, что Видар даже не успел вздрогнуть, как из его руки брызнула кровь и стремительно потекла, а шаман затянул гортанно песню, поднося под льющиеся рубиновые ручьи кость ягненка. Морщинистое лицо старика подрагивало, а на лбу выступила испарина; он бросил окровавленную кость в костер и запел громче; его ладони дрожали над языками взвившегося пламени — кость шипела и дымилась на углях, и когда начала растрескиваться, он замолчал и стремительно выхватил кость, бросив ту на медную чашу. В шатре повисла звенящая тишина. Все ждали. Обескураженного Видара поволокли в темноту, а вождь стремительными и грациозными прыжками пронеслась к шаману и присела рядом, как кошка.

Шаман дул на горячую кость и крутил ее, внимательно рассматривая рельеф на отсветах костра.

— Язык лжет, глаза лгут, кровь — никогда, — заговорил тихо шаман и посмотрел на вождя сощуренными глазами. — Духи вкусили кровь чужака и дали свой ответ. Ты хочешь судить птенца ястреба за то, что небо позвало его. Смотри, — старик развернул кость и поднес ближе к вождю, — грязную кровь духи не любят, и потому огонь очищает жертвенную кость. Добрую кровь духи лижут и поют песни, оттого на кости остается слабый след их языков. А кровь чужака оставила тёмный узор, запеклась до черна в трещинах: это духи с жадностью вгрызались в кость зубами.

В светлых глазах Амаги плясали языки пламени; она смотрела на кость, и противоречивые эмоции отразились на ее суровом лице. Она не хотела оставлять в живых чужеземца и его людей, но костяные бусы в ее волосах как будто бы потяжелели и стыдили ее помыслы. Жертвенные кости ее лучших воинов и предков были точно такими же. Слова шамана были известны только ей; она подняла голову и встала, глубоко вдохнула воздух, собираясь обратиться к старейшинам.

— Духи благоволят чужеземцу. Мы не будем его казнить, чтоб не прогневить духов. Но чей клан готов принять чужаков?
Шатер взорвался негодованием; большинство кланов жаждали смерти чужакам, и мало кому хотелось принимать двенадцать лишних ртов к себе обузой.