Семь кругов

Я волочила дни свои, точно падаль, и в этом гниении обрела себя приговорённую к смерти задолго до первого крика. С каждым шагом ступни мои прорастали в утробу матери-земли, но она уходила из-под ног, сочась трупным сладким духом, а я, слепая и не ведающая святотатства, не отрывала взгляда лишь от собственного отражения в луже её сукровицы.

Мои пальцы сомкнулись на её горле, вырывая у матери дитя. Я убивала не просто чадо, я выдирала его из тёплой мякоти, чувствуя, как трепещет и затихает жизнь под ногтями, и в этот миг убивала себя, ту, прежнюю, что ещё могла молить о пощаде.

Она, издыхая, выгнулась к небу, позвонки хрустнули молитвенными чётками, исторгая из разорванного рта не крик, а клокочущее прошение: о моей смерти. Но я лишь рассмеялась в ответ и, занеся пясть, проломила ей грудную клетину. Ключица брызнула костяной шрапнелью, трахея всхлипнула в последний раз, и сломанные рёбра пошли трещинами подо мной, щёлкая, словно еловые ветви в пожаре коротко, сухо, радостно.

И тогда, ослеплённая собственной ненасытностью, я замерла. В животном, первобытном ужасе я увидела её залитую червоточиной глазниц, ещё дышащую. И поняла вдруг оледеневшей печенью: я человек. Я смерть. Я Бог. Я дитя, которому налили свинца вместо молока.

И пока я жива, множа трупы на каждом круге, я счастлива.
Но возмездие догнало меня, жаркое и смрадное. Удар разверз мою плоть до крестца, и я рухнула, точно мешок с костями, лишённая сил поднять веки. Я лежала, давясь собственным языком, и смотрела, как моё тело крошится, неторопливо, сладострастно, под гневом Матери, у которой я выгрызла из чрева её дитя. Она вошла в меня пальцами-корнями и вращала их в моих внутренностях, перетирая в труху позвонок за позвонком, пока я не стала тем же, что и земля под ногами — гнилью, помнящей свою боль.