«Не гляди на меня с упреком»: что не так с романтизацией инфантильности
Возрастные ограничения 0+
Насколько важно, уместно, рационально, здраво оценивать произведения по личности их создателя?
Бывает и часто, что произведение великое, но сам творец как человек — так себе. Токсичный, пьяница или, что похуже, имеет проблемы с законом. Про его роль в семейной структуре вообще лучше не задумываться: семья только выиграет, если такого человека в кругу не будет.
Часто, особенно от феминисток последней волны, слышу, что они перестали читать Толстого, потому что он плохо относился к жене и к женщинам в принципе. И тут у меня возникает небольшой культурный диссонанс. Вроде бы, какая разница? Человек давно умер, его труд остался. Он достойный, почему его нужно выкидывать из своей жизни? Если бы человек был ещё жив, то ваше решение могло бы на него повлиять (культура отмены и т.д.) Но он уже умер, ему все равно, не исправишь, да и исправлять нечего.
Аргумент «автор умер, какая разница» — мне казался здравым, и здесь мне на ум пришёл Есенин. Его стихи, особенно любовные, всегда оставляли какое-то, с одной стороны, щемящее и пронизывающее чувство утраты, а с другой — раздражение. Помимо образа раненного творца, было что-то еще.
Недавно я опять начала писать стихи, но это не главное. В целях улучшения (хоть немного) рваных рифм, полного пижонства и царства графомании в своих «шедеврах» решила почитать классиков и начала с Есенина. И на первом же стихотворении поняла, почему мне хочется закинуть и книгу и всю поэзию далеко из окна и прямиком в мусорку. И я сейчас не о качестве стиха, что я читала.
В стихотворении «Не гляди на меня с упреком…» есть такие строчки:
«Ты лишь отзвук, лишь только тень.
Мне в лице твоем снится другая,
У которой глаза — голубень.»
И далее он вспоминает ту:
«Вот такую едва ль отуманишь»
Человек не может выдержать того, что на него обиделись, и начинает говорить вместо извинений, вместо попыток исправить или выправить ситуацию, начинает обесценивать ту, что рядом, ту что пытается, на его языке, его поймать, но, на человеческом, выстроить с ним какие-то отношения. И главное преимущество той, что не с ним, — это то, что она не повелась, что она не с ним, она на дистанции. А на дистанции ты можешь навесить на человека любую модель из своих ожиданий. Но та, что рядом — тут сложно, тут реальность. А чтобы выдержать реальность, нужно быть старше эмоционально, чем трехлетний ребенок. (Три года я не случайно упомянула: в три года у всех случается нарциссическая травма, которая позволяет отделить своё я и осознать его).
Для меня, по сути, происходит романтизация некой душевной инвалидности. Насколько такое чтиво полезно или даже безопасно? И можно ли вообще отделить личность от его творений? Выходит, не всегда. Когда текст романтизирует душевную инвалидность, личность автора проступает в каждой строчке. И, как ни странно, в этом вопросе я, кажется, склоняюсь к позиции феминисток.
Бывает и часто, что произведение великое, но сам творец как человек — так себе. Токсичный, пьяница или, что похуже, имеет проблемы с законом. Про его роль в семейной структуре вообще лучше не задумываться: семья только выиграет, если такого человека в кругу не будет.
Часто, особенно от феминисток последней волны, слышу, что они перестали читать Толстого, потому что он плохо относился к жене и к женщинам в принципе. И тут у меня возникает небольшой культурный диссонанс. Вроде бы, какая разница? Человек давно умер, его труд остался. Он достойный, почему его нужно выкидывать из своей жизни? Если бы человек был ещё жив, то ваше решение могло бы на него повлиять (культура отмены и т.д.) Но он уже умер, ему все равно, не исправишь, да и исправлять нечего.
Аргумент «автор умер, какая разница» — мне казался здравым, и здесь мне на ум пришёл Есенин. Его стихи, особенно любовные, всегда оставляли какое-то, с одной стороны, щемящее и пронизывающее чувство утраты, а с другой — раздражение. Помимо образа раненного творца, было что-то еще.
Недавно я опять начала писать стихи, но это не главное. В целях улучшения (хоть немного) рваных рифм, полного пижонства и царства графомании в своих «шедеврах» решила почитать классиков и начала с Есенина. И на первом же стихотворении поняла, почему мне хочется закинуть и книгу и всю поэзию далеко из окна и прямиком в мусорку. И я сейчас не о качестве стиха, что я читала.
В стихотворении «Не гляди на меня с упреком…» есть такие строчки:
«Ты лишь отзвук, лишь только тень.
Мне в лице твоем снится другая,
У которой глаза — голубень.»
И далее он вспоминает ту:
«Вот такую едва ль отуманишь»
Человек не может выдержать того, что на него обиделись, и начинает говорить вместо извинений, вместо попыток исправить или выправить ситуацию, начинает обесценивать ту, что рядом, ту что пытается, на его языке, его поймать, но, на человеческом, выстроить с ним какие-то отношения. И главное преимущество той, что не с ним, — это то, что она не повелась, что она не с ним, она на дистанции. А на дистанции ты можешь навесить на человека любую модель из своих ожиданий. Но та, что рядом — тут сложно, тут реальность. А чтобы выдержать реальность, нужно быть старше эмоционально, чем трехлетний ребенок. (Три года я не случайно упомянула: в три года у всех случается нарциссическая травма, которая позволяет отделить своё я и осознать его).
Для меня, по сути, происходит романтизация некой душевной инвалидности. Насколько такое чтиво полезно или даже безопасно? И можно ли вообще отделить личность от его творений? Выходит, не всегда. Когда текст романтизирует душевную инвалидность, личность автора проступает в каждой строчке. И, как ни странно, в этом вопросе я, кажется, склоняюсь к позиции феминисток.
Свидетельство о публикации (PSBN) 121007
Все права на произведение принадлежат автору. Опубликовано 08 Августа 2026 года
Рецензии и комментарии 0