Четверть века за оградой

Он раскрыл глаза. Зрение и слух постепенно возвращались, очень-очень медленно — но возвращались. Уже который день он приходил в себя… Толчок рукой, резкая боль в перебитом суставе — и он поднялся. Он жив, и он выдержит — несмотря ни на что.

Несмотря на муть в глазах и перебитый сустав, резкой болью отдающий при каждом движении руки. Несмотря на крики и жесточайшую ругань вокруг. Несмотря на угрозы со стороны его «соседей», которые они намеревались привести в действие, если он не поделится своей частью той баланды, что им приносили, чтобы они не умерли с голоду. Несмотря на методичные и отдающие звоном по железному полу шаги приближающегося надзирателя. Несмотря на солнце, которое он не видел уже так давно… лишь слабый свет которого он иногда замечал по утрам — свет, с трудом проникавший через прочные железные пластины, закрывавшие окна в этом оплоте скорби. В этом оплоте печали — и иногда, лишь иногда — раскаяния.

«Чумбрик, мать твою! Мы разделаем тебя на потроха! Ты слышишь, недоносок?! Ты нам пятки вылизывать будешь, сука!». Крик донёсся откуда-то из дальней камеры и стих.

Здесь не любили сопротивляющихся, здесь не любили гордых, и таких здесь практически не было. За исключением местных авторитетов и тех, кто мог собственной кровью доказать, что он достоин уважения — потому что здесь уважали только силу. Целый год понадобился ему, чтобы доказать свою силу в боях без правил — боях, на которые тот же надзиратель, что сейчас медленно приближался по коридору, гремя камерными ключами, смотрел сквозь пальцы… точнее говоря — не смотрел. Неделю назад был последний бой, и его оставили в покое. От него, наконец, отступились… как от непреодолимой и неразрушимой твердыни — отступились.

«Обед!» — громогласный раскат голоса заполнил помещение.

Сейчас им всем будут разносить миски баланды — серо-зеленой жидкости, имеющей отвратительный вкус. К баланде, впрочем, прилагался кусок хлеба, а это было уже много, очень много. Этого должно хватить приблизительно на пять-шесть часов. А потом им снова принесут что-нибудь подобное, чтобы они не подохли с голоду. И так — день, месяц, год… Девятнадцать лет — девятнадцать долгих лет ему предстоит ещё оставаться здесь… девятнадцать двадцатых его срока.

Вот и смотритель подошёл. Сейчас принесут еду, он насытится этим жалким куском хлеба и миской воняющей помоями жидкости — и ему станет легче. Организму потребуется ещё много дней, чтобы залечить раны… Девятнадцать лет потребуется ему, чтобы дождаться дня свободы.

Вот и еда. Миску просунули через вырезанную щель внизу камерной двери. Смотритель почему-то продолжал стоять, хотя ему давно уже пора было идти к новым камерам. Секунда, две, три, пять…

«Заключённый Скалов, к вам пришла ваша жена. Мы проводим вас в помещение для встреч».

Простые человеческие слова, которые подняли его дух на вершины радости. Это была теперь огромная радость для него — вновь встретить родного человека в этом доме одиночества среди сотен и сотен людей. Камеру медленно открыли — охрана тут же прижала его и стала быстро надевать наручники. Он не сопротивлялся.

«Делайте своё дело, ребята. Это ваша работа. Делайте своё дело», — мысли промелькнули в его голове, но так и остались невысказанными. Да и к чему? С заключёнными не разговаривают — им дают команды и ждут их выполнения. Почти как в армии, только хуже. За неповиновение — забивание до полусмерти или до смерти — это не важно. В рапорте будет значиться: «Покончил с жизнью самоубийством». В камере без единого острого предмета. Покончить с жизнью там можно было, разве что разбив голову об стену…

Он шёл по длинному коридору, ведомый тюремной охраной, и в душе его была радость, впервые за много дней — радость. Как давно он уже не знал этого чувства…

— Любовь моя, Людочка! Славная, как же я истосковался по тебе!

— Паша, родной! Слава Богу, ты жив! Что с тобой? Опять сражался? Боец, когда же ты прекратишь эти драки?! Тебя ведь могут убить!

— Не могу, Люда, не могу. Я не мог отказаться от боя. Ты же знаешь — тогда бы я не жил…

— Паша, родной, умоляю тебя — останься жив. Родной, славный… если тебя убьют, Паша, я не смогу этого пережить. Любимый, родной, не покидай меня, останься жив — умоляю тебя! Умоляю! Я люблю тебя, Паша!

Она прижалась лицом к пластиковой пуленепробиваемой загородке, что разделяла их, и заплакала. Его родная женщина, его вторая половинка… Она плакала, и слёзы медленно текли по стеклянной стене, оставляя за собой чистый прозрачный след. Он тоже прижался лицом к прозрачной стене и смотрел на неё. Охранник, следивший за встречей, дёрнулся было вперёд — по правилам разговаривающие должны были находиться на расстоянии по меньшей мере двух метров от разделяющей их стены — но потом как-то замер и потихоньку склонил голову вниз. Некоторые люди и здесь продолжали оставаться людьми.

А потом они целовали прозрачный пластик, представляя, как целуют друг друга. Раскидывали руки и прижимали их к стене, пытаясь обнять друг друга. Они целовали и обнимали друг друга — и не могли этого сделать. Они теперь были разделены непреодолимой стеной на долгие двадцать лет с того самого дня…

— Ты помнишь тот день, Паша? Я всё ещё не могу простить себя за него — за тебя. Не могу простить себя за твою судьбу…

— Перестань, Люда. Я сам так выбрал, да и мог ли я выбрать иначе? Я сам выбрал — и готов нести за свой выбор ответственность. Я убил человека. Я виновен. И должен понести наказание.

Да, они оба помнили тот день, помнили очень отчётливо, помнили каждую деталь — несмотря на то, что с того момента прошло уже больше года, и должно пройти ещё девятнадцать, прежде чем его удастся окончательно выгнать из памяти и забыть навсегда. Как морок, как сон, как наваждение. Которое наваждением, к сожалению, не являлось…

Картины медленно всплывали в памяти. Тот памятный день, с которого началась его жизнь здесь — после короткого судебного разбирательства и вынесения приговора. Как яркие вспышки — картины. Вспыхивающие и потухающие…

Они тогда возвращались вдвоём с праздника пешком… Эти парни выскочили совершенно непонятно откуда. Их было двое. У одного — нож в руке, у другого — пистолет.

«Стоять! Кошельки на землю, быстро! Кольца, серьги, всё бросайте! Живо, я сказал, если не хотите получить пулю в лоб!» — прокричал грабитель с пистолетом, наставив его на него. Второй подбежал сзади и схватил его жену, приставив нож к горлу. Тот, кто был с пистолетом, может, и блефовал, а вот второй, определённо, нет.

«А дамочка-то ничего! Надо будет поиметь её потом. Не дёргайся, милочка! Я по-быстрому, хе-хе…»

Испуганный, совершенно детский крик его жены, рёвом бури ворвавшийся в уши…

Он больше не медлил. Кровь солдата, прошедшего Афганскую войну, вскипала в нём… Он перестал слышать, он перестал ощущать пространство. Лишь чувство, удивительное чувство испытанного и выжившего бойца, позволяющее вовремя распознать идущую опасность, лишь оно стало его руководителем в эти минуты.

Яркие вспышки — мгновения…

Удар ногой — наставленный на него пистолет вылетает в сторону. Снова удар — державший пистолет грабитель валится и сгибается на земле. Секундное изумление на лице второго парня, уже начавшего раздевать его жену и на время отставившего нож от её горла. Вот снова нож медленно приближается к телу его любимой… Прыжок. Перехваченная в воздухе для удара рука с ножом. Все трое падают на землю.

«С-у-у-у-у-у-ч-к-а!» — подхваченный воздухом возглас.

Вновь мелькнувшее железо — парень как-то успел достать второй нож. Двинувшаяся ему на перехват рука… Поздно.

Удар. Отчаянный крик его жены, полный агонии и боли.

«Н-е-е-е-т!» — его крик отчаяния.

Удар. Парень вскрикивает от боли, один из ножей вылетает из рук. Борьба на земле. Они покатились прочь, вцепившись друг в друга. Его жена осталась лежать неподвижно.

Десять секунд, двадцать…

Парень пытался вонзить в него свой нож, их руки боролись за жизнь… Удар. Напавший всё-таки дотянулся своим лезвием до него. Он скривился от боли, но бороться не перестал.

Тридцать секунд… Капли крови, сочащиеся из его раны и щедро поливающие землю…

Захват. Проворот кисти с оружием — он хотел также выбить нож из рук. Лезвие медленно поворачивалось в сторону лежавшего снизу напавшего. Сейчас удастся забрать кисть и выбить нож из рук… Без оружия напавший не воин. Пусть убегают — он даже не будет их преследовать.

Но парень вдруг что-то вскрикнул и резко начал поворачиваться вбок, пытаясь сбросить его с себя. Хрип. Истошный предсмертный хрип. Повёрнутое лезвие вонзилось грабителю в грудь, когда он стал переворачиваться.

«К-а-з-е-л», — уже совсем тихие слова, что он услышал от него. И тут же всё стихло.

Лишь медленно ворочался человек, ещё совсем недавно державший в своих руках пистолет, и уже совсем не шевелился тот, что взял на вооружение ножи. А ведь он совсем не хотел его убивать, совсем не хотел… только обезоружить.

Он подхватил пистолет и подбежал к жене. Опустился на колени. Дышит… значит, живая. Тогда он взглянул на рану — рана была на правом боку под ребром, из неё медленно сочилась кровь. Ничего, вроде не смертельно. Только бы выжила, только бы выжила!

Тогда он подхватил её, подпёр на себя и медленно пошёл вперёд, неся её на себе.

Совсем немного надо пройти. Выйти из этого переулка на многолюдную улицу, а там ему помогут — должны помочь! — другие. Да что ему! Главное, чтобы выжила она. А он справится итак — и не с такими ранами приходилось справляться! И пистолет ещё надо будет уничтожить…

Картина изменилась. Теперь он стоял в зале суда и слушал свой приговор — приговор за убийство.

Он убийца. Даже защищавший себя и свою любимую — он убийца. Даже при фактической необходимой самообороне — он убил человека. Вот только по мнению суда необходимой самообороны не было. Второй выживший всё-таки сообщил о нападении в правоохранительные органы — естественно, так, как хотелось ему — свидетелей боя не было. И даже слова его жены и ранение свидетельством не были — она была без сознания по её собственным словам и не видела заключительную часть боя. Да и рана ведь вполне могла быть сделана им же, а не напавшими — особенно если учесть, что на ножах остались его отпечатки пальцев.

Так считал суд — и вынес свой приговор. Лишение свободы на долгий срок в двадцать лет. На столь долгий срок, который ему ещё предстоит пробыть здесь, в этом доме печали и иногда — лишь иногда — раскаяния…

Картины погасли. Он вновь сидел рядом с женой, а она продолжала плакать.

И он успокаивал её — уверял, что всё будет в порядке, что всё это скоро закончится, и он встретит её, любимую, уже на свободе. Затем он улыбнулся — не хотел, чтобы она видела его отчаявшимся, и не хотел отчаиваться сам.

Они ещё долго продолжали говорить — продолжали до тех пор, пока охрана не потребовала окончания беседы. Потом они расстались до следующей встречи. Она придёт к нему, как только это позволят, как только пройдёт минимальный срок между посещениями — примерно через два месяца. Она придёт к нему — его вторая половинка, его любимая, его солнышко. И он тоже придёт к ней, вернётся в её мир, придёт через эти долгие двадцать лет. Он придёт к ней, когда стена, разделяющая их, рухнет в прах. И тогда уже ничто не разлучит их!

Это стоит того, чтобы ждать! Мир за этой оградой стоит того, чтобы вновь вернуться в него. И он придёт, чтобы начать новую жизнь — в светлом и солнечном мире. Через почти четверть века он примет солнечный мир в свои объятья — и улыбнётся. И возрадуется жизни.

30.12.2004