Сын плачет

Сын плачет.

«Сын палача -плачет,
Двор палача — судачит,
Суд божий — притаился,
А Палач — херачит».
Народная присказка.

1.

Сережа весь сильно подался вперед, рискуя перевернуть массивный обеденный стол. Папа пояснил:
— Да. Июнь поживем на бабушкиной даче. Поможем с огородом. Будем по утрам рыбачить на озере. Банька.
Сережа жадно слушал. Как песок в пустыне, месяцами ожидающий хоть капельку воды, чтобы взорваться во всепобеждающем цветении маков, Сережа воспринимал только заветное сочетание звуков. Это был код, включающий его личную программу. До получения кода мальчик больше походил на замершую в охотничей стойке легавую. И вот — Слово:
— … а уже. В начале. Июля. Поедем в. Крым! — закончил отец.
Сказано. Раскрылись врата и вострубили. Сережа скакал по комнате, без конца громко повторяя: “Крымкрымкрым! Рымкрымк! Ымкр! Мкры! Евпатория!” Папа смеялся, мама обнимала его своими ласковыми лебедиными руками и тянулась улыбкой к папиной ямочке на щеке.
— Но! — папа стал чуть строже, — Сынок, от тебя требуются только хорошие оценки в школе и в музыкалке. И в самбо тоже… чтобы все было хорошо, и чтобы по делу, и все, как надо. Иначе… — Смотри у меня! Ты понял?
Сережа переглянулся с мамой и оба прыснули заливисто. Эти папины “угрозы” существовали только на страницах детских книжек: Сережа — круглый отличник, а по самбо не пропустил ни одной тренировки за год.

Крым! Рядом со знаменитым Артеком! Вот бы рассказать кому в классе! Но папа его с ранних лет приучил: никому и ничего не рассказывать за пределами семьи. Всюду могут быть враги или просто слабые завистливые люди. Могут потом ляпнуть чего, не подумав, а у папы будут проблемы.

Папа — крутой. Все эти пиндосовские супермены рядом с ним — дети. Папа носит звезды на плечах своей красивой парадной формы и защищает страну от всяких паразитов, уличной швали и пиндосовских подстилок. Но папа не только справедливый, он еще и добрый: обычно он называет всякую сволочь “спецконтингентом” и только иногда — “чернуха”, “нелюди”, “падаль”, “твари”, “уроды”, “черти”, “жулье”, “обезьяны”, “гандоны”, “суки”, “пидоры” и “иноагенты”. Но это — очень редко. Только если выведут его из себя какой-то очередной нечеловеческой выходкой или ему позвонят с работы ночью/в воскресенье. Папу сложно вывести из себя. Он — как герой советских книжек. Стальной.

В воскресенье отмечали юбилей маминой и папиной свадьбы. В гости пришли Басмановы, Грязновы, Бельские, Вяземские. Накрыли стол в зале. Папа и мама сидели во главе стола, прямо под портретом Сталина, напротив телевизора. Все сделали культурно и торжественно. У детей был свой стол, в Сережиной комнате. Васька Грязнов все пытался выяснить, куда они едут летом. Но Сережа ничего не сказал. Зато Федя Басманов всем натрепал, что они едут в Москву, целую неделю будут жить в гостинице, ходить в цирк и на ВДНХ. Ну, Федька — еще тот балабол, находка для шпиона. А Надька Бельская всю дорогу молчала. Дети спрашивали ее, что там у отца, она только отмахивалась. Но по слухам и так было понятно, что все — бул-щит: ее батю отстранили, таращилась уголовка, могли и уволить, без пенсии-то. Да и было бы за что: всего-то умер зек, переборщил с наркотой. Лепилы не откачали. Оно бы и ладно, был бы там человек, а так — морось. Но, как назло, случилось это прямо во время министерской проверки. И сделали виноватым подполковника Григория Бельского. И не спасли подполковника старые заслуги. И не сохранили Григория ведомственные награды. И отстранили, черти. И, считай, — не за что. Не повезло.

2.

Крымский июль — это восторг летнего пекла для истосковавшейся по солнцу жителя средней полосы. Три недели Артека! Сережа от избытка чувств даже попердывал, пританцовывая во время «зеленых остановок» в пути их следования в Крым. Приехали быстро. Оформились. Родители сняли домик рядом с пионерлагерем. Но сразу погрузились в счастливую суету отпускных будней, вспомнив друг о друге только в конце отпуска.
Одна только мелочь немного омрачила июльское счастье. Как-то во время посиделок у костра вожатая Юля предложила в двух словах рассказать о семье. Когда дошла очередь до Сережи, он, убаюканный атмосферой всеобщего братства, рассказал. Про папу-ФСИНовца и маму — работника администрации. Про папины ведомственные награды за доблестную службу, про то, как все родственники гордятся папой, про его беззаветную службу Родине. А потом Сережа увидел, что никто не впечатлился его историей: вожатая Юля старательно смотрела в сторону, ребята из отряда поскучнели и как бы не слышали Сережу, а некоторые девочки неумело скрывали гримасы легкого отвращения, как будто увидели таракана. Гоша Сорокин как-то странно буравил Сережу своими немигающими, горящими злобой глазами. Вожатая Юля вдруг вспомнила старый анекдот, а потом и вовсе запела новую песню из репертуара Ярослава Дронова. Через пару минут все стало, как прежде. Только Гоша Сорокин сверкал волчьим взглядом по другую сторону костра.
Ночью Сереже сделалось нехорошо. Заболело в груди и стало трудно дышать. Он пытался позвать на помощь, но звука не было, а рот открывался как-бы в вату. Сережа тянул руки вверх, отгоняя тьму — но та будто давила на него весом Сережиного ровесника, прижимая к кровати и запрещая втягивать воздух широко раскрытым ртом. Вдруг все кончилось, стало светло и задышалось. Сережа увидел, как от него оттаскивают сжимающего костлявыми тонкими пальцами слюнявую подушку Гошу Сорокина. Гоша сквозь сжатые зубы сипел: «Эти суки лагерные моего папку прутами забили. Цинковый гроб, твари!» Назавтра Гошу увезли из лагеря. А Сережа переселился на дачу к родителям.

3.

Папа сразу сказал: не переживай. Срочку свою, сказал, будешь проходить в Гороховце. От дома — расплюнуть. Каждые выхи будешь, говорит, мамкины пироги трескать. Будут чего лишнего предлагать, говорил, — смело отвергай: ничего хорошего не предложат. Но с первого дня учебки офицеры только и рассказывали о долге, Родине и хороших боевых на контракте. И в конце месяца Сережа стал контрабасом. Обещали должность оператора дронов, службу в Москве. Родителям решил сообщить потом, по прибытии в расположение части, из Москвы.
От Гороховца ехали четыре дня. Сначала кружили по Курской, Белгородской, Воронежской. Потом постояли под Шахтами. Оттуда — в Донецк. И дальше. Остановились неподалеку от Покровска. Сереже дали в руки покоцаный ПК и «Скорпион» на четыре сотки. Через неделю Сережа был в украинском плену. Били нечасто, кормили — чуть реже. Соседи по подвалу разговаривали порционно, по необходимости. Предавали друг-друга значительно охотнее и чаще. В основном, поэтому Сергей уже на четвертый месяц плена почти разучился говорить. Да оно было и без надобности.
Весной сказали, что их везут на обмен. Серый поверил уже в самолете. Осознал — в турецком аэропорту, когда зареванная, воняющая блевотиной и калом кучка бомжеватого вида людей в рваных «комках» пересаживалась на российский «борт».
Во «Внуково» встречал отец. Серый не особо всматривался, но край сознания посылал какие-то слабые сигналы: «Папа постарел», «Суетливый стал», да «Кто этот старик?»
Долго ехали домой. Серый незряче таращился на летящие мимо безлистые придорожные березы, кайфуя от мягкости автомобильного кресла и четвертой подряд сигареты. Отец сначала щебетал о чем-то непонятном и далеком. Периодически повторял про маму и ее вкусные пироги. Потом успокоился и даже задремал. Серый только потом въехал, что такое «пироги», поначалу казалось, что это какое-то специальное непонятное научное слово.
Прибыли. Немолодая женщина начала лапать Серого, прижимая к пахнущей кислым потом груди и повторяя: «Сынок». Слюнявила в щеки и губы, терлась слезливыми щеками, бормотала. Сели за стол. После четвертой рюмки Серый закусил, стало тепло и мягко. А еще — как рисунок на фотобумаге, стали возвращаться воспоминания. О плене, о детстве, о семье. Закололо в жопе — вспомнился металлический длинный фонарь следователя СБУ и его гортанные речи про «оккупантов» и «орков», про «семечки в карманах нелюдей», убитых в полях Украины. Заныла поясница — в память о курсовом капитане Ведерникове и его полупустой пластиковой полторашке, бьющей по почкам больнее стальной кувалды. Заболела сделавшаяся сухой глотка, стало трудно дышать — перед глазами проплыла в воздухе душившая его в Артеке подушка, сдавленная костистыми ручонками соседа по палате: «Вы, суки, папку моего прутами до смерти забили!» Защемило сердце. Серый обнаружил себя посередине своей комнаты. Отец стоял спиной, сгорбившись, расправляя постель. По правую руку — белый письменный стол под листом оргстекла. И прямо на него, на Серого, смотрел из-под прозрачного пластика выведенный двенадцать лет назад его же рукой цветастый рисунок: осененный фуражкой молодцеватый гусар в кителе и майорских погонах. И две надписи: «Мой папа работает во ФСИН» и «Я горжусь им!» А снизу — официозным шрифтом: «Острожный привоз 2014».