Голос

Комната была стерильно‑белой — слишком белой, будто её специально выкрасили в этот цвет, чтобы стереть все оттенки реальности. В центре, у глухой стены, сидела девушка в смирительной рубашке. Её руки были плотно зафиксированы за спиной, но она держалась прямо, словно даже в этом положении пыталась сохранить достоинство. Напротив неё, за небольшим металлическим столом, расположился врач‑психиатр -седовласый мужчина с усталыми глазами и неизменной папкой в руках.
— Как вы себя чувствуете сегодня? — спросил он ровным, почти механическим голосом, будто повторял этот вопрос сотни раз.
Девушка подняла на него взгляд — спокойный, слишком спокойный для места, где каждый звук отдаётся эхом отчаяния.
-Я всегда хорошо себя чувствую, — ответила она. — Когда с меня снимут эту рубашку? Её ведь уже так редко используют в психиатрических больницах.
Врач слегка наклонился вперёд, изучающе глядя на пациентку.
— На данный момент снять рубашку просто невозможно, — произнёс он. — На вас практически не действуют медикаменты, и вы представляете опасность для окружающих.
Девушка с тоской посмотрела на окно — узкое, зарешёченное, с мутным стеклом, сквозь которое едва пробивался дневной свет. Она уже несколько месяцев не была на свободе.
— Я опасна не для всех, — тихо сказала она. — Только для людей, на которых лежит страшный грех.
Врач поднял бровь, сделал пометку в папке.
— Как вы это определяете? — спросил он, стараясь сохранить нейтральный тон.
Девушка помолчала, будто прислушиваясь к чему‑то внутри себя. Затем ответила:
— Мне говорит об этом голос. Он шепчет мне, кто несёт в себе этот грех. Говорит, что я должна избавить мир от таких людей, пока они не натворили ещё больше бед.
Врач замер. Он привык к бредовым идеям, к галлюцинациям, к искажённому восприятию реальности — но в её голосе не было безумия. В нём звучала абсолютная, леденящая уверенность.
— И что же это за голос? — осторожно уточнил он.
— Он… он не мой, — девушка слегка нахмурилась, будто пытаясь подобрать слова. — Он приходит, когда рядом кто‑то с грехом. Сначала я слышала его редко, а теперь он почти не умолкает. Он называет имена. Показывает лица. И я… я должна действовать.
Врач почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он снова взглянул на записи: «Агрессивные эпизоды, слуховые галлюцинации, мания преследования». Но что‑то в этой истории не складывалось.
— Вы когда‑нибудь пытались сопротивляться этому голосу? — спросил он.
Девушка посмотрела на него так, будто он задал самый глупый вопрос в мире.
— Сопротивляться? — она чуть улыбнулась. — Это не просто голос. Это… предназначение. Я очищаю мир. Разве это не благородно?
В комнате повисла тишина. Врач хотел было что‑то сказать, но вдруг заметил, как её взгляд резко метнулся к окну. Её лицо исказилось — не страхом, а каким‑то мрачным восторгом.
— О, — прошептала она. — Он здесь.
— Кто? — врач невольно обернулся к окну, но увидел лишь решётку и серое небо.
— Тот, на ком грех, — девушка дёрнулась в смирительной рубашке, её глаза сверкнули. — Он идёт мимо больницы. Прямо сейчас. И голос говорит мне… говорит, что он убил свою жену. Задушил. А все решили, что это несчастный случай.
Врач сглотнул. Он знал, что рядом с больницей живёт мужчина, чей брак недавно закончился трагически. Официально — бытовая травма. Но слухи ходили разные.
— Вам нужно успокоиться, — он попытался говорить твёрдо, но голос чуть дрогнул. — Это всего лишь галлюцинация.
Девушка снова посмотрела на него — теперь с жалостью.
— Вы не слышите его, — сказала она. — Но он есть. И пока я здесь, в этой рубашке, он уйдёт. Снова останется безнаказанным. А завтра убьёт ещё кого‑то.
Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза, будто прислушиваясь. А потом тихо, почти нежно, добавила:
— Но ничего. Голос подождёт. Он терпеливый.
Врач молча закрыл папку. Ему вдруг стало холодно. И впервые за долгие годы работы он поймал себя на мысли: а что, если она не сумасшедшая?