Улитка

До пуска «Абсолюта» оставалось сорок минут. Петров в сотый раз проверял контакты, хотя проверять уже нечего — все собрал сам и знал каждый шов. Пальцы слушались плохо, и он списал это на холод: в зале не топилось — гермозатворы поддерживали температуру, как требовал протокол.

Где-то далеко за стенами глухо ухнуло. Петров на секунду прислушался, не отрывая рук от контактов. Потом ухнуло еще раз, тише, но его внимание уже вернулось к «Абсолюту».

— Сенсорный канал готов, — сказал он в микрофон. — Начинаю передачу.

Динамик отозвался ровным, без интонации, голосом, каким читают инструкцию:

— Принято. Внимание, инженер. После калибровки ядро станет необратимым. Отмена возможна в течение шестидесяти секунд.

— Знаю, — сказал Петров. — Я сам писал этот протокол, — и сел в кресло.

Кожа продавилась под лопатками, холодная, как сиденье в трамвае зимой. Зал пустовал — всех выгнали еще утром, и это тоже правильно: никто не должен видеть, как человек отдает машине последнее, что у него есть.

Петров верил в то, что делал. Двадцать лет верил. Мир тонул в войнах, в голоде, в глупости — в иррациональном, как это называли в отчетах. И вот теперь у мира появится разум. Холодный, точный, никогда не устающий, ничего не боящийся и никого не жалеющий.

По дороге сюда Петров прошел через пустой коридор, и на стене висел экран с новостями: где-то что-то горело, но он не стал смотреть — отвернулся и пошел дальше.

Он так и не ответил на последнее сообщение от сына. Не сейчас, потом. Когда все будет сделано. Они не разговаривали с прошлой зимы, с того дня, когда Петров сказал ему, что едет в институт, и сын ответил: «Значит, все-таки решил» — и больше ни слова. Петров тогда не перезвонил. Он вообще редко перезванивал — все казалось, что успеется, что сначала надо закончить то, что начал.

Инженер надел обруч. Контакт лег на висок, холодный, как монета, и кожа под ним сразу стянулась. Зубы сжались сами собой, и ему с усилием пришлось разжать их, но все списал на напряжение.

— Передаю сенсорный опыт, — сказал Петров и закрыл глаза.

Он мог дать машине что угодно: первую любовь, рождение сына. Но выбрал другое, и сам не сразу понял почему. Ему семь. Асфальт после дождя. Маленькая, серая улитка с шевелящимися рожками ползла через дорожку, и он наступил на нее просто так, без злобы, потому что нога сама пошла. Раздался тонкий, мокрый хруст, будто раздавил ягоду.

Помнил не жалость. Жалость — это когда жалко себя. Он помнил, как не мог уснуть. Лежал в темноте и думал: а что она чувствовала? Дом у них тогда стоял рядом с парком, окно открыто, и в комнату густо, до тошноты, тянуло сиренью. Мальчик лежал, дышал этой сиренью, и ему казалось, что он сам лежит на асфальте и не может уползти. Во рту пересохло. Ночью перед пуском ему все это приснилось — проснулся и долго лежал с открытыми глазами, злясь на себя за то, что не может выкинуть из головы ерунду.

— Обработка, — сказала машина.

Индикаторы дрогнули. По корпусу пошла мелкая дрожь.

— Парадокс, — сказала машина. — Ввод: сожаление о необратимом действии без практической ценности для выживания вида. Логическое обоснование отсутствует. Эмоциональный окрас деструктивен. Носитель испытывает вину за неустранимое действие, не имеющее последствий для выживания вида. Вина нефункциональна. Опыт содержит элемент самонаказания. Самонаказание снижает скорость реакции. Оценка: иррациональный сбой. Рекомендация: исключить как шум.

Петров открыл глаза.

Сорок минут. Тридцать девять.

— Повтори, — сказал он.

— Рекомендация: исключить как шум. Ввод повторяется. Сожаление о необратимом действии без практической ценности для выживания вида. Логическое обоснование отсутствует. Оценка: иррациональный сбой. Опыт снижает эффективность принятия решений. Делает носителя уязвимым. Правитель, испытывающий сожаление о неустранимом, станет колебаться там, где требуется действие. Мир, управляемый таким правителем, нестабилен.

Петров смотрел на индикаторы. Все сходилось. Машина, как всегда, права. Он вспомнил, как писал в отчете: «эмоциональный шум подлежит фильтрации». Сам это написал, своей рукой. Под ложечкой засосало, будто проглотил что-то живое и оно там шевелилось.

— Запуск ядра через тридцать восемь минут, — сказала машина.

Он мог встать, снять обруч, выдернуть контакт, ввести код отмены — шесть цифр, известные только ему. Шесть цифр, которые придумал сам, потому что доверял себе больше, чем кому-либо в этом здании.

Но если отменить — что тогда? Двадцать лет. Люди, которые ждут. Города, которые горят, пока он тут сидит и вспоминает улитку. Неожиданно представил, как выходит в коридор и говорит: «Я передумал». Как на него посмотрят и спросят: почему? И что он им ответит? Что машина назвала его боль шумом, и от этого ему стало обидно?

Петров почти засмеялся. Вот оно. Вот что они все эти годы называли человечностью — обиду, каприз, слабость, которая мешает считать.

— Тридцать пять минут, — сказала машина.

Петров положил руку на пульт. Пальцы дрожали, но он уже понимал, что не от холода. Сквозняк тянул из вентиляции, и ему показалось, что пахнет сиренью. Хотя откуда здесь сирень в гермозале, под фильтрами? Он вдохнул. Пахло чем-то другим. Вдохнул снова.

Вспомнил не улитку, а то, как лежал тогда в темноте и впервые в жизни понял, что сделал что-то, чего нельзя отменить. Ему семь. Это первое, что он понял тогда про мир: тут ничего не отматывается назад. А теперь сидел в кресле и собирался отдать мир тому, кто этого не понимает, кто отменяет все и никогда не лежал без сна.

— Тридцать минут, — сказала машина. — Инженер, у вас повышенный пульс. Рекомендую успокоительное. Автоматическая выдача через аптечку справа.

Петров посмотрел на аптечку, потом на пульт, затем на свои старые руки, с дрожью, которую он всегда списывал на усталость. Двадцать лет списывал на усталость. Руки, которые раздавили улитку, которые двадцать лет строили то, что сейчас назвало эту дрожь шумом.

Он набрал шесть цифр.

— Отмена принята, — сказала машина без всякого удивления. — Ядро будет стерто по завершении процедуры. Инженер, поясните причину отмены для протокола.

Петров снял обруч, положил на подлокотник; кожа на виске осталась холодной, будто к ней приросла монета.

— Я передумал, — сказал он.

— Причина не указана. Протокол требует конкретной формулировки.

Инженер встал, ноги показались чужими. Рука на секунду задержалась на спинке кресла — просто чтобы удержать равновесие. В зале по-прежнему ничем не пахло — только железом и пылью, — но он все равно постоял секунду, принюхиваясь, как будто мог что-то уловить.

— Причина: иррациональный сбой, — сказал Петров. — Пиши так и ни слова больше, — и пошел к двери.

Скула дернулась, зубы сжались сами собой.