Начало (Глава 3)

На прошлогодней пляжной вечеринке Борис объявил о назначении Моше руководителем нового подразделения — Innovation Labs. Вытащил его на сцену, обнял за плечи и что-то нес в микрофон про передовые технологии и незаменимых людей. Все вокруг свистели и хлопали, Моше улыбался, чокался холодным пивом и принимал поздравления. Но он понимал, что это значит: Надав, соучредитель и генеральный директор, давно хотел его убрать. Моше никогда не умел быть своим в команде, а после смерти Лизы с ним стало совсем тяжело работать. Борис не хотел увольнять старого друга, к тому же систему так, как Моше, не знал никто. Поэтому он и придумал для него Innovation Labs — удобную клетку с красивой табличкой, где старый ворчун никому не будет мешать и, если повезет, еще принесет пользу.
Моше было все равно. В подвале поставили небольшую версию лазерной установки, и мотаться в тель-авивский офис больше не приходилось. Можно было запереться дома и спокойно ковыряться в железе.
Лена и Эли к тому времени уже уехали — без скандалов, без адвокатов. Они с женой даже не оформили развод, просто договорились, что так будет лучше. Лена хотела быть ближе к работе в «Ихилове»; она и дома всегда говорила тем же ровным, спокойным голосом, каким, наверно, сообщала родственникам дурные новости в больнице. Эли поступил на какие-то вечерние курсы в Тель-Авивском университете — дизайн или что-то такое. Отрастил волосы, вечно таскал с собой папку с рисунками и в редкие приезды почти не разговаривал с отцом. Моше платил за квартиру и учебу. Дом остался за ним, и его это устраивало.
В начале июля пришла посылка с очками виртуальной реальности и запиской Бориса: «Все говорят про VR, но я понятия не имею, как этоинтегрировать с нашей лазерной технологией. Разберись, я в тебя верю! Борис».
Тогда, три месяца назад, Моше еще понятия не имел о путешествиях в прошлое. Не знал, что каждый раз у него будет только час, а после третьего прыжка придется ждать, как бы сильно он ни хотел вернуться к Лизе.
Коробку с оборудованием он открыл в тот же вечер. Отпил виски и, захватив с собой бутылку, спустился в подвал. Достал очки и повертел в руках: тяжелый титановый корпус, широкие ремешки — профессиональная модель, не игрушка. Куда бы их пристроить? Он поднял взгляд. Над столом висел рисунок Эли — обычный лист, приколотый кнопками, сын подарил его Моше на пятидесятилетие. Геометрические фигуры то складывались в одно целое, то снова распадались. Моше так и не понял, что это значит, и не спросил. Он снял лист, убрал в ящик стола и вбил на его место крючок для очков.
В последнее время он часто думал об отце. Семен Шалитов был инженером-вычислителем, скорее математиком, чем программистом, в те времена, когда компьютеры были прежде всего счетными машинами. Работал в большом исследовательском институте — что-то автомобильное или тракторное. Когда Моше было лет четырнадцать, отец взял его к себе на работу и с гордостью показал ЭВМ ЕС-1022, советскую копию IBM 360. Моше стоял в дверях машинного зала и смотрел на ряды серых шкафов, на катушки магнитной ленты, на панель с мигающими лампами. Пахло озоном и горячим железом. Через год он написал на Фортране простенькую карточную игру, сам набил перфокарты, загрузил их в машину и завороженно следил, как грохочущий принтер строчка за строчкой печатает партию на широкой бумажной ленте.
Жаль, что отец не увидел, до чего сейчас дошла технология. Смартфон в кармане в миллион раз мощнее тех шкафов, а обычная флешка содержит больше информации, чем все его диски и ленты, вместе взятые. Отец не поверил бы. Моше поймал себя на том, что мысленно показывает ему систему, слышит его вопросы, видит это редкое выражение лица: гордость, восхищение и еще что-то, чему он так и не нашел названия.
Он сел за стол и запустил программу управления лазером. Установка в углу ответила низким гулом силовых блоков, звук шел по полу и отдавался в ступнях. Надел очки, дождался, пока на внутреннем экране один за другим вспыхнут зеленые индикаторы, и стал листать параметры. Температура, напряжение, заряд накопителей — все в норме. Он сидел и думал об отце, уже почти не замечая цифр.
В памяти почему-то всплыла дача Олега, где-то недалеко от окружной. Они с отцом приехали туда на велосипедах через лес, начинавшийся почти у самого их дома в Измайлово. Олег с сыном Сашей ждали у ворот и сразу потащили смотреть пристройку, законченную в прошлом месяце. Небольшая терраса с деревянным полом и застекленными рамами еще пахла свежей краской и смолой. Внутри было неожиданно светло. Отец похвалил.
Они сели обедать на веранде, спрятавшись в тени от московского весеннего солнца. Олег заведовал кафедрой в Бауманке, и разговор быстро перешел к тому, куда Моше имеет смысл подаваться в следующем году.
— Забудьте про МГУ и Физтех, — сказал Олег, разливая чай. — И в Бауманку не суйтесь.
— Почему? — спросил отец, хотя он прекрасно знал почему.
— Ну как почему… У него же нос в скафандр не пролезает!
Отец засмеялся. Моше тоже, хотя шутку слышал уже сто раз.
— МИИТ, — продолжал Олег. — Или МЛТИ.
— МЛТИ? — Моше удивленно поднял брови.
— Лесотехнический институт. Там хорошая кафедра прикладной математики, серьезные люди. Правда, это в Мытищах, за городом. Так что МИИТ или, на худой конец, МИСИС.
Жена Олега принесла клубнику со сливками и поставила блюдо на середину стола. Разговор оборвался. Моше отложил ложку, пододвинул к себе тарелку и наклонился над ней. Отец легко щелкнул его по затылку, и он ушел лицом в сливки. Подняв голову, он увидел смеющееся лицо отца и тоже не удержался от смеха.
Он словно наблюдал за собой со стороны, ощущал, как его тело тянулось к тарелке, смеялось, дышало само по себе. Но запах сливок был настоящим, шершавое дерево стола приятно царапало ладони. И отец смеялся, запрокинув голову — именно так, как его помнил Моше.
Олег пару секунд смотрел на них, потом повернулся к сыну:
— Ты бы надулся на три дня. А Мишка сидит и смеется.
Саша промолчал, не поднимая глаз от тарелки.

На обратном пути они не поехали сразу в Москву, а свернули в глубь леса по боковой тропинке. Колеса шуршали по хвое, изредка ломая сухие ветки. Пахло смолой и прогретой землей. Руки на руле, легкое покалывание в ногах от долгой дороги, тень от сосен, полосами ложившаяся на тропинку, — все это было на удивление настоящим, осязаемым, плотным.
Отец остановился на небольшой поляне, прислонил велосипед к дереву, достал из сумки портативный коротковолновый приемник и стал плавно крутить ручку настройки. Сквозь треск и свист помех то и дело прорывались обрывки голосов, пока он наконец не поймал чистый сигнал. Они всегда слушали «Голос Америки» в лесу: здесь глушилки работали слабее.
Диктор говорил спокойно, размеренно, чуть мягче, чем в советских новостях, с паузами между предложениями:
— Вчера, восьмого мая тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, в Москве состоялось учредительное собрание «Демократического союза». Впервые в истории Советского Союза группа граждан открыто провозгласила создание независимой политической партии.
Отец убавил громкость:
— Я был там вчера. Меня как дружинника вызвали — порядок обеспечивать. Внешнее кольцо, третье. Во втором милиция, в первом КГБ… — он сделал паузу. — Ты представляешь, что это такое — стоять в оцеплении и смотреть, как они идут? Пешком, лица открыты… Человек пятнадцать, может, двадцать. Они знали, что мы там стоим. Знали, что их фотографируют. И все равно шли.
— А сколько вас было?
— Несколько сотен точно, а то и больше, — отец покачал головой и усмехнулся. — Понимаешь, я стоял и думал: нас тут всех нагнали ради этих двадцати человек. Власть, видно, сильно испугалась… Но ведь и не арестовали. В интересное время живем, Мишка.
Отец поправил велосипед у дерева и продолжил привычным лекторским тоном:
— В настоящей демократии должно быть несколько партий. Конкуренция, выборы, а не пустой ритуал, как у нас.
— Ну да. И еще — свободная пресса, БАГАЦ, главенство закона, разделение законодательной и исполнительной власти. Это называется системой противовесов. Хотя у нас нет разделения законодательной и исполнительной…
Отец с трудом удержал в руках падающий велосипед:
— Что за БАГАЦ? И откуда…
— Бейт мишпат гавоа ле-цедек — высший суд справедливости. Он даже может отменять решения правительства, что, я считаю, неправильно. Если мы выбрали Биби, то пусть он уже делает то, что хочет большинство. И вот что я тебе скажу. Вся эта твоя свобода и демократия имеет цену. И иногда слишком большую цену. — Моше уже не ждал ответа. — Мы, видите ли, не можем держать человека в тюрьме всю жизнь, даже если знаем, что он из ХАМАСа. Негуманно, недемократично. А в итоге эта мразь выходит по какой-нибудь сделке и врезается в тремпиаду. Безответственные придурки эти судьи! Никто из них даже не извинился, не пришел на шиву, не покаялся. Торжество закона, чтоб они сдохли!
— Сынок, Мишенька, что ты говоришь? Какая мразь, какая тремпиада? Что это вообще такое? Что происходит?
— Зачем ты поехал на озеро с Ильей?
Отец открыл рот. Закрыл.
— Вас искали три дня. Три дня, папа! ОВИР уже дал разрешение. После отказов, очередей, после того как тебя выперли из института… После всего этого ты сел в «запорожец» и поехал рыбачить на свое гребаное озеро.
Отец стоял не двигаясь. Рука лежала на руле велосипеда.
— Заехать на лед в конце марта — это как бы не самая умная вещь. Но ты, видите ли, не мог упустить свою последнюю зимнюю рыбалку в России. К тому же твой друг Илья — крупнейший в своем роде эксперт по подледному лову!.. — голос Моше сорвался. — Потому что ты всю жизнь так делал — доверял: людям, погоде, льду…
Отец смотрел на него, словно пытаясь понять хоть одно слово на незнакомом языке.
— Осторожнее в жизни нужно быть, а не мечтать о светлом будущем и свободе. Не стоит твоя свобода жизни людей.
Он замолчал. В лесу повисла тишина, только где-то далеко стучал дятел.
Отец шагнул ближе и осторожно положил ему руку на плечо:
— Миша…
Час закончился. Моше очнулся в подвале, в темноте, очки все еще давили на лицо.