Книга «Скованные»
Отход (Глава 11)
Оглавление
Возрастные ограничения 18+
Широкая спина бойца мелькала под низкими сводами туннеля. Карим с трудом выдерживал темп, хотя бежал, почти не пригибаясь.
Этот отсек построили еще до него — своды из необработанного бетона, трещины кое-где заделаны монтажной пеной, кабели стянуты дешевыми строительными хомутами. Свет фонаря метался по стенам, выхватывая кабельные короба, блестящие от влаги потеки и черные стрелки с номерами секций.
Перед глазами на миг всплыло собственное испуганное лицо в круге прицела.
Карим споткнулся и упал, разодрав локоть о бетонный пол.
Боец обернулся:
— Ты ранен?
— Нет, Омар, все в порядке. — Он уже поднимался на ноги.
Он не был ранен, хотя так было бы проще.
Туннель пошел на подъем, воздух сделался суше, с примесью пыли и старого машинного масла. Где-то наверху глухо ударило, бетон едва заметно дрогнул, с потолка посыпалась мелкая крошка.
Они нырнули в проем слева. Лестница вверх — металлические скобы, вмурованные в бетон. Карим ухватился за обмотанную изолентой скобу и полез следом за бойцом.
Над головой откинулась крышка люка.
Они выскочили в темноту и затаились в тени забитого фанерой окна. На полу вперемешку с битым кирпичом валялись погнутые велосипедные рамы. Мастерская Набиля — здесь Карим купил сыну его первый велосипед. Израильские самолеты разбомбили почти весь квартал, но мастерская все еще стояла, и только крыша провалилась в правом углу.
Снаружи раздавалось ровное электрическое жужжание. Боец присел и поднял руку: над домом висел дрон.
Карим вжался в стену и перестал дышать. Гудение нависло над ними, сместилось вправо и растворилось в ночи.
Они выскочили из мастерской и перебежали к стене напротив. Узкая улица была засыпана обломками штукатурки. Они снова бежали, пригнувшись, под полуразрушенными балконами, скрываясь в густой тени домов.
Боец нырнул в подворотню и ткнул пальцем в черную дверь.
Следующий лаз скрывался в шкафу маленькой спальни — незаметная плита в полу, кольцо вместо ручки. Боец приподнял круглую крышку и первым скользнул вниз.
Что там произошло? Почему он разжал пальцы?..
Главный штабной туннель разительно отличался от боевых веток — шире, выше, с гладким бетонным полом. С каждым метром воздух становился гуще, потянуло дизелем, сыростью и немытыми телами. Усиленные своды, двойная арматура, промышленный бетон. По стенам тянулись толстые жгуты черных кабелей, закрепленных намертво, без единого провиса. В боковых нишах на двухъярусных нарах спали люди, впереди мерно гудел генератор.
Омар остановился перед массивной деревянной дверью в конце коридора:
— Жди здесь.
Карим присел у стены и посмотрел на свои руки: тыльная сторона, костяшки, известь под короткими ногтями… Он опять увидел, как пальцы разжимаются, и детонатор уходит вниз.
Карим закрыл глаза и уткнулся лицом в колени.
Омар уже внутри. Вряд ли он станет сваливать всю вину за провал на него, но может сказать, что сначала подвел таймер, и он сунул пульт Кариму. А дальше тот замешкался, так и не дернул рукоять и бросил пульт — пришлось отходить в туннель.
Про видение, слава Аллаху, он не знает, и это главное. Психоз здесь не прощают.
Дверь открылась, из-за нее высунулся совсем молодой парень с рацией у бедра:
— Заходи.
Карим встал. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться наружу, но ноги шли ровно.
Махмуд Абу Саид сидел за большим железным столом. Худой, жилистый, лет сорока пяти. От левого глаза до подбородка тянулся широкий неровный шрам, из-за которого рот будто всегда кривился. Лампа сверху делала изуродованное лицо еще страшнее.
Карим закрыл за собой дверь.
Омар стоял у стены, стараясь не смотреть на Карима. Руки сцеплены за спиной, лицо каменное.
— С-садись. —Абу Саид указал на стул. — Омар мне уже все рассказал. Руки у тебя тряслись, с-струсил?
Карим сел.
— Я хотел дернуть ручку еще раз. Думал, заело, и нужно сильнее.
Омар у стены переступил с ноги на ногу и расслабил плечи.
— Заело… Никогда не слышал, чтобы детонаторы з-заедало… А потом ты его уронил.
— Он выпал.
Абу Саид наклонился вперед.
— Еврейские ублюдки ушли живые. Офицер, солдаты, с-собака — все. Туннель они теперь взорвут. Мы две недели готовились, каждая де-деталь была продумана — и что? У вас заело?
Он тяжело дышал, раздувая ноздри. Выпрямился, выровнял дыхание и спросил уже тише:
— Что там… с-случилось?
— Детонатор заклинило.
Абу Саид долго смотрел на него.
— Иди домой, т-т-техник.
Карим встал. Посмотрел на Омара — тот едва заметно кивнул.
Дверь за спиной закрылась, и он заметил, что до сих пор сжимает правый кулак.
На улице стояла безлунная ночь. Небо на севере вспыхнуло белым, потом оранжевым, и через несколько секунд до него докатился резкий, звенящий удар, отдавшийся во всем теле. Под ботинками хрустели стекло и обломки оконных рам. В нос бил едкий запах сгоревшей взрывчатки вперемешку с вонью прорванной канализации.
Улица Аль-Вахда выглядела так, будто ее ломали не спеша, дом за домом. На тротуаре на боку лежала сгоревшая машина с провалившейся крышей. Выше по улице фасады зданий были срезаны, словно ножом. Все три этажа смотрели наружу открытыми комнатами с неубранными кроватями и распахнутыми дверцами шкафов.
Карим взял левее за рынком. Здесь было спокойнее, израильтяне еще не добрались до его района — возможно, берегли для другого раза. Узкие улицы здесь и до войны были грязными и разбитыми. Из-под асфальта выпирали камни, на стенах темнели сырые пятна. Сверху нависала разраставшаяся десятилетиями паутина проводов. Здесь родились его родители, вырос он сам. Люди латали стены, открывали лавки, женили детей. Но каждый раз, когда жизнь кое-как налаживалась, приходили евреи и снова ломали ее. А потом заявляли на весь мир, что это самооборона. Мир возмущался, сочувствовал — и ничего не делал.
Небо на севере снова вспыхнуло. Карим остановился. Свет растекался по облакам и медленно гас. Бейт-Ханун, там жил его двоюродный брат. Он постоял еще секунду и зашагал дальше, подсвечивая себе путь.
Уличные фонари не горели уже месяц. В окнах на верхних этажах теплился желтый мерцающий свет. Слышалось мерное тарахтение генераторов.
Он дошел до своего двора и остановился перед дверью с облупившейся краской и кривой железной ручкой, которую собирался поменять еще в прошлом году. На косяке виднелась нацарапанная детская картинка — Фариз когда-то начертил там самолетик гвоздем. Карим тогда накричал на сына, но потом привык и не стал закрашивать.
Они не спали — он это понял еще на лестнице, по запаху жареного лука и голосам детей за дверью. Его жена, Рида, стояла у плиты. Три дочери на диване о чем-то громко спорили с его сыном Фаризом. Тот сидел перед ними на старом ковре в выцветшей футболке с подробной белой схемой Airbus А340 на груди.
Фариз вскочил, едва не перевернув столик коленом, и подбежал к отцу. Карим положил ему руку на плечо и притянул к себе. В свои семнадцать сын был на полголовы выше отца и шире в плечах, и только лицо все еще оставалось детским.
Рида сняла кастрюлю с огня:
— Ну слава Аллаху.
Он подошел и обнял ее.
Младшая придирчиво оглядела отца:
— Ты весь в пыли, баба.
— Мы не спали, — сказала средняя дочь Ясмин.
— Я вижу…
Старшая из детей, Лейла, не смогла сдерживать слезы и уткнулась ему лицом в грудь.
— Все хорошо, — сказал Карим, гладя ее по голове.
— Ну все, девочки, по кроватям, — махнула рукой дочерям Рида. — Дайте отцу спокойно поесть. Два часа ночи уже.
Фариз подвинул табурет к столу и уселся на скамью напротив.
Рида поставила перед мужем тарелку, полную риса и чечевицы, увенчанную кусочком жареной курицы с луком. Фариз, уткнувшись в телефон, листал Telegram и терпеливо ждал, когда отец закончит есть.
У стены стоял узкий шкаф, забитый моделями самолетов. Под потолком на леске висел реактивный лайнер в цветах Emirates с красным хвостом, тонкими золотыми полосами и крошечными окнами, светящимися изнутри. На краю журнального столика лежала картонная папка: «Финальный проект по физике. Крыло переменной стреловидности».
Карим отложил вилку. Фариз тут же показал ему экран телефона. Сверху — фотография вертолета, садившегося у больницы, внизу — текст: «Израиль подтверждает гибель троих военнослужащих в районе Бейт-Ханун».
— Это вы?
Карим промедлил. Кивнул.
— Я знал, баба. Я знал!
Фариз принес школьную тетрадку в клетку, раскрыл ее на середине и придвинул к отцу. Столбики цифр, даты, подчеркнутые красной ручкой.
— Смотри — только убитыми пятьдесят шесть человек. Значит, раненых в пять раз больше. И евреи, как всегда, врут — настоящие цифры в десятки раз выше. — Он водил пальцем по строчкам. — Мы побеждаем их, баба?
Карим посмотрел на столбики с датами, на задыхающегося от возбуждения сына.
— Да.
Тот прижал тетрадку к груди:
— Спокойной ночи, баба.
Рида забрала пустую тарелку. Карим взял ее за руку:
— Я помою. Ты устала, иди спать.
Она поцеловала его и вышла, одернув на широких бедрах свободное домашнее платье. Он налил в таз холодной воды — горячей не было уже три недели, — и принялся мыть посуду. Руки немели, и он то и дело тряс ими, пытаясь вернуть чувствительность пальцам.
Таймер… Осечка… Механический детонатор… Он собирался дернуть за рукоять, хотя знал, что это может убить и их. И вдруг смотрит на себя в прицеле и видит, как пальцы разжимаются и пульт падает на бетон…
Он поставил кастрюлю на полку.
На войне с людьми всякое бывало — кто-то глох, кто-то забывал, как его ранило.
Вытер руки полотенцем.
Значит, и это пройдет. Нервы.
* * *
Сверху в шахту ударил ослепительный столб света. Следом упал трос с двухместной эвакуационной обвязкой на конце.
— Первый, — Илай ткнул пальцем в солдата рядом с собой.
— Дани, Рекса возьми, — простонал раненый кинолог.
Солдат застегнул карабин и протянул руки. Моше подхватил собаку под грудь и передал ее Дани.
— Готово, — прокричал Илай в рацию.
Снаружи загудел дизель, трос натянулся и заскользил вверх.
Моше присел рядом с кинологом:
— Теперь мы. Хватайся за шею.
Тот поднял на него мутные глаза и обхватил его одной рукой. Трос со свистом вернулся, змеей ударившись о пол. Моше защелкнул карабин на своей обвязке, обхватил кинолога, и их резко рвануло вверх. Стены шахты замелькали перед глазами. Моше еще крепче вцепился в стропы, пытаясь унять колотящееся сердце.
Там, в туннеле, он смотрел на самого себя.
Еще через мгновение они вывалились на разбитый асфальт. Чьи-то руки ухватили Моше за разгрузку и оттащили в сторону. Через минуту лебедка вытащила Илая с последним раненым.
— Все в «намер»!
Бронетранспортер взревел и покатился сквозь руины к точке эвакуации, где на расчищенной площадке лопасти севшего вертолета уже гнали волны едкой пыли. Кинолог не выпускал собаку из рук и что-то безостановочно шептал ей в мохнатое ухо сквозь грохот винтов. Вертолет с ранеными, не включая огней, тяжело оторвался от земли и растворился в ночном небе.
Илай хлопнул Моше по плечу:
— Ну как эвакуация, куратор?
Моше вытер пот со лба тыльной стороной ладони:
— Как в книжке, ротный. Пошли домой.
Тот почти незаметно улыбнулся, и они двинулись к штабу роты, пробираясь сквозь проломы во внутренних стенах домов.
Штаб располагался в одном из уцелевших трехэтажных зданий в глубине квартала. Поперек въезда темнел гигантский D9, весь в следах от пуль и осколков. Окна были завешены сетками, у входа на полу громоздились ящики из-под патронов, канистры питьевой воды и горы пакетов с влажными салфетками.
Они поднялись на второй этаж и вошли в просторную гостиную, переделанную под командный пункт роты. Два тактических фонаря на треногах освещали комнату желтым светом. Посередине стоял низкий телевизионный столик на позолоченных витых ножках, на котором лежала карта сектора с воткнутыми в нее разноцветными стрелками.
В нос ударил спертый дух немытых мужских тел, пороховой гари, горького черного кофе и едкой хлорки.
Роман сидел на стуле перед рацией и варил кофе на переносной газовой горелке.
— Ну наконец-то. Как я понял, все живы?
— Да, раненые должны уже быть в «Сороке», — ответил Илай.
Роман разлил кофе по кружкам. Моше взял, сделал глоток. Горький, без сахара, с кардамоном.
— Спасибо, Роман.
— Не за что. Габи передал, что приедет на разбор. — Роман стал собирать разбросанную по полу форму и складывать ее в ящик из-под овощей.
Магад приехал через час.
Он вошел в гостиную в сопровождении связиста, стянул каску и бросил ее на баул у стены. Лицо покрывала цементная пыль, под глазами залегли глубокие тени. Огляделся, поздоровался с Ромой и пожал руки Илаю и Моше:
— Садитесь. — Он открыл планшет и посмотрел на Илая. — Давай по порядку: вход в туннель, время, место, состав.
— Разведгруппа зашла с собакой в боковой ход. Вот здесь. — Илай показал точку на карте. — Прошли первый поворот, потом взрыв. Нас явно ждали.
— Где?
Илай ткнул маркером в узкий участок после расширения:
— Здесь.
— Двое хамасовцев взорвали секцию за группой и собирались обрушить весь оставшийся туннель на нас, — вмешался Моше.
— Двое? — переспросил магад.
— Один в зеленой форме. Второй ниже ростом, в черном.
Габи сделал пометку в блокноте.
— И?..
Моше пожал плечами:
— Они бросили пульт и отошли, а я не успел выстрелить.
— Как обычно, — сказал Илай. — Увидели нас — и сразу назад. Трусы.
Магад поднял глаза:
— Не говори ерунду, нельзя недооценивать врага. Мы заходим с разведкой, связью, авиацией, а у них автоматы и самодельные заряды. И они все равно ждут нас в темноте. Это не трусость.
Моше услышал свой голос раньше, чем успел решить, стоит ли вообще открывать рот:
— Среди фашистов тоже было много героев.
— Верно, — сказал магад. — И это делало их страшнее и опаснее.
Никто не ответил.
Связист протянул магаду планшет. Тот прочитал и кивнул:
— Ладно. По раненым… Долетели нормально, проводник в норме, кинолог в операционной, Дани утром выписывают. — Габи не смог сдержать улыбку. — А для Рекса ночью подняли хирурга-ветеринара из Тель-Авива.
— Главное, чтобы пес не потребовал отдельную палату, — усмехнулся Илай.
— Завтра в восемь — инструктаж по новому сектору. Отдыхайте.
Магад вышел, закрыв за собой дверь.
Через час, поужинав сухим пайком, Моше сидел на брошенном на пол матрасе в соседней комнате. Он методично обтирал шею, руки и грудь влажными салфетками, пытаясь избавиться от въевшейся цементной крошки. Открутил крышку пластиковой бутылки, плеснул воды на зубную щетку и быстро почистил зубы, сплюнув белую пену в пустой мусорный пакет.
Он делил комнату с Ромой и еще двумя солдатами. Те уже спали, накрывшись спальниками, тихо дыша в темноте.
Моше лег на спину и заложил руки за голову.
Он не мог перестать думать о туннеле: застывшее лицо палестинца в круге прицела, потом его собственное лицо. Моше сжал кулаки, заново переживая сбитое дыхание в чужих легких, обрывки мыслей на арабском и выпавший из руки детонатор.
Психоз? Галлюцинация?.. Если бы не машина времени, он бы легко поверил в это. Но как это связано с прыжками в прошлое? Видение было таким же реальным как в прыжках, хоть и произошло в настоящем. Но во время прыжков он всегда оставался в своем теле. Параллельная ветка реальности?.. Да нет, ерунда, какая еще ветка…
Уравнение не сходилось. Нужно вернуться к машине и найти недостающую переменную.
За окном небо на севере на секунду стало белым и погасло.
Этот отсек построили еще до него — своды из необработанного бетона, трещины кое-где заделаны монтажной пеной, кабели стянуты дешевыми строительными хомутами. Свет фонаря метался по стенам, выхватывая кабельные короба, блестящие от влаги потеки и черные стрелки с номерами секций.
Перед глазами на миг всплыло собственное испуганное лицо в круге прицела.
Карим споткнулся и упал, разодрав локоть о бетонный пол.
Боец обернулся:
— Ты ранен?
— Нет, Омар, все в порядке. — Он уже поднимался на ноги.
Он не был ранен, хотя так было бы проще.
Туннель пошел на подъем, воздух сделался суше, с примесью пыли и старого машинного масла. Где-то наверху глухо ударило, бетон едва заметно дрогнул, с потолка посыпалась мелкая крошка.
Они нырнули в проем слева. Лестница вверх — металлические скобы, вмурованные в бетон. Карим ухватился за обмотанную изолентой скобу и полез следом за бойцом.
Над головой откинулась крышка люка.
Они выскочили в темноту и затаились в тени забитого фанерой окна. На полу вперемешку с битым кирпичом валялись погнутые велосипедные рамы. Мастерская Набиля — здесь Карим купил сыну его первый велосипед. Израильские самолеты разбомбили почти весь квартал, но мастерская все еще стояла, и только крыша провалилась в правом углу.
Снаружи раздавалось ровное электрическое жужжание. Боец присел и поднял руку: над домом висел дрон.
Карим вжался в стену и перестал дышать. Гудение нависло над ними, сместилось вправо и растворилось в ночи.
Они выскочили из мастерской и перебежали к стене напротив. Узкая улица была засыпана обломками штукатурки. Они снова бежали, пригнувшись, под полуразрушенными балконами, скрываясь в густой тени домов.
Боец нырнул в подворотню и ткнул пальцем в черную дверь.
Следующий лаз скрывался в шкафу маленькой спальни — незаметная плита в полу, кольцо вместо ручки. Боец приподнял круглую крышку и первым скользнул вниз.
Что там произошло? Почему он разжал пальцы?..
Главный штабной туннель разительно отличался от боевых веток — шире, выше, с гладким бетонным полом. С каждым метром воздух становился гуще, потянуло дизелем, сыростью и немытыми телами. Усиленные своды, двойная арматура, промышленный бетон. По стенам тянулись толстые жгуты черных кабелей, закрепленных намертво, без единого провиса. В боковых нишах на двухъярусных нарах спали люди, впереди мерно гудел генератор.
Омар остановился перед массивной деревянной дверью в конце коридора:
— Жди здесь.
Карим присел у стены и посмотрел на свои руки: тыльная сторона, костяшки, известь под короткими ногтями… Он опять увидел, как пальцы разжимаются, и детонатор уходит вниз.
Карим закрыл глаза и уткнулся лицом в колени.
Омар уже внутри. Вряд ли он станет сваливать всю вину за провал на него, но может сказать, что сначала подвел таймер, и он сунул пульт Кариму. А дальше тот замешкался, так и не дернул рукоять и бросил пульт — пришлось отходить в туннель.
Про видение, слава Аллаху, он не знает, и это главное. Психоз здесь не прощают.
Дверь открылась, из-за нее высунулся совсем молодой парень с рацией у бедра:
— Заходи.
Карим встал. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться наружу, но ноги шли ровно.
Махмуд Абу Саид сидел за большим железным столом. Худой, жилистый, лет сорока пяти. От левого глаза до подбородка тянулся широкий неровный шрам, из-за которого рот будто всегда кривился. Лампа сверху делала изуродованное лицо еще страшнее.
Карим закрыл за собой дверь.
Омар стоял у стены, стараясь не смотреть на Карима. Руки сцеплены за спиной, лицо каменное.
— С-садись. —Абу Саид указал на стул. — Омар мне уже все рассказал. Руки у тебя тряслись, с-струсил?
Карим сел.
— Я хотел дернуть ручку еще раз. Думал, заело, и нужно сильнее.
Омар у стены переступил с ноги на ногу и расслабил плечи.
— Заело… Никогда не слышал, чтобы детонаторы з-заедало… А потом ты его уронил.
— Он выпал.
Абу Саид наклонился вперед.
— Еврейские ублюдки ушли живые. Офицер, солдаты, с-собака — все. Туннель они теперь взорвут. Мы две недели готовились, каждая де-деталь была продумана — и что? У вас заело?
Он тяжело дышал, раздувая ноздри. Выпрямился, выровнял дыхание и спросил уже тише:
— Что там… с-случилось?
— Детонатор заклинило.
Абу Саид долго смотрел на него.
— Иди домой, т-т-техник.
Карим встал. Посмотрел на Омара — тот едва заметно кивнул.
Дверь за спиной закрылась, и он заметил, что до сих пор сжимает правый кулак.
На улице стояла безлунная ночь. Небо на севере вспыхнуло белым, потом оранжевым, и через несколько секунд до него докатился резкий, звенящий удар, отдавшийся во всем теле. Под ботинками хрустели стекло и обломки оконных рам. В нос бил едкий запах сгоревшей взрывчатки вперемешку с вонью прорванной канализации.
Улица Аль-Вахда выглядела так, будто ее ломали не спеша, дом за домом. На тротуаре на боку лежала сгоревшая машина с провалившейся крышей. Выше по улице фасады зданий были срезаны, словно ножом. Все три этажа смотрели наружу открытыми комнатами с неубранными кроватями и распахнутыми дверцами шкафов.
Карим взял левее за рынком. Здесь было спокойнее, израильтяне еще не добрались до его района — возможно, берегли для другого раза. Узкие улицы здесь и до войны были грязными и разбитыми. Из-под асфальта выпирали камни, на стенах темнели сырые пятна. Сверху нависала разраставшаяся десятилетиями паутина проводов. Здесь родились его родители, вырос он сам. Люди латали стены, открывали лавки, женили детей. Но каждый раз, когда жизнь кое-как налаживалась, приходили евреи и снова ломали ее. А потом заявляли на весь мир, что это самооборона. Мир возмущался, сочувствовал — и ничего не делал.
Небо на севере снова вспыхнуло. Карим остановился. Свет растекался по облакам и медленно гас. Бейт-Ханун, там жил его двоюродный брат. Он постоял еще секунду и зашагал дальше, подсвечивая себе путь.
Уличные фонари не горели уже месяц. В окнах на верхних этажах теплился желтый мерцающий свет. Слышалось мерное тарахтение генераторов.
Он дошел до своего двора и остановился перед дверью с облупившейся краской и кривой железной ручкой, которую собирался поменять еще в прошлом году. На косяке виднелась нацарапанная детская картинка — Фариз когда-то начертил там самолетик гвоздем. Карим тогда накричал на сына, но потом привык и не стал закрашивать.
Они не спали — он это понял еще на лестнице, по запаху жареного лука и голосам детей за дверью. Его жена, Рида, стояла у плиты. Три дочери на диване о чем-то громко спорили с его сыном Фаризом. Тот сидел перед ними на старом ковре в выцветшей футболке с подробной белой схемой Airbus А340 на груди.
Фариз вскочил, едва не перевернув столик коленом, и подбежал к отцу. Карим положил ему руку на плечо и притянул к себе. В свои семнадцать сын был на полголовы выше отца и шире в плечах, и только лицо все еще оставалось детским.
Рида сняла кастрюлю с огня:
— Ну слава Аллаху.
Он подошел и обнял ее.
Младшая придирчиво оглядела отца:
— Ты весь в пыли, баба.
— Мы не спали, — сказала средняя дочь Ясмин.
— Я вижу…
Старшая из детей, Лейла, не смогла сдерживать слезы и уткнулась ему лицом в грудь.
— Все хорошо, — сказал Карим, гладя ее по голове.
— Ну все, девочки, по кроватям, — махнула рукой дочерям Рида. — Дайте отцу спокойно поесть. Два часа ночи уже.
Фариз подвинул табурет к столу и уселся на скамью напротив.
Рида поставила перед мужем тарелку, полную риса и чечевицы, увенчанную кусочком жареной курицы с луком. Фариз, уткнувшись в телефон, листал Telegram и терпеливо ждал, когда отец закончит есть.
У стены стоял узкий шкаф, забитый моделями самолетов. Под потолком на леске висел реактивный лайнер в цветах Emirates с красным хвостом, тонкими золотыми полосами и крошечными окнами, светящимися изнутри. На краю журнального столика лежала картонная папка: «Финальный проект по физике. Крыло переменной стреловидности».
Карим отложил вилку. Фариз тут же показал ему экран телефона. Сверху — фотография вертолета, садившегося у больницы, внизу — текст: «Израиль подтверждает гибель троих военнослужащих в районе Бейт-Ханун».
— Это вы?
Карим промедлил. Кивнул.
— Я знал, баба. Я знал!
Фариз принес школьную тетрадку в клетку, раскрыл ее на середине и придвинул к отцу. Столбики цифр, даты, подчеркнутые красной ручкой.
— Смотри — только убитыми пятьдесят шесть человек. Значит, раненых в пять раз больше. И евреи, как всегда, врут — настоящие цифры в десятки раз выше. — Он водил пальцем по строчкам. — Мы побеждаем их, баба?
Карим посмотрел на столбики с датами, на задыхающегося от возбуждения сына.
— Да.
Тот прижал тетрадку к груди:
— Спокойной ночи, баба.
Рида забрала пустую тарелку. Карим взял ее за руку:
— Я помою. Ты устала, иди спать.
Она поцеловала его и вышла, одернув на широких бедрах свободное домашнее платье. Он налил в таз холодной воды — горячей не было уже три недели, — и принялся мыть посуду. Руки немели, и он то и дело тряс ими, пытаясь вернуть чувствительность пальцам.
Таймер… Осечка… Механический детонатор… Он собирался дернуть за рукоять, хотя знал, что это может убить и их. И вдруг смотрит на себя в прицеле и видит, как пальцы разжимаются и пульт падает на бетон…
Он поставил кастрюлю на полку.
На войне с людьми всякое бывало — кто-то глох, кто-то забывал, как его ранило.
Вытер руки полотенцем.
Значит, и это пройдет. Нервы.
* * *
Сверху в шахту ударил ослепительный столб света. Следом упал трос с двухместной эвакуационной обвязкой на конце.
— Первый, — Илай ткнул пальцем в солдата рядом с собой.
— Дани, Рекса возьми, — простонал раненый кинолог.
Солдат застегнул карабин и протянул руки. Моше подхватил собаку под грудь и передал ее Дани.
— Готово, — прокричал Илай в рацию.
Снаружи загудел дизель, трос натянулся и заскользил вверх.
Моше присел рядом с кинологом:
— Теперь мы. Хватайся за шею.
Тот поднял на него мутные глаза и обхватил его одной рукой. Трос со свистом вернулся, змеей ударившись о пол. Моше защелкнул карабин на своей обвязке, обхватил кинолога, и их резко рвануло вверх. Стены шахты замелькали перед глазами. Моше еще крепче вцепился в стропы, пытаясь унять колотящееся сердце.
Там, в туннеле, он смотрел на самого себя.
Еще через мгновение они вывалились на разбитый асфальт. Чьи-то руки ухватили Моше за разгрузку и оттащили в сторону. Через минуту лебедка вытащила Илая с последним раненым.
— Все в «намер»!
Бронетранспортер взревел и покатился сквозь руины к точке эвакуации, где на расчищенной площадке лопасти севшего вертолета уже гнали волны едкой пыли. Кинолог не выпускал собаку из рук и что-то безостановочно шептал ей в мохнатое ухо сквозь грохот винтов. Вертолет с ранеными, не включая огней, тяжело оторвался от земли и растворился в ночном небе.
Илай хлопнул Моше по плечу:
— Ну как эвакуация, куратор?
Моше вытер пот со лба тыльной стороной ладони:
— Как в книжке, ротный. Пошли домой.
Тот почти незаметно улыбнулся, и они двинулись к штабу роты, пробираясь сквозь проломы во внутренних стенах домов.
Штаб располагался в одном из уцелевших трехэтажных зданий в глубине квартала. Поперек въезда темнел гигантский D9, весь в следах от пуль и осколков. Окна были завешены сетками, у входа на полу громоздились ящики из-под патронов, канистры питьевой воды и горы пакетов с влажными салфетками.
Они поднялись на второй этаж и вошли в просторную гостиную, переделанную под командный пункт роты. Два тактических фонаря на треногах освещали комнату желтым светом. Посередине стоял низкий телевизионный столик на позолоченных витых ножках, на котором лежала карта сектора с воткнутыми в нее разноцветными стрелками.
В нос ударил спертый дух немытых мужских тел, пороховой гари, горького черного кофе и едкой хлорки.
Роман сидел на стуле перед рацией и варил кофе на переносной газовой горелке.
— Ну наконец-то. Как я понял, все живы?
— Да, раненые должны уже быть в «Сороке», — ответил Илай.
Роман разлил кофе по кружкам. Моше взял, сделал глоток. Горький, без сахара, с кардамоном.
— Спасибо, Роман.
— Не за что. Габи передал, что приедет на разбор. — Роман стал собирать разбросанную по полу форму и складывать ее в ящик из-под овощей.
Магад приехал через час.
Он вошел в гостиную в сопровождении связиста, стянул каску и бросил ее на баул у стены. Лицо покрывала цементная пыль, под глазами залегли глубокие тени. Огляделся, поздоровался с Ромой и пожал руки Илаю и Моше:
— Садитесь. — Он открыл планшет и посмотрел на Илая. — Давай по порядку: вход в туннель, время, место, состав.
— Разведгруппа зашла с собакой в боковой ход. Вот здесь. — Илай показал точку на карте. — Прошли первый поворот, потом взрыв. Нас явно ждали.
— Где?
Илай ткнул маркером в узкий участок после расширения:
— Здесь.
— Двое хамасовцев взорвали секцию за группой и собирались обрушить весь оставшийся туннель на нас, — вмешался Моше.
— Двое? — переспросил магад.
— Один в зеленой форме. Второй ниже ростом, в черном.
Габи сделал пометку в блокноте.
— И?..
Моше пожал плечами:
— Они бросили пульт и отошли, а я не успел выстрелить.
— Как обычно, — сказал Илай. — Увидели нас — и сразу назад. Трусы.
Магад поднял глаза:
— Не говори ерунду, нельзя недооценивать врага. Мы заходим с разведкой, связью, авиацией, а у них автоматы и самодельные заряды. И они все равно ждут нас в темноте. Это не трусость.
Моше услышал свой голос раньше, чем успел решить, стоит ли вообще открывать рот:
— Среди фашистов тоже было много героев.
— Верно, — сказал магад. — И это делало их страшнее и опаснее.
Никто не ответил.
Связист протянул магаду планшет. Тот прочитал и кивнул:
— Ладно. По раненым… Долетели нормально, проводник в норме, кинолог в операционной, Дани утром выписывают. — Габи не смог сдержать улыбку. — А для Рекса ночью подняли хирурга-ветеринара из Тель-Авива.
— Главное, чтобы пес не потребовал отдельную палату, — усмехнулся Илай.
— Завтра в восемь — инструктаж по новому сектору. Отдыхайте.
Магад вышел, закрыв за собой дверь.
Через час, поужинав сухим пайком, Моше сидел на брошенном на пол матрасе в соседней комнате. Он методично обтирал шею, руки и грудь влажными салфетками, пытаясь избавиться от въевшейся цементной крошки. Открутил крышку пластиковой бутылки, плеснул воды на зубную щетку и быстро почистил зубы, сплюнув белую пену в пустой мусорный пакет.
Он делил комнату с Ромой и еще двумя солдатами. Те уже спали, накрывшись спальниками, тихо дыша в темноте.
Моше лег на спину и заложил руки за голову.
Он не мог перестать думать о туннеле: застывшее лицо палестинца в круге прицела, потом его собственное лицо. Моше сжал кулаки, заново переживая сбитое дыхание в чужих легких, обрывки мыслей на арабском и выпавший из руки детонатор.
Психоз? Галлюцинация?.. Если бы не машина времени, он бы легко поверил в это. Но как это связано с прыжками в прошлое? Видение было таким же реальным как в прыжках, хоть и произошло в настоящем. Но во время прыжков он всегда оставался в своем теле. Параллельная ветка реальности?.. Да нет, ерунда, какая еще ветка…
Уравнение не сходилось. Нужно вернуться к машине и найти недостающую переменную.
За окном небо на севере на секунду стало белым и погасло.
Рецензии и комментарии 0
Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.
Войти Зарегистрироваться