Книга «Скованные»
Листовка (Глава 13)
Оглавление
- Ралли (Глава 1)
- Машина времени (Глава 2)
- Начало (Глава 3)
- Лена и Лиза (Глава 4)
- Грязные деньги (Глава 5)
- Капланисты (Глава 6)
- Повисший коммит (Глава 7)
- Лаборатория (Глава 8)
- Седьмое октября (Глава 9)
- Туннель (Глава 10)
- Отход (Глава 11)
- Назад в туннель (Глава 12)
- Листовка (Глава 13)
- Психиатр (Глава 14)
Возрастные ограничения 18+
Рынок пустел. Те, у кого еще были деньги, уходили с набитыми, растянутыми пакетами. Те, у кого денег не было, бродили между рядами, брали в руки то лоток яиц, то банку масла, спрашивали цену и уходили ни с чем.
Карим с сыном пробирались к выходу, неся по две тяжелые сумки. Тонкие ручки впивались в пальцы: рис, чай, сахар, масло, лук, несколько банок консервов. Сверху лежал крошечный пакет фиников, который Фариз все-таки выпросил для младшей сестры Амиры.
Над кварталом раздался низкий протяжный гул. Карим поднял голову.
Что-то белое мелькнуло в воздухе, потом еще и еще. Тонкие глянцевые листочки сыпались с неба, словно огромные снежинки, лениво кружась между домами. Они тихо шуршали на ветру, но, коснувшись влажной земли, намокали и слипались в сплошной серый ковер.
Фариз поставил сумки, подпрыгнул и поймал листовку на лету.
«СРОЧНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!
ЖИТЕЛИ ДЖАБАЛИИ
Террористические организации начали войну против государства Израиль. Ваш район является зоной боевых действий.
Вы должны немедленно покинуть свои дома, а также все общественные убежища и направиться на юг в гуманитарный лагерь Рафиах.
Присутствие на севере подвергает вашу жизнь опасности. Каждый оставшийся севернее Вади-Газа может быть идентифицирован как соучастник террористической организации.
Во имя вашей безопасности и безопасности ваших семей вы не должны возвращаться в свои дома до получения уведомления от Армии обороны Израиля. Запрещается приближаться к пограничному ограждению. По нарушителям будет открыт огонь без предупреждения».
Слово «немедленно» и фраза про соучастника были выделены ярко-красным цветом.
Фариз перевернул листок — оборот занимала карта сектора Газа. Джабалия и весь север тонули в черной штриховке. Через весь лист шла толстая стрелка вниз, на юг, к надписи «Гуманитарный лагерь Рафиах».
В кармане завибрировал телефон.
— Смотри. — Фариз передал листовку отцу, достал телефон и включил громкую связь.
Из динамика раздался ровный записанный голос:
— Срочное сообщение от Армии обороны Израиля. Говорит подполковник Авихай Адраи…
Со всех сторон к ним подтягивались люди. Фариз прибавил звук и поднял телефон над головой:
— Жители лагеря Джабалия и прилегающих районов. Террористическая организация ХАМАС продолжает использовать вас в качестве живого щита, размещая свои объекты внутри ваших кварталов. Армия обороны Израиля готовится нанести массированные удары по террористической инфраструктуре в вашем районе. В целях вашей безопасности мы призываем вас до шести утра шестнадцатого ноября переместиться в гуманитарную зону Рафиах. Для эвакуации доступен безопасный коридор по шоссе Салах ад-Дин. Не поддавайтесь приказам ХАМАСа оставаться в ваших домах, спасайте себя и свои семьи. Повторяю: у вас есть сорок восемь часов. По истечении этого времени нахождение в районе Джабалии будет представлять угрозу для вашей жизни…
Звонок оборвался.
Стоящий рядом старик потянулся к листовке в руке у Карима:
— Дай.
Он поднес лист к глазам, перевернул картой вверх, долго смотрел на перечеркнутую Джабалию, медленно разорвал листовку и бросил на асфальт.
— Соучастник… — пробормотал он.
Женщина, державшая за руку мальчишку лет пяти, закусила губу:
— На юг, значит… И где мы все там поместимся на юге?
Карим подобрал еще один лист с земли, сложил вчетверо и сунул в карман:
— Пошли домой.
Подхватив поклажу, они зашагали к дому. Над улицей все еще кружились бумажки, цепляясь за провода и бельевые веревки.
Карим поставил сумки у порога и протянул Риде сложенную листовку. Она развернула ее и осталась стоять посреди комнаты, снова и снова разглаживая сгиб большим пальцем.
Девочки принялись разбирать сумки.
— Финики! — Амира просияла и послала Фаризу воздушный поцелуй.
Рида повернулась к мужу.
— Я никуда не пойду, — спокойно сказала она, скрестив руки на груди. — Мне звонили. Самире сверху звонили. Аише тоже.
Лейла встала с дивана и протянула отцу телефон. Ее ногти были обкусаны почти до мяса:
— Да фигня все это, психологическая война. Вот, в «Ар-Рисале» пишут. Читай со слов: «Не поддавайтесь угрозам сионистского режима…»
— И правильно! — воскликнул Фариз. — Я им не баран, чтобы меня перегонять.
Карим потянулся к сумке и стал выкладывать продукты на стол. Рида наклонилась к мужу:
— Может, правда просто пугают. Раньше тоже…
Ее телефон зазвонил.
— Привет, Аиша!.. Да, они дома… Да, все хорошо. — Она отвернулась к окну. — Я понимаю… Да… Хорошо.
Рида опустила телефон, постояла несколько секунд, повернулась:
— Они уходят.
У Фариза опустились плечи.
— Как уходят? Почему?
— Аиша говорит, что Кенан считает, здесь с малышом слишком опасно. Он снял квартиру в Рафиахе.
— Богатый изнеженный трус!
— Тихо! — Карим с силой ударил ладонью по столу. — Это семья Кенана, ему решать. Мы остаемся. Нас не выгонят из дома, как моего деда из Яффо. Конец разговора… Лейла, помоги матери разобрать продукты.
Та нехотя взялась за консервные банки.
В дверь постучали. Карим посмотрел в глазок и щелкнул замком. На лестнице стоял подросток в толстовке с капюшоном, почти полностью скрывающим его лицо. Он протянул сложенный вдвое тетрадный листок и сразу пошел вниз.
Карим развернул бумагу: «Срочно. Амир Махмуд Абу Саид ждет».
Скомкал записку и сунул в карман. Поймал озабоченный взгляд жены:
— Я ненадолго.
Он вышел из подъезда и пошел вдоль стены, не поднимая головы. Ноги скользили по мокрым, слипшимся листовкам.
Сегодня на рынке его остановил Абу Махмуд, дальний родственник Риды, — сутулый старик в серой потрепанной кепке.
— Как ты, Абу Фариз? Полегче стало?
— Да я вроде и не болел. А что?
— Так на днях, в очереди за мукой, ты совсем плохой был. Будто не узнавал меня, все куда-то мимо смотрел… Ты после бомбежки не выспался?
— Да, я тогда только под утро заснул… А ты почем рис взял? — Карим кивнул на большой пакет в руках старика.
— Двадцать шекелей за пять кило, у Салима. Но там уже разобрали.
— Жаль. Ну мы пошли.
Карим помнил очередь, давку перед грузовиком. И сразу — касса супермаркета, большие чужие руки с редкими рыжеватыми волосками, торопливо бросающие покупки в тележку. Все было как в тумане: он заплатил, выскочил наружу и спрятался на задворках магазина. Из решетки кондиционера бил горячий воздух. Потом его замутило, в руки упал мешок с мукой, и он пошел прочь от грузовика.
Несколько дней он пытался убедить себя, что все это ему привиделось, как тогда в туннеле. Стресс. Но Абу Махмуд разговаривал с ним, и этого он вообще не помнил.
А если он и правда был в израильском супермаркете, а вместо него перед стариком стоял тот израильтянин из туннеля?
Земля едва заметно дрогнула, над крышами прокатился низкий, вибрирующий гул возобновившейся бомбежки. Карим поднял голову. Перед ним была заброшенная пекарня с выбитым окном и закопченной вывеской. Замок сорвали еще в первую неделю, ручки стянули проволокой.
Он наклонился, раскрутил проволоку и вошел, плотно прикрыв за собой створку. Прошел через пустой зал, свернул за угол, отодвинул ногой кусок фанеры и потянул на себя тяжелую крышку люка. Ржавый металл заскрипел, и из шахты дохнуло землей и холодом.
Спустившись по железным скобам, он спрыгнул на утрамбованную землю и включил фонарь. Потолок здесь был совсем низким, а осыпающиеся земляные стены кое-как поддерживались трухлявыми досками. Через два поворота показался бетонный проем. Проход расширился. Дальше пошел знакомый главный туннель с заглаженным полом, толстыми кабелями, проложенными вдоль стен, и черными стрелками с номерами секций.
Абу Саид. Из-за детонатора? Или другое?..
У развилки его ждал молодой боевик с рацией на бедре. Карим кивнул и отправился следом.
Он шел, глядя в спину бойцу, и вдруг желудок сжало так, словно кто-то изнутри скрутил его кулаком. Карим остановился, выбросил руку к стене и судорожно сжал пальцы. Но под ладонью оказался не сырой бетон, а холодный металл — гладкий, круглый, с мягко сточенным краем.
Поручень. Металлический поручень больничной кровати.
Он дернулся и попытался сесть, но острая боль в правой ноге тут же повалила его обратно. Он замер, с шумом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, огляделся. Плотная серая шторка на кольцах отгораживала его койку от остальной палаты, сверху сеть мелких трещин змеилась по белому потолку. Из коридора доносились приглушенные голоса и скрип колес медицинской тележки. В воздухе висел запах хлорки вперемешку с чем-то тошнотворно сладким. У стены стояла тумбочка с пластиковым стаканом и трубочкой, напротив чернел погасший экран телевизора на металлическом кронштейне.
Карим поднял руки и поднес к глазам: широкие ладони, толстые пальцы, светлая кожа с редкими рыжеватыми волосками. Под простыней угадывалось массивное тело. Правое бедро было туго перевязано, на бинте проступило желтоватое пятно.
Шторка на кольцах отъехала в сторону, в палату вошли двое. Один постарше, сухой, с майорскими знаками различия и коротко стрижеными висками, другой моложе, с планшетом под мышкой. Старший придвинул к кровати раскладной деревянный стул, сел, положив руки на колени. Младший остался стоять у шторки и открыл планшет.
— Как нога? — спросил старший.
— Терпимо.
Голос вышел хриплым, низким, чужим.
— Я Рон Кац, а это старший сержант Гиди. Следственная комиссия.
Что-то сдвинулось внутри. Карим осознал: он знает, что такое следственная комиссия и зачем она здесь.
— Нам нужно понять, почему наш танк вчера ударил по дому, в котором находилась твоя группа. Восстановить картину — для рапорта, для семей. Ты понимаешь.
Карим смотрел в потолок — он понимал.
— Не торопись, по порядку.
Младший коснулся экрана планшета:
— Начнем с состава группы.
Карим заговорил, медленно нащупывая слова: состав, время выдвижения, маршрут. Томер остался снаружи, прикрывал вход, двое прошли первыми, потом он сам.
Шок отступил. Оказывается, израильтянин вел группу на зачистку дома, и их накрыл свой же танк. Он заговорил чуть быстрее, вслушиваясь в собственный рассказ. Сержант записывал, не поднимая глаз.
— Что ты помнишь после захода?
Воспоминание пришло само — но не как слова, а как целый поток ощущений.
Узкая прихожая, резкий запах гари. Шаг, второй… Белая вспышка — и удар такой силы, что стена и пол поменялись местами. Звон в голове, правая нога горит, пыль во рту. Томер тащит его за разгрузку к выходу, кричит, но звука нет, только движение губ и напряженные жилы на шее.
— Взрыв, сразу после захода. Дальше не помню.
Майор кивнул.
— Сколько погибло? — спросил Карим.
— Двое. Семь раненых.
Майор было уже привстал, но сразу опустился на стул:
— Слушай, один момент, для протокола. Ты не помнишь, кто в бригаде принял твое сообщение о начале операции?
У Карима сжалось в груди: вот оно что — проверяют, не забыл ли он доложить о заходе в дом. Ищут виновных в смерти солдат.
Он полез глубже. Нашел: рация в руке, голос сквозь треск эфира, квадрат, время. Роман в штабе роты, не бригада.
— Я сообщил Роману в штаб роты.
Сержант записал.
— Хорошо. И последнее: до взрыва группа сработала чисто — шестеро ликвидированных метунафим. Мы обязательно найдем виновных.
Метунафим — грязные палестинцы, а те два убитых солдата, по-нашему, шахиды. Шахиды… Он издал короткий сиплый смешок, и чужие широкие плечи мелко затряслись на матрасе.
— Шахиды! — выплюнул Карим сквозь нарастающий смех.
Сержант оторвался от планшета. Майор застыл, нахмурив брови.
— Метунафим! — заорал на всю палату Карим.
Он рванулся вперед, нога вспыхнула болью, но осталась где-то далеко внизу. Он схватил майора обеими руками за ворот и дернул на себя. Стул с грохотом опрокинулся, планшет выскользнул из рук младшего и ударился о пол.
— Я покажу тебе метунафим!
Младший навалился сбоку, рванул Карима за плечо, ткань затрещала под пальцами. Майор захрипел и ударился спиной о край тумбочки.
— Санитары, на помощь! — заорал он в коридор.
Карима оттащили не сразу. Он бился, выворачивался, тянулся к майору, кричал по-арабски, не слыша себя. Слова вырывались сами, горькие, быстрые, как рвота. Его прижали к кровати, вдавили в матрас левую, потом правую руку.
Серая шторка дергалась над головой.
— Ногу держи!
— Осторожно, у него швы!
— Шприц!
Игла вошла в плечо.
Карим еще раз рванулся. Майор уже стоял у выхода из палаты, поправляя разорванный ворот. На шее проступала красная полоса.
Потолок поплыл.
Последним, что он услышал, был ровный голос майора из коридора:
— Да, Моше Шалит, посттравма. Вызовите психолога.
* * *
Ноги двигались сами по себе, глухо ступая по влажному полу бокового туннеля. Фонарик выскользнул из пальцев и покатился по неровной земле, выхватив лучом света кусок гнилой доски и осыпающуюся стену. Карим зашатался, но в последний момент удержал равновесие.
В горле пересохло, на языке еще держался сладковатый больничный привкус. Он наклонился, поднял фонарик, нашел сухое место у стены и сел.
Палата, шторка, боль в ноге… Майор… Метунафим, шахиды… Шприц.
Моше Шалит… Теперь у этого офицера было имя. Хриплый голос, широкие ладони, большое сильное тело.
Сейчас два пятьдесят пять. Прошло больше часа, как он вышел из дома. Спина покрылась холодным потом.
Он быстро ощупал себя: ребра, живот, лицо. Цел, одежда не порвана, ботинки на ногах, телефон в кармане… Не били.
Туда его вел боец. До Абу Саида он, выходит, дошел и, скорее всего, встретился.
Он встал и пошел домой.
На лестнице задержался между вторым и третьим этажами, прислонился лбом к холодной штукатурке и еще раз попытался вспомнить, о чем говорил с Абу Саидом. Но перед глазами стояли лишь белый потолок и красная полоса на шее майора.
Рида гремела посудой на кухне, девочки куда-то вышли. Фариз лежал на ковре, уткнувшись в телефон.
Карим сел рядом, взял со стола клочок бумаги и медленно вывел имя — сначала по-английски, потом на иврите. Показал сыну:
— Мне нужно найти этого человека. — Он порвал листок и сунул обрывки в карман.
Фариз сел и открыл Facebook:
— Этот?
— Нет, он крупный, рыжий такой.
— Этот?
— Нет, это старик… Тому лет пятьдесят.
Фариз переключился на Instagram, потом вернулся в Facebook. Листали долго, Карим уже начал терять терпение, но сын не сдавался.
— Вот! — Карим схватил его за руку.
Молодой мужчина стоял у гоночной «субару-импреза» с большой цифрой «пять» на двери, весь борт в наклейках. Щурился в объектив, положив руку на крышу машины, за спиной пологие холмы, белесое небо.
Моложе, чем тот, кто держал его на прицеле. Намного моложе.
Карим долго смотрел на фотографию.
— Скинь мне ссылку в Telegram.
— Будет сделано, баба.
Фариз хотел еще что-то спросить, но промолчал.
Карим с сыном пробирались к выходу, неся по две тяжелые сумки. Тонкие ручки впивались в пальцы: рис, чай, сахар, масло, лук, несколько банок консервов. Сверху лежал крошечный пакет фиников, который Фариз все-таки выпросил для младшей сестры Амиры.
Над кварталом раздался низкий протяжный гул. Карим поднял голову.
Что-то белое мелькнуло в воздухе, потом еще и еще. Тонкие глянцевые листочки сыпались с неба, словно огромные снежинки, лениво кружась между домами. Они тихо шуршали на ветру, но, коснувшись влажной земли, намокали и слипались в сплошной серый ковер.
Фариз поставил сумки, подпрыгнул и поймал листовку на лету.
«СРОЧНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!
ЖИТЕЛИ ДЖАБАЛИИ
Террористические организации начали войну против государства Израиль. Ваш район является зоной боевых действий.
Вы должны немедленно покинуть свои дома, а также все общественные убежища и направиться на юг в гуманитарный лагерь Рафиах.
Присутствие на севере подвергает вашу жизнь опасности. Каждый оставшийся севернее Вади-Газа может быть идентифицирован как соучастник террористической организации.
Во имя вашей безопасности и безопасности ваших семей вы не должны возвращаться в свои дома до получения уведомления от Армии обороны Израиля. Запрещается приближаться к пограничному ограждению. По нарушителям будет открыт огонь без предупреждения».
Слово «немедленно» и фраза про соучастника были выделены ярко-красным цветом.
Фариз перевернул листок — оборот занимала карта сектора Газа. Джабалия и весь север тонули в черной штриховке. Через весь лист шла толстая стрелка вниз, на юг, к надписи «Гуманитарный лагерь Рафиах».
В кармане завибрировал телефон.
— Смотри. — Фариз передал листовку отцу, достал телефон и включил громкую связь.
Из динамика раздался ровный записанный голос:
— Срочное сообщение от Армии обороны Израиля. Говорит подполковник Авихай Адраи…
Со всех сторон к ним подтягивались люди. Фариз прибавил звук и поднял телефон над головой:
— Жители лагеря Джабалия и прилегающих районов. Террористическая организация ХАМАС продолжает использовать вас в качестве живого щита, размещая свои объекты внутри ваших кварталов. Армия обороны Израиля готовится нанести массированные удары по террористической инфраструктуре в вашем районе. В целях вашей безопасности мы призываем вас до шести утра шестнадцатого ноября переместиться в гуманитарную зону Рафиах. Для эвакуации доступен безопасный коридор по шоссе Салах ад-Дин. Не поддавайтесь приказам ХАМАСа оставаться в ваших домах, спасайте себя и свои семьи. Повторяю: у вас есть сорок восемь часов. По истечении этого времени нахождение в районе Джабалии будет представлять угрозу для вашей жизни…
Звонок оборвался.
Стоящий рядом старик потянулся к листовке в руке у Карима:
— Дай.
Он поднес лист к глазам, перевернул картой вверх, долго смотрел на перечеркнутую Джабалию, медленно разорвал листовку и бросил на асфальт.
— Соучастник… — пробормотал он.
Женщина, державшая за руку мальчишку лет пяти, закусила губу:
— На юг, значит… И где мы все там поместимся на юге?
Карим подобрал еще один лист с земли, сложил вчетверо и сунул в карман:
— Пошли домой.
Подхватив поклажу, они зашагали к дому. Над улицей все еще кружились бумажки, цепляясь за провода и бельевые веревки.
Карим поставил сумки у порога и протянул Риде сложенную листовку. Она развернула ее и осталась стоять посреди комнаты, снова и снова разглаживая сгиб большим пальцем.
Девочки принялись разбирать сумки.
— Финики! — Амира просияла и послала Фаризу воздушный поцелуй.
Рида повернулась к мужу.
— Я никуда не пойду, — спокойно сказала она, скрестив руки на груди. — Мне звонили. Самире сверху звонили. Аише тоже.
Лейла встала с дивана и протянула отцу телефон. Ее ногти были обкусаны почти до мяса:
— Да фигня все это, психологическая война. Вот, в «Ар-Рисале» пишут. Читай со слов: «Не поддавайтесь угрозам сионистского режима…»
— И правильно! — воскликнул Фариз. — Я им не баран, чтобы меня перегонять.
Карим потянулся к сумке и стал выкладывать продукты на стол. Рида наклонилась к мужу:
— Может, правда просто пугают. Раньше тоже…
Ее телефон зазвонил.
— Привет, Аиша!.. Да, они дома… Да, все хорошо. — Она отвернулась к окну. — Я понимаю… Да… Хорошо.
Рида опустила телефон, постояла несколько секунд, повернулась:
— Они уходят.
У Фариза опустились плечи.
— Как уходят? Почему?
— Аиша говорит, что Кенан считает, здесь с малышом слишком опасно. Он снял квартиру в Рафиахе.
— Богатый изнеженный трус!
— Тихо! — Карим с силой ударил ладонью по столу. — Это семья Кенана, ему решать. Мы остаемся. Нас не выгонят из дома, как моего деда из Яффо. Конец разговора… Лейла, помоги матери разобрать продукты.
Та нехотя взялась за консервные банки.
В дверь постучали. Карим посмотрел в глазок и щелкнул замком. На лестнице стоял подросток в толстовке с капюшоном, почти полностью скрывающим его лицо. Он протянул сложенный вдвое тетрадный листок и сразу пошел вниз.
Карим развернул бумагу: «Срочно. Амир Махмуд Абу Саид ждет».
Скомкал записку и сунул в карман. Поймал озабоченный взгляд жены:
— Я ненадолго.
Он вышел из подъезда и пошел вдоль стены, не поднимая головы. Ноги скользили по мокрым, слипшимся листовкам.
Сегодня на рынке его остановил Абу Махмуд, дальний родственник Риды, — сутулый старик в серой потрепанной кепке.
— Как ты, Абу Фариз? Полегче стало?
— Да я вроде и не болел. А что?
— Так на днях, в очереди за мукой, ты совсем плохой был. Будто не узнавал меня, все куда-то мимо смотрел… Ты после бомбежки не выспался?
— Да, я тогда только под утро заснул… А ты почем рис взял? — Карим кивнул на большой пакет в руках старика.
— Двадцать шекелей за пять кило, у Салима. Но там уже разобрали.
— Жаль. Ну мы пошли.
Карим помнил очередь, давку перед грузовиком. И сразу — касса супермаркета, большие чужие руки с редкими рыжеватыми волосками, торопливо бросающие покупки в тележку. Все было как в тумане: он заплатил, выскочил наружу и спрятался на задворках магазина. Из решетки кондиционера бил горячий воздух. Потом его замутило, в руки упал мешок с мукой, и он пошел прочь от грузовика.
Несколько дней он пытался убедить себя, что все это ему привиделось, как тогда в туннеле. Стресс. Но Абу Махмуд разговаривал с ним, и этого он вообще не помнил.
А если он и правда был в израильском супермаркете, а вместо него перед стариком стоял тот израильтянин из туннеля?
Земля едва заметно дрогнула, над крышами прокатился низкий, вибрирующий гул возобновившейся бомбежки. Карим поднял голову. Перед ним была заброшенная пекарня с выбитым окном и закопченной вывеской. Замок сорвали еще в первую неделю, ручки стянули проволокой.
Он наклонился, раскрутил проволоку и вошел, плотно прикрыв за собой створку. Прошел через пустой зал, свернул за угол, отодвинул ногой кусок фанеры и потянул на себя тяжелую крышку люка. Ржавый металл заскрипел, и из шахты дохнуло землей и холодом.
Спустившись по железным скобам, он спрыгнул на утрамбованную землю и включил фонарь. Потолок здесь был совсем низким, а осыпающиеся земляные стены кое-как поддерживались трухлявыми досками. Через два поворота показался бетонный проем. Проход расширился. Дальше пошел знакомый главный туннель с заглаженным полом, толстыми кабелями, проложенными вдоль стен, и черными стрелками с номерами секций.
Абу Саид. Из-за детонатора? Или другое?..
У развилки его ждал молодой боевик с рацией на бедре. Карим кивнул и отправился следом.
Он шел, глядя в спину бойцу, и вдруг желудок сжало так, словно кто-то изнутри скрутил его кулаком. Карим остановился, выбросил руку к стене и судорожно сжал пальцы. Но под ладонью оказался не сырой бетон, а холодный металл — гладкий, круглый, с мягко сточенным краем.
Поручень. Металлический поручень больничной кровати.
Он дернулся и попытался сесть, но острая боль в правой ноге тут же повалила его обратно. Он замер, с шумом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, огляделся. Плотная серая шторка на кольцах отгораживала его койку от остальной палаты, сверху сеть мелких трещин змеилась по белому потолку. Из коридора доносились приглушенные голоса и скрип колес медицинской тележки. В воздухе висел запах хлорки вперемешку с чем-то тошнотворно сладким. У стены стояла тумбочка с пластиковым стаканом и трубочкой, напротив чернел погасший экран телевизора на металлическом кронштейне.
Карим поднял руки и поднес к глазам: широкие ладони, толстые пальцы, светлая кожа с редкими рыжеватыми волосками. Под простыней угадывалось массивное тело. Правое бедро было туго перевязано, на бинте проступило желтоватое пятно.
Шторка на кольцах отъехала в сторону, в палату вошли двое. Один постарше, сухой, с майорскими знаками различия и коротко стрижеными висками, другой моложе, с планшетом под мышкой. Старший придвинул к кровати раскладной деревянный стул, сел, положив руки на колени. Младший остался стоять у шторки и открыл планшет.
— Как нога? — спросил старший.
— Терпимо.
Голос вышел хриплым, низким, чужим.
— Я Рон Кац, а это старший сержант Гиди. Следственная комиссия.
Что-то сдвинулось внутри. Карим осознал: он знает, что такое следственная комиссия и зачем она здесь.
— Нам нужно понять, почему наш танк вчера ударил по дому, в котором находилась твоя группа. Восстановить картину — для рапорта, для семей. Ты понимаешь.
Карим смотрел в потолок — он понимал.
— Не торопись, по порядку.
Младший коснулся экрана планшета:
— Начнем с состава группы.
Карим заговорил, медленно нащупывая слова: состав, время выдвижения, маршрут. Томер остался снаружи, прикрывал вход, двое прошли первыми, потом он сам.
Шок отступил. Оказывается, израильтянин вел группу на зачистку дома, и их накрыл свой же танк. Он заговорил чуть быстрее, вслушиваясь в собственный рассказ. Сержант записывал, не поднимая глаз.
— Что ты помнишь после захода?
Воспоминание пришло само — но не как слова, а как целый поток ощущений.
Узкая прихожая, резкий запах гари. Шаг, второй… Белая вспышка — и удар такой силы, что стена и пол поменялись местами. Звон в голове, правая нога горит, пыль во рту. Томер тащит его за разгрузку к выходу, кричит, но звука нет, только движение губ и напряженные жилы на шее.
— Взрыв, сразу после захода. Дальше не помню.
Майор кивнул.
— Сколько погибло? — спросил Карим.
— Двое. Семь раненых.
Майор было уже привстал, но сразу опустился на стул:
— Слушай, один момент, для протокола. Ты не помнишь, кто в бригаде принял твое сообщение о начале операции?
У Карима сжалось в груди: вот оно что — проверяют, не забыл ли он доложить о заходе в дом. Ищут виновных в смерти солдат.
Он полез глубже. Нашел: рация в руке, голос сквозь треск эфира, квадрат, время. Роман в штабе роты, не бригада.
— Я сообщил Роману в штаб роты.
Сержант записал.
— Хорошо. И последнее: до взрыва группа сработала чисто — шестеро ликвидированных метунафим. Мы обязательно найдем виновных.
Метунафим — грязные палестинцы, а те два убитых солдата, по-нашему, шахиды. Шахиды… Он издал короткий сиплый смешок, и чужие широкие плечи мелко затряслись на матрасе.
— Шахиды! — выплюнул Карим сквозь нарастающий смех.
Сержант оторвался от планшета. Майор застыл, нахмурив брови.
— Метунафим! — заорал на всю палату Карим.
Он рванулся вперед, нога вспыхнула болью, но осталась где-то далеко внизу. Он схватил майора обеими руками за ворот и дернул на себя. Стул с грохотом опрокинулся, планшет выскользнул из рук младшего и ударился о пол.
— Я покажу тебе метунафим!
Младший навалился сбоку, рванул Карима за плечо, ткань затрещала под пальцами. Майор захрипел и ударился спиной о край тумбочки.
— Санитары, на помощь! — заорал он в коридор.
Карима оттащили не сразу. Он бился, выворачивался, тянулся к майору, кричал по-арабски, не слыша себя. Слова вырывались сами, горькие, быстрые, как рвота. Его прижали к кровати, вдавили в матрас левую, потом правую руку.
Серая шторка дергалась над головой.
— Ногу держи!
— Осторожно, у него швы!
— Шприц!
Игла вошла в плечо.
Карим еще раз рванулся. Майор уже стоял у выхода из палаты, поправляя разорванный ворот. На шее проступала красная полоса.
Потолок поплыл.
Последним, что он услышал, был ровный голос майора из коридора:
— Да, Моше Шалит, посттравма. Вызовите психолога.
* * *
Ноги двигались сами по себе, глухо ступая по влажному полу бокового туннеля. Фонарик выскользнул из пальцев и покатился по неровной земле, выхватив лучом света кусок гнилой доски и осыпающуюся стену. Карим зашатался, но в последний момент удержал равновесие.
В горле пересохло, на языке еще держался сладковатый больничный привкус. Он наклонился, поднял фонарик, нашел сухое место у стены и сел.
Палата, шторка, боль в ноге… Майор… Метунафим, шахиды… Шприц.
Моше Шалит… Теперь у этого офицера было имя. Хриплый голос, широкие ладони, большое сильное тело.
Сейчас два пятьдесят пять. Прошло больше часа, как он вышел из дома. Спина покрылась холодным потом.
Он быстро ощупал себя: ребра, живот, лицо. Цел, одежда не порвана, ботинки на ногах, телефон в кармане… Не били.
Туда его вел боец. До Абу Саида он, выходит, дошел и, скорее всего, встретился.
Он встал и пошел домой.
На лестнице задержался между вторым и третьим этажами, прислонился лбом к холодной штукатурке и еще раз попытался вспомнить, о чем говорил с Абу Саидом. Но перед глазами стояли лишь белый потолок и красная полоса на шее майора.
Рида гремела посудой на кухне, девочки куда-то вышли. Фариз лежал на ковре, уткнувшись в телефон.
Карим сел рядом, взял со стола клочок бумаги и медленно вывел имя — сначала по-английски, потом на иврите. Показал сыну:
— Мне нужно найти этого человека. — Он порвал листок и сунул обрывки в карман.
Фариз сел и открыл Facebook:
— Этот?
— Нет, он крупный, рыжий такой.
— Этот?
— Нет, это старик… Тому лет пятьдесят.
Фариз переключился на Instagram, потом вернулся в Facebook. Листали долго, Карим уже начал терять терпение, но сын не сдавался.
— Вот! — Карим схватил его за руку.
Молодой мужчина стоял у гоночной «субару-импреза» с большой цифрой «пять» на двери, весь борт в наклейках. Щурился в объектив, положив руку на крышу машины, за спиной пологие холмы, белесое небо.
Моложе, чем тот, кто держал его на прицеле. Намного моложе.
Карим долго смотрел на фотографию.
— Скинь мне ссылку в Telegram.
— Будет сделано, баба.
Фариз хотел еще что-то спросить, но промолчал.

Рецензии и комментарии 0
Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.
Войти Зарегистрироваться