Книга «Скованные»
Дом в Яффо (Глава 16)
Оглавление
- Ралли (Глава 1)
- Машина времени (Глава 2)
- Начало (Глава 3)
- Лена и Лиза (Глава 4)
- Грязные деньги (Глава 5)
- Капланисты (Глава 6)
- Повисший коммит (Глава 7)
- Лаборатория (Глава 8)
- Седьмое октября (Глава 9)
- Туннель (Глава 10)
- Отход (Глава 11)
- Назад в туннель (Глава 12)
- Листовка (Глава 13)
- Психиатр (Глава 14)
- Ультиматум (Глава 15)
- Дом в Яффо (Глава 16)
Возрастные ограничения 18+
В легких свистело, левую руку свело судорогой, но ноги продолжали нести вперед. Карим споткнулся, потянул за собой Фариза, и они чуть не уронили Амиру. Девочка дернулась, подпрыгнула на здоровой ноге, и вся троица лишь чудом смогла удержать равновесие.
Здание больницы росло на глазах. Над рядами окон с гудящими кондиционерами тянулась облезлая бурая надпись «Аль-Ауда». Рида с Лейлой и Ясмин проскочили под металлической аркой у ворот и остановились под одинокой пальмой у входа.
Преодолев последние метры, Карим с Фаризом ввалились во двор и опустили Амиру на желтую потрескавшуюся плитку. Карим согнулся, упершись ладонями в колени, а Фариз схватился за бок и прохрипел:
— Первое место… В беге с препятствиями под обстрелом и с младшими сестрами на руках.
— Категория — семейный забег, — выдохнула Лейла.
Ясмин вяло приподняла сжатый кулак:
— Семья Аль-Мамари установила новый рекорд сектора Газа.
— Но нам вычтут баллы. — Амира осторожно потрогала припухшую щиколотку. — За папу, который дважды останавливался и ставил меня на землю.
Карим повернулся к Риде:
— Что у нее с ногой?
— Подвернула. Ты же ее сам от дома нес.
Она села перед ней на корточки, обхватила щиколотку, осторожно повернула.
— Припухло… Ну-ка, пройдись.
Амира поднялась, сделала два робких шага.
— Значит, теперь мне опять самой ходить?
Карим стоял, тяжело дыша, не в силах оторвать взгляд от зарева над кварталом. Рида потрепала Амиру по волосам и встала рядом с мужем, прижавшись к его плечу:
— Я так надеялась переждать дома…
— Сумку взяли?
— Да, как ты велел.
Она достала из-под куртки серую холщовую сумку:
— Все на месте. Документы, пять тысяч в подкладке.
— А красную?
Рида застыла.
— Я не… — Она сглотнула, на ресницах задрожали слезы. — Мы побежали. Ты кричал: вниз быстро, быстро… Я схватила серую, кофту…
Он расстегнул сумку, проверил паспорта, пачку свидетельств в пластиковой папке, диплом. Пальцы нащупали вшитый карман — деньги на месте.
— Как ты могла… — он осекся.
Сорок тысяч в красной сумке под полом — все их накопления. И теперь из-за этого израильтянина они остались ни с чем. Пяти тысяч и на месяц не хватит в Рафиахе. Неужели придется жить всей семьей в палатке?..
Карим обнял плачущую жену:
— Я виноват. — Он застегнул молнию и накинул ремень на плечо. — Ладно, справимся.
— Карим…
— Я не напомнил. — Он посмотрел в сторону дома. — Может быть, ночью схожу.
Рида уткнулась ему лбом в грудь.
Во двор продолжали заходить люди. Под навесом санитары выносили из «скорой» носилки с накрытым телом. Лейла и Ясмин сели на деревянный поддон у стены, Амира устроилась с краю и прижалась к ним, вытянув больную ногу. Фариз постоял возле сестер и подошел к родителям.
Нарастающий визг распорол небо. Со стороны их улицы взметнулся гигантский столб черного дыма. Чуть левее прогремели еще несколько взрывов. С севера тяжело, без пауз заколотила артиллерия. За домами застучали пулеметные очереди, в дыму между обломками показался танк «Меркава» и сразу исчез в пыли.
Земля дрожала, с бетонного козырька галереи сыпалась штукатурка. Над разбитыми крышами один за другим вставали новые столбы дыма.
Постепенно артиллерия начала затихать, за ней смолкла стрельба. Последний раз что-то глухо ударило в глубине под землей, и наконец стихло.
Дым потянуло в сторону. Там, где еще вчера стояли дома, теперь торчали обломки стен и перекрытий, будто весь квартал вдавили в землю стальным прессом.
По щекам Риды без остановки лились слезы.
Карим не отрывал глаз от развалин:
— А я все переживал из-за замка…
Фариз все еще стоял рядом, щурясь сквозь серую муть.
— Получается, жадюга Абу Тарик был прав — не надо было в этом году белить крышу.
— Да. Хоть эта проблема решилась…
С наступлением темноты похолодало. Желтоватые лампы над главным входом едва освещали двор. Люди жались друг к другу, занимая каждый свободный метр вдоль обшарпанных стен, как овцы, загнанные от непогоды в тесный ветхий сарай.
Из дверей вышли двое работников больницы в выцветших голубых робах. Один нес упаковки с питами и бутылки воды, другой толкал перед собой тележку, доверху заваленную тонкими поролоновыми матрасами и бесформенными серыми свертками.
Карим подбежал и сгреб в охапку матрасы. В нос ударило хлоркой, перемешанной с застарелым потом и сыростью. Фариз подхватил свертки с шерстяными одеялами, сунул под мышку воду и хлеб.
Питы были сухие, вода теплая. В глубине больницы еще хлопали двери, слышались короткие команды, скрип каталки, кашель, детский плач, но и это понемногу стихло. Двор медленно и неохотно укладывался на ночь.
Рида легла первой, утянув за собой Амиру и осторожно распрямив ей больную ногу. Лейла и Ясмин устроились бок о бок, прижавшись друг к другу спинами и укрывшись одним одеялом. Фариз сел у стены, набросил одеяло на колени и стал методично жевать хлеб.
В ночном небе вспыхнул и погас крошечный зеленый огонек. Послышалось тихое, монотонное жужжание. Фариз едва заметно указал вверх:
— Смотри, баба, Зик.
Карим поднял глаза. Дрон уходил в сторону моря, в силуэте читался v-образный хвост.
— Рули высоты и направления совмещены, — сказал Фариз. — Он часами может держаться в воздухе.
Он лег на бок, подложив ладонь под щеку. Амира заснула, почти сразу уткнувшись носом в плечо матери.
Карим сидел и смотрел на Риду, на девочек, на Фариза. Восемь лет он строил туннели: чертил, считал, лил бетон, поднимал под землей своды и перекрытия — все это должно было выдержать удар. А теперь его семья лежит на вонючих подстилках под чужим тряпьем.
Он подтянул одеяло Риде на ноги и лег рядом, не укрываясь.
* * *
Карим осторожно поднялся с матраса и тронул Фариза за плечо. Тот тут же открыл глаза, кивнул и бесшумно встал.
У входа в больницу из кривого ржавого крана текла тонкая струя. Ледяная вода обжигала кожу. Карим совершил омовение, чувствуя, как смывает с себя цементную пыль и остатки короткого тяжелого сна.
В дальнем углу двора стояли несколько незнакомых мужчин. Один из них, пожилой, с аккуратно подстриженной бородой, вышел вперед. Фариз с отцом встали за ним и расстелили куртки на плитке.
Карим поднял руки.
— Бисмилляхи р-рахмани р-рахим… — прошептал имам.
«У него есть машина, которая ходит в прошлое. Это не бред — я вытащил это из его памяти, пока лежал на полу в ванной».
— Аль-хамду лилляхи рабби ль-'алямин…
«Приехал из России на нашу землю… Живет в поселении на холме, а мы ютимся на матрасах у стены».
— Ар-рахмани р-рахим…
«Его Лиза — рыжая, смелая, бежит к раненым, не оглядывается… Вылитая Лейла».
Карим замотал головой.
— Малики йауми д-дин…
«Израильтянин богат: дом, машина, накопления».
Живот стянуло тупой болью. «Нет, я не предатель и я никогда не возьму денег у этой мрази».
— Иййакя на'буду ва иййакя наста'ин…
«Ав-ав», — пита падает на пол перед решеткой. Абу Саид совсем озверел, ослеп от власти.
Он еще сильнее сжал веки: не надо сейчас об этом.
— Ихдина с-сырата ль-мустаким…
Абу Саид ждет план.
— Сырата ллязина ан'амта 'алейхим…
«Я вложил все, что было, в этот дом. А теперь там пыль».
— Амин.
Карим повторил вместе со всеми:
— Амин.
Имам поднял руки для молитвы кунут ан-Назиля, голос дрогнул на первом же слове. Карим повторял за ним, не поднимая глаз, и теперь просил только об одном: довести их до Рафиаха живыми.
Молитва закончилась. Фариз остался сидеть рядом с отцом, подтянув колени к подбородку. Над ломаными контурами крыш синело холодное осеннее небо.
К утру проснулись все остальные. Умылись, доели вчерашние питы. К Кариму подошел работник больницы в зеленом жилете и тронул его за плечо:
— Карим аль-Мамари?
— Да.
Тот наклонился чуть ближе:
— Тебя ждут внутри.
Сотрудник проводил его в палату на втором этаже. Омар стоял посреди комнаты, сцепив руки за спиной:
— Где план?
— Остался в доме. Его вчера разбомбили.
Омар указал на железный стол в углу:
— Черти заново.
Ему поставили стопку больших листов бумаги, линейку, два остро заточенных карандаша и щербатую кружку чая. Он придвинул первый лист к себе, провел линию и больше не поднимал головы.
Руки работали сами: главный ход, опоры, старый водовод, из-за которого пришлось уводить ветку левее. Ниша под генератор. Участок, где цемент пришел плохой, и бетон пришлось брать жиже. Поворот, который он переделывал трижды, пока не добился нужного угла.
Внизу хлопали двери, катили носилки, кричали, спорили. Время от времени он слышал глухие раскаты и треск пулеметных очередей. Однажды ухнуло так, что в комнате чуть не вылетели стекла.
Принесли тарелку риса и кусок курицы. Карим жевал, не отрывая взгляда от бумаги, и, едва проглотив последний кусок, снова схватил карандаш.
К вечеру план был готов. Он свернул чертеж в трубку и стал ждать.
Близилась полночь, но к нему так никто и не пришел. Снизу вдруг закричали, загремели каталки, по лестнице застучали быстрые шаги. Карим спустился на первый этаж.
По коридору бегом везли носилки. На первых лежал Омар. Лицо посерело от пыли и потери крови, левая сторона куртки разрезана, вся грудь в темных пятнах, глаза закрыты, рот приоткрыт. Голова на подушке моталась в такт неровным толчкам каталки.
Следом, хромая, шел Абу Саид — голова перевязана, бинт пропитался кровью, на щеке темнела дорожка засохшей грязи и копоти.
Карим шагнул ему наперерез и протянул чертеж:
— Готово, амир.
Абу Саид зашел в ближайшую пустую палату и вяло махнул Кариму, приглашая войти.
— Ч-что это?
— План новой ветки.
Абу Саид машинально забрал сверток. Рука тут же бессильно упала вдоль бедра. Он даже не взглянул на чертеж.
Карим продолжал стоять на месте. Набрал в грудь воздуха и наконец сказал:
— Дом разбомбили. Мне нужна ссуда… на комнату в Рафиахе… Три месяца оклада вперед. Прошу тебя, амир.
Абу Саид смерил его презрительным взглядом:
— Ты на зарплате, т-техник. Чем ты лучше бойцов? У них тоже семьи. — Он поморщился, оперся на здоровую ногу. — Скажи спасибо, что я разрешаю тебе уйти в Рафиах. Ты сейчас б-бесполезен. Иди.
Карим не сдвинулся с места.
Абу Саид повторил, не повышая голоса:
— Иди.
Карим вышел в коридор и уперся ладонями в холодную стену. Дышал, долго смотрел на облупленную краску.
Придя в себя, он вышел во двор и вернулся к уже заснувшей семье. Лег на край матраса на спину рядом с женой. Над больницей висела темная пустота, перечеркнутая проводами и краем бетонного козырька. На юге глухо била артиллерия.
Дед Юсуф был маленький, сухой, с белой бородой и огромными руками строителя. Карим был его любимцем — младший внук, родившийся через восемь лет после последней внучки и через пятнадцать после старшего брата Мухаммеда. Дед учил его играть в шахматы и мог подолгу сидеть с ним над старой доской с треснувшей черной клеткой. Играя белыми, он почему-то всегда фианкеттировал обоих слонов. Карим подозревал, что ему просто нравилось произносить это слово. Они могли часами разбирать партии чемпионов мира, спорить, перехаживать, снова спорить. Дед заставлял его быстро просчитывать ходы в уме, не загибая пальцев и не шевеля губами.
Юсуф владел маленькой строительной компанией и по субботам часто брал Карима с собой на работу. Ходил между арматурой и досками, стучал костяшками по застывшему бетону, показывал, где заложили с избытком, а где трещина пойдет, если сэкономить на железе. Дома раскладывал перед ним старые книги и современные журналы, показывал римские акведуки, купола мечетей, мосты, вокзалы, небоскребы и объяснял, почему одно решение гениально, а другое только кажется красивым. Тогда Карим и решил, что пойдет учиться на архитектора. Дед любил повторять, что в Яффо строил дом самого хаджи Салема аль-Хусейни и что таких лестниц больше никто не делал.
Но главной его любовью оставался их дом у моря в Яффо, который они оставили в Накбу. Дед вспоминал прохладу комнат с высокими потолками, сад, каменные ступени, уходившие вниз, рыбный рынок и густой запах соли, вплывавший в открытые окна. Карим слышал эти рассказы десятки раз, и с каждым годом дом становился больше, море подходило ближе, а плиты под ногами делались белее и чище.
В свой семьдесят пятый день рождения дед повел его гулять по набережной. Кариму тогда было десять. Они сели на камни у воды, дед закинул удочку и долго смотрел на море. Погладил Карима по голове дрожащей рукой и вдруг заговорил совсем тихо, будто боялся, что их кто-то услышит:
— Я все перед уходом спрятал: золото, кольца, браслеты, монеты. Все в доме. Когда вернемся, будем жить как короли. Половина твоя. Только никому не говори. Узнают — передерутся из-за денег.
Он назвал улицу и номер, быстро, невнятно, Карим не запомнил.
Через полгода дед умер. Перед смертью снял с шеи цепочку и сам надел ее на внука. На ней висел старый амулет с крупным изумрудом в тонкой золотой оправе. Тяжелый, холодный.
Карим никому не рассказывал про тот разговор на набережной. После смерти деда история осела где-то на дне его памяти, среди других семейных легенд.
Он оттянул ворот и достал цепочку. Изумруд тускло блеснул в желтом свете лампы. Карим подержал его между пальцами и снова спрятал под рубашку.
Послезавтра утром они уходят в Рафиах, там нужно снять комнату и как-то прожить следующие месяцы, а может, и дольше. Его зарплаты на это не хватит, пяти тысяч, спрятанных в подкладке серой сумки, — тоже.
Рида повернулась во сне и положила ему руку на грудь.
Карим сцепил пальцы на затылке и уставился в темноту над больничной стеной.
У Моше есть машина, которая ходит в прошлое. Прошлое не меняет настоящего. Значит, Накбу не предотвратить, дом деда не вернуть. Но можно узнать, где тот спрятал золото. Только узнать.
Израильтянин предлагал сотрудничество, Карим отказал. Но Моше по-прежнему нужны сведения о заложницах, и, возможно, предложение еще в силе.
Моше даст ему воспользоваться машиной, а он взамен поможет вернуть заложниц. Зачем они нам нужны? Они же не солдатки, а обычные девушки. Их вообще не надо было брать.
Он скажет немногим больше, чем Моше видел сам: где держали, как пройти, какой ход, какая дверь, какой поворот. Ни имен, ни складов, ни позиций, ни людей. Он не поведет израильтян за руку, не сдаст бойцов.
Карим зажмурился с такой силой, что перед глазами поплыли темные круги.
Один прыжок к деду на набережную — в день его семидесятипятилетия, камни у воды. Спросить, где спрятал. Как найти и переправить — это уже другой вопрос, потом.
Девочки не должны жить в палатке и месить грязь под проливным дождем. Им нужен дом, пусть одна комната, но дом с крышей и дверью.
Рассказать Фаризу?.. Нет, ни слова — мальчик не должен знать.
Рука Риды все еще лежала у него на груди.
Здание больницы росло на глазах. Над рядами окон с гудящими кондиционерами тянулась облезлая бурая надпись «Аль-Ауда». Рида с Лейлой и Ясмин проскочили под металлической аркой у ворот и остановились под одинокой пальмой у входа.
Преодолев последние метры, Карим с Фаризом ввалились во двор и опустили Амиру на желтую потрескавшуюся плитку. Карим согнулся, упершись ладонями в колени, а Фариз схватился за бок и прохрипел:
— Первое место… В беге с препятствиями под обстрелом и с младшими сестрами на руках.
— Категория — семейный забег, — выдохнула Лейла.
Ясмин вяло приподняла сжатый кулак:
— Семья Аль-Мамари установила новый рекорд сектора Газа.
— Но нам вычтут баллы. — Амира осторожно потрогала припухшую щиколотку. — За папу, который дважды останавливался и ставил меня на землю.
Карим повернулся к Риде:
— Что у нее с ногой?
— Подвернула. Ты же ее сам от дома нес.
Она села перед ней на корточки, обхватила щиколотку, осторожно повернула.
— Припухло… Ну-ка, пройдись.
Амира поднялась, сделала два робких шага.
— Значит, теперь мне опять самой ходить?
Карим стоял, тяжело дыша, не в силах оторвать взгляд от зарева над кварталом. Рида потрепала Амиру по волосам и встала рядом с мужем, прижавшись к его плечу:
— Я так надеялась переждать дома…
— Сумку взяли?
— Да, как ты велел.
Она достала из-под куртки серую холщовую сумку:
— Все на месте. Документы, пять тысяч в подкладке.
— А красную?
Рида застыла.
— Я не… — Она сглотнула, на ресницах задрожали слезы. — Мы побежали. Ты кричал: вниз быстро, быстро… Я схватила серую, кофту…
Он расстегнул сумку, проверил паспорта, пачку свидетельств в пластиковой папке, диплом. Пальцы нащупали вшитый карман — деньги на месте.
— Как ты могла… — он осекся.
Сорок тысяч в красной сумке под полом — все их накопления. И теперь из-за этого израильтянина они остались ни с чем. Пяти тысяч и на месяц не хватит в Рафиахе. Неужели придется жить всей семьей в палатке?..
Карим обнял плачущую жену:
— Я виноват. — Он застегнул молнию и накинул ремень на плечо. — Ладно, справимся.
— Карим…
— Я не напомнил. — Он посмотрел в сторону дома. — Может быть, ночью схожу.
Рида уткнулась ему лбом в грудь.
Во двор продолжали заходить люди. Под навесом санитары выносили из «скорой» носилки с накрытым телом. Лейла и Ясмин сели на деревянный поддон у стены, Амира устроилась с краю и прижалась к ним, вытянув больную ногу. Фариз постоял возле сестер и подошел к родителям.
Нарастающий визг распорол небо. Со стороны их улицы взметнулся гигантский столб черного дыма. Чуть левее прогремели еще несколько взрывов. С севера тяжело, без пауз заколотила артиллерия. За домами застучали пулеметные очереди, в дыму между обломками показался танк «Меркава» и сразу исчез в пыли.
Земля дрожала, с бетонного козырька галереи сыпалась штукатурка. Над разбитыми крышами один за другим вставали новые столбы дыма.
Постепенно артиллерия начала затихать, за ней смолкла стрельба. Последний раз что-то глухо ударило в глубине под землей, и наконец стихло.
Дым потянуло в сторону. Там, где еще вчера стояли дома, теперь торчали обломки стен и перекрытий, будто весь квартал вдавили в землю стальным прессом.
По щекам Риды без остановки лились слезы.
Карим не отрывал глаз от развалин:
— А я все переживал из-за замка…
Фариз все еще стоял рядом, щурясь сквозь серую муть.
— Получается, жадюга Абу Тарик был прав — не надо было в этом году белить крышу.
— Да. Хоть эта проблема решилась…
С наступлением темноты похолодало. Желтоватые лампы над главным входом едва освещали двор. Люди жались друг к другу, занимая каждый свободный метр вдоль обшарпанных стен, как овцы, загнанные от непогоды в тесный ветхий сарай.
Из дверей вышли двое работников больницы в выцветших голубых робах. Один нес упаковки с питами и бутылки воды, другой толкал перед собой тележку, доверху заваленную тонкими поролоновыми матрасами и бесформенными серыми свертками.
Карим подбежал и сгреб в охапку матрасы. В нос ударило хлоркой, перемешанной с застарелым потом и сыростью. Фариз подхватил свертки с шерстяными одеялами, сунул под мышку воду и хлеб.
Питы были сухие, вода теплая. В глубине больницы еще хлопали двери, слышались короткие команды, скрип каталки, кашель, детский плач, но и это понемногу стихло. Двор медленно и неохотно укладывался на ночь.
Рида легла первой, утянув за собой Амиру и осторожно распрямив ей больную ногу. Лейла и Ясмин устроились бок о бок, прижавшись друг к другу спинами и укрывшись одним одеялом. Фариз сел у стены, набросил одеяло на колени и стал методично жевать хлеб.
В ночном небе вспыхнул и погас крошечный зеленый огонек. Послышалось тихое, монотонное жужжание. Фариз едва заметно указал вверх:
— Смотри, баба, Зик.
Карим поднял глаза. Дрон уходил в сторону моря, в силуэте читался v-образный хвост.
— Рули высоты и направления совмещены, — сказал Фариз. — Он часами может держаться в воздухе.
Он лег на бок, подложив ладонь под щеку. Амира заснула, почти сразу уткнувшись носом в плечо матери.
Карим сидел и смотрел на Риду, на девочек, на Фариза. Восемь лет он строил туннели: чертил, считал, лил бетон, поднимал под землей своды и перекрытия — все это должно было выдержать удар. А теперь его семья лежит на вонючих подстилках под чужим тряпьем.
Он подтянул одеяло Риде на ноги и лег рядом, не укрываясь.
* * *
Карим осторожно поднялся с матраса и тронул Фариза за плечо. Тот тут же открыл глаза, кивнул и бесшумно встал.
У входа в больницу из кривого ржавого крана текла тонкая струя. Ледяная вода обжигала кожу. Карим совершил омовение, чувствуя, как смывает с себя цементную пыль и остатки короткого тяжелого сна.
В дальнем углу двора стояли несколько незнакомых мужчин. Один из них, пожилой, с аккуратно подстриженной бородой, вышел вперед. Фариз с отцом встали за ним и расстелили куртки на плитке.
Карим поднял руки.
— Бисмилляхи р-рахмани р-рахим… — прошептал имам.
«У него есть машина, которая ходит в прошлое. Это не бред — я вытащил это из его памяти, пока лежал на полу в ванной».
— Аль-хамду лилляхи рабби ль-'алямин…
«Приехал из России на нашу землю… Живет в поселении на холме, а мы ютимся на матрасах у стены».
— Ар-рахмани р-рахим…
«Его Лиза — рыжая, смелая, бежит к раненым, не оглядывается… Вылитая Лейла».
Карим замотал головой.
— Малики йауми д-дин…
«Израильтянин богат: дом, машина, накопления».
Живот стянуло тупой болью. «Нет, я не предатель и я никогда не возьму денег у этой мрази».
— Иййакя на'буду ва иййакя наста'ин…
«Ав-ав», — пита падает на пол перед решеткой. Абу Саид совсем озверел, ослеп от власти.
Он еще сильнее сжал веки: не надо сейчас об этом.
— Ихдина с-сырата ль-мустаким…
Абу Саид ждет план.
— Сырата ллязина ан'амта 'алейхим…
«Я вложил все, что было, в этот дом. А теперь там пыль».
— Амин.
Карим повторил вместе со всеми:
— Амин.
Имам поднял руки для молитвы кунут ан-Назиля, голос дрогнул на первом же слове. Карим повторял за ним, не поднимая глаз, и теперь просил только об одном: довести их до Рафиаха живыми.
Молитва закончилась. Фариз остался сидеть рядом с отцом, подтянув колени к подбородку. Над ломаными контурами крыш синело холодное осеннее небо.
К утру проснулись все остальные. Умылись, доели вчерашние питы. К Кариму подошел работник больницы в зеленом жилете и тронул его за плечо:
— Карим аль-Мамари?
— Да.
Тот наклонился чуть ближе:
— Тебя ждут внутри.
Сотрудник проводил его в палату на втором этаже. Омар стоял посреди комнаты, сцепив руки за спиной:
— Где план?
— Остался в доме. Его вчера разбомбили.
Омар указал на железный стол в углу:
— Черти заново.
Ему поставили стопку больших листов бумаги, линейку, два остро заточенных карандаша и щербатую кружку чая. Он придвинул первый лист к себе, провел линию и больше не поднимал головы.
Руки работали сами: главный ход, опоры, старый водовод, из-за которого пришлось уводить ветку левее. Ниша под генератор. Участок, где цемент пришел плохой, и бетон пришлось брать жиже. Поворот, который он переделывал трижды, пока не добился нужного угла.
Внизу хлопали двери, катили носилки, кричали, спорили. Время от времени он слышал глухие раскаты и треск пулеметных очередей. Однажды ухнуло так, что в комнате чуть не вылетели стекла.
Принесли тарелку риса и кусок курицы. Карим жевал, не отрывая взгляда от бумаги, и, едва проглотив последний кусок, снова схватил карандаш.
К вечеру план был готов. Он свернул чертеж в трубку и стал ждать.
Близилась полночь, но к нему так никто и не пришел. Снизу вдруг закричали, загремели каталки, по лестнице застучали быстрые шаги. Карим спустился на первый этаж.
По коридору бегом везли носилки. На первых лежал Омар. Лицо посерело от пыли и потери крови, левая сторона куртки разрезана, вся грудь в темных пятнах, глаза закрыты, рот приоткрыт. Голова на подушке моталась в такт неровным толчкам каталки.
Следом, хромая, шел Абу Саид — голова перевязана, бинт пропитался кровью, на щеке темнела дорожка засохшей грязи и копоти.
Карим шагнул ему наперерез и протянул чертеж:
— Готово, амир.
Абу Саид зашел в ближайшую пустую палату и вяло махнул Кариму, приглашая войти.
— Ч-что это?
— План новой ветки.
Абу Саид машинально забрал сверток. Рука тут же бессильно упала вдоль бедра. Он даже не взглянул на чертеж.
Карим продолжал стоять на месте. Набрал в грудь воздуха и наконец сказал:
— Дом разбомбили. Мне нужна ссуда… на комнату в Рафиахе… Три месяца оклада вперед. Прошу тебя, амир.
Абу Саид смерил его презрительным взглядом:
— Ты на зарплате, т-техник. Чем ты лучше бойцов? У них тоже семьи. — Он поморщился, оперся на здоровую ногу. — Скажи спасибо, что я разрешаю тебе уйти в Рафиах. Ты сейчас б-бесполезен. Иди.
Карим не сдвинулся с места.
Абу Саид повторил, не повышая голоса:
— Иди.
Карим вышел в коридор и уперся ладонями в холодную стену. Дышал, долго смотрел на облупленную краску.
Придя в себя, он вышел во двор и вернулся к уже заснувшей семье. Лег на край матраса на спину рядом с женой. Над больницей висела темная пустота, перечеркнутая проводами и краем бетонного козырька. На юге глухо била артиллерия.
Дед Юсуф был маленький, сухой, с белой бородой и огромными руками строителя. Карим был его любимцем — младший внук, родившийся через восемь лет после последней внучки и через пятнадцать после старшего брата Мухаммеда. Дед учил его играть в шахматы и мог подолгу сидеть с ним над старой доской с треснувшей черной клеткой. Играя белыми, он почему-то всегда фианкеттировал обоих слонов. Карим подозревал, что ему просто нравилось произносить это слово. Они могли часами разбирать партии чемпионов мира, спорить, перехаживать, снова спорить. Дед заставлял его быстро просчитывать ходы в уме, не загибая пальцев и не шевеля губами.
Юсуф владел маленькой строительной компанией и по субботам часто брал Карима с собой на работу. Ходил между арматурой и досками, стучал костяшками по застывшему бетону, показывал, где заложили с избытком, а где трещина пойдет, если сэкономить на железе. Дома раскладывал перед ним старые книги и современные журналы, показывал римские акведуки, купола мечетей, мосты, вокзалы, небоскребы и объяснял, почему одно решение гениально, а другое только кажется красивым. Тогда Карим и решил, что пойдет учиться на архитектора. Дед любил повторять, что в Яффо строил дом самого хаджи Салема аль-Хусейни и что таких лестниц больше никто не делал.
Но главной его любовью оставался их дом у моря в Яффо, который они оставили в Накбу. Дед вспоминал прохладу комнат с высокими потолками, сад, каменные ступени, уходившие вниз, рыбный рынок и густой запах соли, вплывавший в открытые окна. Карим слышал эти рассказы десятки раз, и с каждым годом дом становился больше, море подходило ближе, а плиты под ногами делались белее и чище.
В свой семьдесят пятый день рождения дед повел его гулять по набережной. Кариму тогда было десять. Они сели на камни у воды, дед закинул удочку и долго смотрел на море. Погладил Карима по голове дрожащей рукой и вдруг заговорил совсем тихо, будто боялся, что их кто-то услышит:
— Я все перед уходом спрятал: золото, кольца, браслеты, монеты. Все в доме. Когда вернемся, будем жить как короли. Половина твоя. Только никому не говори. Узнают — передерутся из-за денег.
Он назвал улицу и номер, быстро, невнятно, Карим не запомнил.
Через полгода дед умер. Перед смертью снял с шеи цепочку и сам надел ее на внука. На ней висел старый амулет с крупным изумрудом в тонкой золотой оправе. Тяжелый, холодный.
Карим никому не рассказывал про тот разговор на набережной. После смерти деда история осела где-то на дне его памяти, среди других семейных легенд.
Он оттянул ворот и достал цепочку. Изумруд тускло блеснул в желтом свете лампы. Карим подержал его между пальцами и снова спрятал под рубашку.
Послезавтра утром они уходят в Рафиах, там нужно снять комнату и как-то прожить следующие месяцы, а может, и дольше. Его зарплаты на это не хватит, пяти тысяч, спрятанных в подкладке серой сумки, — тоже.
Рида повернулась во сне и положила ему руку на грудь.
Карим сцепил пальцы на затылке и уставился в темноту над больничной стеной.
У Моше есть машина, которая ходит в прошлое. Прошлое не меняет настоящего. Значит, Накбу не предотвратить, дом деда не вернуть. Но можно узнать, где тот спрятал золото. Только узнать.
Израильтянин предлагал сотрудничество, Карим отказал. Но Моше по-прежнему нужны сведения о заложницах, и, возможно, предложение еще в силе.
Моше даст ему воспользоваться машиной, а он взамен поможет вернуть заложниц. Зачем они нам нужны? Они же не солдатки, а обычные девушки. Их вообще не надо было брать.
Он скажет немногим больше, чем Моше видел сам: где держали, как пройти, какой ход, какая дверь, какой поворот. Ни имен, ни складов, ни позиций, ни людей. Он не поведет израильтян за руку, не сдаст бойцов.
Карим зажмурился с такой силой, что перед глазами поплыли темные круги.
Один прыжок к деду на набережную — в день его семидесятипятилетия, камни у воды. Спросить, где спрятал. Как найти и переправить — это уже другой вопрос, потом.
Девочки не должны жить в палатке и месить грязь под проливным дождем. Им нужен дом, пусть одна комната, но дом с крышей и дверью.
Рассказать Фаризу?.. Нет, ни слова — мальчик не должен знать.
Рука Риды все еще лежала у него на груди.
Рецензии и комментарии 0
Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.
Войти Зарегистрироваться