Книга «Скованные»
Блокпост (Глава 17)
Оглавление
- Ралли (Глава 1)
- Машина времени (Глава 2)
- Начало (Глава 3)
- Лена и Лиза (Глава 4)
- Грязные деньги (Глава 5)
- Капланисты (Глава 6)
- Повисший коммит (Глава 7)
- Лаборатория (Глава 8)
- Седьмое октября (Глава 9)
- Туннель (Глава 10)
- Отход (Глава 11)
- Назад в туннель (Глава 12)
- Листовка (Глава 13)
- Психиатр (Глава 14)
- Ультиматум (Глава 15)
- Дом в Яффо (Глава 16)
- Блокпост (Глава 17)
- Душ (Глава 18)
Возрастные ограничения 18+
Больничный двор дрогнул и погас.
Моше снова сидел на полу ванной. Запястья были намертво притянуты стяжками к нижней перекладине полотенцесушителя. Он дернул руками — стяжки только сильнее впились в кожу. Слезы Лейлы и короткая улыбка Фариза растворялись в густой таблеточной вате, оставляя в груди неуместное, щемящее тепло.
Он поерзал у трубы, ища положение, в котором меньше тянуло запястья, и снова провалился в небытие.
Сон оборвался: кто-то с силой тряс его за плечо.
Моше с трудом разлепил веки. Свет фонарика бил прямо в лицо.
— Уберите.
Луч дернулся и ушел в сторону. В дверях стоял молодой парень с коротко выбритыми висками, в оранжевом жилете и каске.
— Хаим, быстро сюда. Тут офицер в ванной.
Старший вошел следом. Они заговорили одновременно:
— Что с тобой? Ты ранен? Кто тебя так?
Моше кивнул на связанные руки.
— Ножницы есть?
Спасатель достал из кармана жилета маленькие медицинские ножницы. Присел, поддел пластик, перерезал одну стяжку, вторую. Моше потер запястья. Кровь возвращалась в пальцы мелкими горячими иголками.
Они взяли его под локти и потянули вверх.
— Осторожно, нога. — Он перенес вес на здоровую ногу, прислонился спиной к стене и несколько секунд стоял, пережидая, пока ванная перестанет качаться.
— Это я сам — посттравма, только из больницы. Боялся, что под обстрелом сорвусь. Все в порядке.
Молодой вертел в руке разрезанную стяжку.
— Но вы же офицер. Вы что, не знаете инструкции службы тыла? Надо было спуститься вниз, а не в ванную. Здесь зеркало, кафель…
Моше выпрямился:
— В инструкциях также написано проверять ванные при первом проходе. Так, ефрейтор?
Молодой промолчал.
Старший поправил съехавшую каску. С рукава на кафель посыпалась серая пыль.
— Внизу разложили матрасы. Вас проводить?
— Не надо, дойду.
Старший порылся в кармане жилета и протянул ему маленький фонарик:
— Возьмите. И аккуратно, здесь все в стекле.
Моше подождал, пока в коридоре стихнут шаги, включил фонарик и проковылял в спальню. Снял усыпанную осколками простыню и перестелил кровать чистым бельем.
В разбитое панорамное окно тянуло холодом. Занавеска трепетала на остром крае стекла.
Он лег, подтянул одеяло к подбородку и закрыл глаза.
* * *
Моше проснулся с сухой горечью во рту, но без вчерашней мути. Спустился в лобби и оставил фонарик на стойке охраны. По дороге купил продукты, а дома на скорую руку приготовил макароны по-флотски и нарезал салат. Принял душ, проспал до позднего вечера и, выпив кофе, выехал на работу в Тель-Авив.
Добравшись до офиса, он отпер лабораторию и уселся за привычный терминал. Машинально запустил систему. Индикаторы один за другим зажглись зеленым, по полу пошел низкий гул. Надел очки, затянул ремешок. Перед глазами сомкнулась темнота.
Карим отверг единственно возможную в этой ситуации сделку. Ультиматум, да, но другого варианта не было — информация в обмен на взаимное ненападение. Карим сказал «нет».
Значит, Моше чего-то не увидел, не учел.
Кто он, Карим? Что им движет? Хамасовец, экстремист — и одновременно талантливый инженер и любящий отец. Как?..
Воспоминание пришло ниоткуда: яркое, плотное — не его.
Пол лаборатории ушел из-под ног. Вместо глухой пустоты очков перед глазами возникло грязное стекло в резиновом уплотнителе, сквозь которое пробивались мутные лучи заходящего солнца.
Знакомое чужое тело на этот раз было моложе и легче: ни тяжести в спине, ни боли в коленях. Рубашка липла к лопаткам, он то и дело оттягивал ремешок часов.
Автобус простоял в пыли пограничного перехода уже шесть часов, не сдвинувшись ни на метр. Кондиционер не работал, стекла запотели от дыхания шестидесяти человек, застрявших на пути в Египет. В проходе лежали сумки, пакеты, свернутые одеяла; матери держали детей на коленях, всем мест не хватало. В воздухе стоял кислый запах пота, детской мочи и нагретого пластика.
Карим с Рашидом сидели в середине автобуса, у задней двери. Между ними лежала маленькая дорожная шахматная доска, фигуры плотно сидели в пазах. Счет четыре — два в пользу Карима.
Рашид поправил жесткий воротник светло-голубой рубашки, снял с доски своего короля и ткнул им в плечо Кариму:
— Реванш. Любой может выиграть белыми.
— Ты два раза проиграл белыми.
Рашид поставил короля на доску и разгладил ладонью складку на светлых вареных джинсах.
— Моему мозгу не хватало топлива. Сейчас он получит углеводы и уничтожит тебя!
Он достал из рюкзака сверток с лафой и большую жестяную коробку из-под миндального печенья.
Карим покачал головой:
— Я в порядке.
Рашид заскрипел тонким старушечьим голосом:
— Не забудь дать Кариму, он такой ху-у-уденький… Худенький ты наш, ешь, не обижай бабушку Фатиму.
Карим улыбнулся и взял хлеб:
— Спасибо.
В коробке лежали маленькая банка хумуса, маслины, курица в фольге. Рашид разделил все поровну и пододвинул к Кариму его половину:
— Ешь, Мамари. Мне нужен сильный соперник.
Он сунул в рот кусок лафы.
В автобус поднялся мужчина, вытирая шею платком. Протиснулся к месту тремя рядами впереди и обернулся к другу:
— Египтяне разворачивают автобусы, каждый второй.
— Кто сказал?
— Слышал у туалета.
По салону пополз шепот: каждый второй… разворачивают… египтяне не пускают…
Через проход пожилая женщина в темном платке прижала ладонь ко рту. Рядом с ней дочь сжимала на коленях толстую папку; из прозрачных вкладышей торчали копии паспортов и больничные бланки.
— Тихо, мама. Еще ничего не известно.
Рашид подался к ней через проход:
— Не слушайте, на границе всегда так — сначала пугают, а в итоге пропускают. Вы доедете.
Женщина кивнула. Дочь продолжила перебирать листы в раскрытой папке.
Карим доел, вытер пальцы салфеткой и посмотрел на часы:
— Послезавтра первый день семестра.
— Успеем.
— Мне надо сдать летний проект до начала учебы, иначе снизят оценку.
Рашид поднял брови:
— Великий проект «Метро Газы»?
— Он.
— Может, нам сначала хотя бы трамвай запустить?
Карим коснулся пешки.
— Две ветки — север-юг и восток-запад. Четырнадцать остановок, пересадочная в центре. Просторные, светлые станции с мозаиками во всю стену. На центральной — море, апельсиновые сады, старые дома Яффо. На северной — оливковые деревья.
Рашид прикрыл рот ладонью и заговорил в нос:
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Газа-минстер». Переход на «Джабалия-бридж» и «Рафиах-тауэр». Конечная — «Пляж Колизей».
Карим рассмеялся:
— Колизей в Риме!
Рашид прижал ладонь к груди:
— Я культурный человек. Я там был, между прочим, мы с отцом ездили, мне двенадцать было. Огромная круглая хрень из камня, арки, трибуны, туристы… Потрясающе.
— Эллипс, — поправил Карим.
— Ну началось!
— Эллипс нужен, чтобы больше людей сидели ближе к арене. В круге часть трибун пришлось бы уводить слишком далеко назад. Под трибунами шли кольцевые коридоры, от них — проходы к секторам. Десятки тысяч человек могли выйти оттуда за четверть часа.
— Жаль, что на нашей границе с Египтом про это не слышали.
— Под ареной скрывались клетки, люки и подъемники. Зверей подавали наверх через скрытые отверстия в настиле. Декорации тоже. Снаружи арки, камень, тень в проходах, а внутри машина. Это не просто руины, Рашид.
— Машина для львов?
— Для толпы.
Моше тоже был там — семейные каникулы в Риме, за месяц до призыва Лизы. На третьем часу экскурсии он сказал, что ему надо срочно позвонить по работе, и вышел наружу. Сидел на лавочке и пил кофе из бумажного стаканчика. Лена прислала фотографию в WhatsApp — Эли рядом с экскурсоводом, худой, взлохмаченный, с поднятой рукой. Под фотографией надпись: «Твой сын замучил гида».
Рашид закрыл коробку и убрал ее в рюкзак:
— Ладно, архитектор. Держись.
Фигуры щелкали, вставая в отверстия. У передней двери появился пограничник, бросил водителю пару слов, и автобус наконец сдвинулся с места.
В салоне зашуршали пакеты. Мужчины доставали паспорта из сумок, женщины будили спящих детей. Рашид вскочил, схватил рюкзак и уже через мгновение стоял на ступеньках у задней двери. За окнами потянулись бетонные блоки и колючая проволока. Прожекторный свет скользнул по салону, на миг выхватил лица пассажиров и снова ушел на серый асфальт у ворот палестинского КПП.
Водитель открыл двери, Рашид выскочил первым и побежал к очереди, выстроившейся двумя рядами у низкого зеленого здания. Карим вышел, пропустив почти половину пассажиров, смущенно прошел вперед и встал рядом с другом.
Он опять посмотрел на часы:
— Через час последний автобус на Каир.
— Значит, возьмем такси.
— Может, сразу машину купим?
— А это идея. Да не волнуйся, я оплачу.
У Карима напряглись скулы. Стыд и уязвленная гордость залили сознание Моше.
— Я верну.
— Обязательно. Построишь метро и вернешь — я все записываю.
В окошке за стеклом пограничник в серой фуражке, надвинутой на глаза, брал паспорт, ставил штамп, отодвигал в сторону, тянулся за следующим: тук… тук… тук… — один и тот же сухой звук, будто он забивал гвозди.
Они вернулись в автобус, и тот покатил к египетским воротам. Ночь стала прохладнее, стекла очистились, люди перестали обмахиваться газетами. Рашид задремал, прислонившись головой к стеклу.
Впереди стояли еще два автобуса. Люди вытаскивали вещи из багажного отсека первого. Женщина с ребенком на руках пыталась поднять большой клетчатый мешок. Мужчина спорил с водителем, но тот лишь показывал назад, в сторону Газы. Египетский офицер стоял рядом со списком в руке и смотрел сквозь толпу.
— Разворачивают! — закричал кто-то в передних рядах.
Карим не отрывался от окна.
— Я обещал вернуться в прачечную к началу учебного года.
Прачечная… Моше провел незабываемое лето между вторым и третьим курсом, впахивая в одной такой по четырнадцать часов: горячий пар, мокрые простыни; хозяин орал на них как на животных, руки пахли порошком даже после душа. Он три раза собирался снять фартук и уйти. Не ушел.
Рашид поднял голову, посмотрел в окно, зевнул.
— Не завернут, — сказал он и снова закрыл глаза.
Через пять минут двери автобуса открылись в последний раз. Их не развернули.
Пассажиры потянулись в здание египетского терминала. Длинный зал давил низким потолком и мертвенным белым светом флуоресцентных ламп. В воздухе стоял тяжелый запах застоявшейся сырости и кислого табака. Очереди змеились к стойкам контроля. У входа офицер проверял паспорта и монотонно, как автомат, распределял поток: налево, направо… Взял паспорт Карима, раскрыл и скользнул глазами по первой странице:
— Налево.
Карим прошел вперед и остановился.
Офицер долго листал паспорт Рашида. Задержался на странице с визой, вернулся к фотографии, еще раз посмотрел на дату.
— Паспорт кончается через одиннадцать месяцев. Виза на год. Нельзя.
— Но у меня почти год.
— Нужен год.
Рашид достал из рюкзака папку.
— Я учусь на медицинском в Каирском университете. Вот письмо от факультета. Закончил год с отличием. Вот договор на квартиру, хозяин подтвердил, вот…
Один лист выскользнул из пальцев и упал на пол. Рашид быстро поднял его, сунул обратно в папку, тут же вытащил другой.
Офицер не взял бумаги:
— Назад.
Рашид сорвался на крик:
— Это потому что я из Газы, да?!
Офицер поднял глаза:
— Назад.
Карим подошел ближе:
— Извините, а можно сократить визу на месяц? Мы все равно возвращаемся в июне.
Тяжелая рука легла на плечо.
Он повернул голову. Другой офицер, ниже ростом, с густыми усами и заросшими веками, негромко произнес:
— Еще одно слово — и поедешь обратно вместе с ним.
Рашид уже не кричал. Воротник светло-голубой рубашки обмяк от пота. Из рюкзака торчал край жестяной коробки из-под печенья; слезы текли по лицу.
Карим развернулся и, не оглядываясь, зашагал в зал. Сердце стучало, пальцы сами сжались в кулаки.
Бешенство в голове Карима смешалось с давно засохшей злостью Моше. В памяти встала аудитория МГУ: жара, тетрадь в клетку с перечеркнутыми записями. Он все-таки поперся туда наперекор отцовскому «тебя все равно зарубят» и час просидел над задачей без решения. Экзаменатор у стола по слогам прочитал фамилию в ведомости: «Михаил Ша-ли-тов, сдавайте. Время вышло».
Очередь сдвинулась, паспорт лег в окошко. Пограничник даже не взглянул на Карима, штамп ударил по странице: тук.
Зал начал размываться по краям. Белые лампы вытянулись в длинные полосы, голоса стали глухими, будто звучали из-за стекла.
Египетский терминал исчез.
Моше стянул очки. Пот стекал от висков к подбородку, рубашка прилипла к спине. Он вытер лоб ладонью, встал и тут же оперся о край стола, дожидаясь, пока пройдет головокружение.
На столе зажужжал телефон — Telegram.
Несколько сообщений от @karim549876:
«Мне нужен один прыжок.
Я оставлю конверт.
Внутри данные по туннелю. Вход. Место, где держат женщин. Путь отхода для твоих солдат.
Пришли инструкции по управлению машиной. На всякий случай».
Моше перечитал дважды.
Интересно. Еще вчера «нет» и угроза убийства, сейчас конверт и просьба о прыжке. Семья уцелела, но дом, скорее всего, стерло в пыль. И там осталось нечто важное — то, что Моше забыл взять, вытаскивая его семью из-под обстрела.
Полностью доверять Кариму нельзя. Конверт может оказаться пустым, а туннель вывести в ловушку. Но у заложниц нет времени. И прыжок никак не поможет Кариму, ведь он не меняет настоящего. Странно, что Карим не вытащил это из памяти Моше, пока валялся в его теле в ванной.
Он написал:
«Согласен.
Я буду в лаборатории завтра в десять утра. Тут по субботам пусто. Оставлю инструкции на столе.
Как организуем переход?»
Ответ пришел почти сразу:
«В час дня.
Купи большой таз, налей воду, опусти голову и не вынимай, пока не перейдешь.
Я буду с тазом здесь».
Моше положил телефон на стол. Умно. Но где, блин, в пятницу ночью ему достать таз?!
И нужно оставить Кариму только один прыжок. Первый ушел на автобус с Рашидом. Осталось сжечь второй. Он засмеялся — коротко, сухо, немного удивленно, впервые за несколько дней.
— Колизей, — сказал он в пустую лабораторию. — В этот раз я дослушаю экскурсию.
Сел, надел очки.
Рим. Летнее утро. Месяц до призыва Лизы.
Через мгновение она уже стояла рядом: загорелая, в белой футболке, с бутылкой воды в руке. Эли нетерпеливо тянул руку вверх.
— А веларием правда управляли матросы? А если шел дождь и ткань намокала, они добавляли людей на канаты? Она же тяжелее становилась.
Моше поймал себя на том, что с интересом ждет ответа.
Экскурсовод виновато улыбнулся:
— Про нагрузку я, боюсь, не отвечу. Но за навес действительно отвечали моряки.
Лена не отводила глаз от двенадцатилетнего сына. Лиза наклонилась к Моше и прошептала:
— Бедный гид… Эли его сегодня задолбает, как того в Ницце. Помнишь?
Моше снова сидел на полу ванной. Запястья были намертво притянуты стяжками к нижней перекладине полотенцесушителя. Он дернул руками — стяжки только сильнее впились в кожу. Слезы Лейлы и короткая улыбка Фариза растворялись в густой таблеточной вате, оставляя в груди неуместное, щемящее тепло.
Он поерзал у трубы, ища положение, в котором меньше тянуло запястья, и снова провалился в небытие.
Сон оборвался: кто-то с силой тряс его за плечо.
Моше с трудом разлепил веки. Свет фонарика бил прямо в лицо.
— Уберите.
Луч дернулся и ушел в сторону. В дверях стоял молодой парень с коротко выбритыми висками, в оранжевом жилете и каске.
— Хаим, быстро сюда. Тут офицер в ванной.
Старший вошел следом. Они заговорили одновременно:
— Что с тобой? Ты ранен? Кто тебя так?
Моше кивнул на связанные руки.
— Ножницы есть?
Спасатель достал из кармана жилета маленькие медицинские ножницы. Присел, поддел пластик, перерезал одну стяжку, вторую. Моше потер запястья. Кровь возвращалась в пальцы мелкими горячими иголками.
Они взяли его под локти и потянули вверх.
— Осторожно, нога. — Он перенес вес на здоровую ногу, прислонился спиной к стене и несколько секунд стоял, пережидая, пока ванная перестанет качаться.
— Это я сам — посттравма, только из больницы. Боялся, что под обстрелом сорвусь. Все в порядке.
Молодой вертел в руке разрезанную стяжку.
— Но вы же офицер. Вы что, не знаете инструкции службы тыла? Надо было спуститься вниз, а не в ванную. Здесь зеркало, кафель…
Моше выпрямился:
— В инструкциях также написано проверять ванные при первом проходе. Так, ефрейтор?
Молодой промолчал.
Старший поправил съехавшую каску. С рукава на кафель посыпалась серая пыль.
— Внизу разложили матрасы. Вас проводить?
— Не надо, дойду.
Старший порылся в кармане жилета и протянул ему маленький фонарик:
— Возьмите. И аккуратно, здесь все в стекле.
Моше подождал, пока в коридоре стихнут шаги, включил фонарик и проковылял в спальню. Снял усыпанную осколками простыню и перестелил кровать чистым бельем.
В разбитое панорамное окно тянуло холодом. Занавеска трепетала на остром крае стекла.
Он лег, подтянул одеяло к подбородку и закрыл глаза.
* * *
Моше проснулся с сухой горечью во рту, но без вчерашней мути. Спустился в лобби и оставил фонарик на стойке охраны. По дороге купил продукты, а дома на скорую руку приготовил макароны по-флотски и нарезал салат. Принял душ, проспал до позднего вечера и, выпив кофе, выехал на работу в Тель-Авив.
Добравшись до офиса, он отпер лабораторию и уселся за привычный терминал. Машинально запустил систему. Индикаторы один за другим зажглись зеленым, по полу пошел низкий гул. Надел очки, затянул ремешок. Перед глазами сомкнулась темнота.
Карим отверг единственно возможную в этой ситуации сделку. Ультиматум, да, но другого варианта не было — информация в обмен на взаимное ненападение. Карим сказал «нет».
Значит, Моше чего-то не увидел, не учел.
Кто он, Карим? Что им движет? Хамасовец, экстремист — и одновременно талантливый инженер и любящий отец. Как?..
Воспоминание пришло ниоткуда: яркое, плотное — не его.
Пол лаборатории ушел из-под ног. Вместо глухой пустоты очков перед глазами возникло грязное стекло в резиновом уплотнителе, сквозь которое пробивались мутные лучи заходящего солнца.
Знакомое чужое тело на этот раз было моложе и легче: ни тяжести в спине, ни боли в коленях. Рубашка липла к лопаткам, он то и дело оттягивал ремешок часов.
Автобус простоял в пыли пограничного перехода уже шесть часов, не сдвинувшись ни на метр. Кондиционер не работал, стекла запотели от дыхания шестидесяти человек, застрявших на пути в Египет. В проходе лежали сумки, пакеты, свернутые одеяла; матери держали детей на коленях, всем мест не хватало. В воздухе стоял кислый запах пота, детской мочи и нагретого пластика.
Карим с Рашидом сидели в середине автобуса, у задней двери. Между ними лежала маленькая дорожная шахматная доска, фигуры плотно сидели в пазах. Счет четыре — два в пользу Карима.
Рашид поправил жесткий воротник светло-голубой рубашки, снял с доски своего короля и ткнул им в плечо Кариму:
— Реванш. Любой может выиграть белыми.
— Ты два раза проиграл белыми.
Рашид поставил короля на доску и разгладил ладонью складку на светлых вареных джинсах.
— Моему мозгу не хватало топлива. Сейчас он получит углеводы и уничтожит тебя!
Он достал из рюкзака сверток с лафой и большую жестяную коробку из-под миндального печенья.
Карим покачал головой:
— Я в порядке.
Рашид заскрипел тонким старушечьим голосом:
— Не забудь дать Кариму, он такой ху-у-уденький… Худенький ты наш, ешь, не обижай бабушку Фатиму.
Карим улыбнулся и взял хлеб:
— Спасибо.
В коробке лежали маленькая банка хумуса, маслины, курица в фольге. Рашид разделил все поровну и пододвинул к Кариму его половину:
— Ешь, Мамари. Мне нужен сильный соперник.
Он сунул в рот кусок лафы.
В автобус поднялся мужчина, вытирая шею платком. Протиснулся к месту тремя рядами впереди и обернулся к другу:
— Египтяне разворачивают автобусы, каждый второй.
— Кто сказал?
— Слышал у туалета.
По салону пополз шепот: каждый второй… разворачивают… египтяне не пускают…
Через проход пожилая женщина в темном платке прижала ладонь ко рту. Рядом с ней дочь сжимала на коленях толстую папку; из прозрачных вкладышей торчали копии паспортов и больничные бланки.
— Тихо, мама. Еще ничего не известно.
Рашид подался к ней через проход:
— Не слушайте, на границе всегда так — сначала пугают, а в итоге пропускают. Вы доедете.
Женщина кивнула. Дочь продолжила перебирать листы в раскрытой папке.
Карим доел, вытер пальцы салфеткой и посмотрел на часы:
— Послезавтра первый день семестра.
— Успеем.
— Мне надо сдать летний проект до начала учебы, иначе снизят оценку.
Рашид поднял брови:
— Великий проект «Метро Газы»?
— Он.
— Может, нам сначала хотя бы трамвай запустить?
Карим коснулся пешки.
— Две ветки — север-юг и восток-запад. Четырнадцать остановок, пересадочная в центре. Просторные, светлые станции с мозаиками во всю стену. На центральной — море, апельсиновые сады, старые дома Яффо. На северной — оливковые деревья.
Рашид прикрыл рот ладонью и заговорил в нос:
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Газа-минстер». Переход на «Джабалия-бридж» и «Рафиах-тауэр». Конечная — «Пляж Колизей».
Карим рассмеялся:
— Колизей в Риме!
Рашид прижал ладонь к груди:
— Я культурный человек. Я там был, между прочим, мы с отцом ездили, мне двенадцать было. Огромная круглая хрень из камня, арки, трибуны, туристы… Потрясающе.
— Эллипс, — поправил Карим.
— Ну началось!
— Эллипс нужен, чтобы больше людей сидели ближе к арене. В круге часть трибун пришлось бы уводить слишком далеко назад. Под трибунами шли кольцевые коридоры, от них — проходы к секторам. Десятки тысяч человек могли выйти оттуда за четверть часа.
— Жаль, что на нашей границе с Египтом про это не слышали.
— Под ареной скрывались клетки, люки и подъемники. Зверей подавали наверх через скрытые отверстия в настиле. Декорации тоже. Снаружи арки, камень, тень в проходах, а внутри машина. Это не просто руины, Рашид.
— Машина для львов?
— Для толпы.
Моше тоже был там — семейные каникулы в Риме, за месяц до призыва Лизы. На третьем часу экскурсии он сказал, что ему надо срочно позвонить по работе, и вышел наружу. Сидел на лавочке и пил кофе из бумажного стаканчика. Лена прислала фотографию в WhatsApp — Эли рядом с экскурсоводом, худой, взлохмаченный, с поднятой рукой. Под фотографией надпись: «Твой сын замучил гида».
Рашид закрыл коробку и убрал ее в рюкзак:
— Ладно, архитектор. Держись.
Фигуры щелкали, вставая в отверстия. У передней двери появился пограничник, бросил водителю пару слов, и автобус наконец сдвинулся с места.
В салоне зашуршали пакеты. Мужчины доставали паспорта из сумок, женщины будили спящих детей. Рашид вскочил, схватил рюкзак и уже через мгновение стоял на ступеньках у задней двери. За окнами потянулись бетонные блоки и колючая проволока. Прожекторный свет скользнул по салону, на миг выхватил лица пассажиров и снова ушел на серый асфальт у ворот палестинского КПП.
Водитель открыл двери, Рашид выскочил первым и побежал к очереди, выстроившейся двумя рядами у низкого зеленого здания. Карим вышел, пропустив почти половину пассажиров, смущенно прошел вперед и встал рядом с другом.
Он опять посмотрел на часы:
— Через час последний автобус на Каир.
— Значит, возьмем такси.
— Может, сразу машину купим?
— А это идея. Да не волнуйся, я оплачу.
У Карима напряглись скулы. Стыд и уязвленная гордость залили сознание Моше.
— Я верну.
— Обязательно. Построишь метро и вернешь — я все записываю.
В окошке за стеклом пограничник в серой фуражке, надвинутой на глаза, брал паспорт, ставил штамп, отодвигал в сторону, тянулся за следующим: тук… тук… тук… — один и тот же сухой звук, будто он забивал гвозди.
Они вернулись в автобус, и тот покатил к египетским воротам. Ночь стала прохладнее, стекла очистились, люди перестали обмахиваться газетами. Рашид задремал, прислонившись головой к стеклу.
Впереди стояли еще два автобуса. Люди вытаскивали вещи из багажного отсека первого. Женщина с ребенком на руках пыталась поднять большой клетчатый мешок. Мужчина спорил с водителем, но тот лишь показывал назад, в сторону Газы. Египетский офицер стоял рядом со списком в руке и смотрел сквозь толпу.
— Разворачивают! — закричал кто-то в передних рядах.
Карим не отрывался от окна.
— Я обещал вернуться в прачечную к началу учебного года.
Прачечная… Моше провел незабываемое лето между вторым и третьим курсом, впахивая в одной такой по четырнадцать часов: горячий пар, мокрые простыни; хозяин орал на них как на животных, руки пахли порошком даже после душа. Он три раза собирался снять фартук и уйти. Не ушел.
Рашид поднял голову, посмотрел в окно, зевнул.
— Не завернут, — сказал он и снова закрыл глаза.
Через пять минут двери автобуса открылись в последний раз. Их не развернули.
Пассажиры потянулись в здание египетского терминала. Длинный зал давил низким потолком и мертвенным белым светом флуоресцентных ламп. В воздухе стоял тяжелый запах застоявшейся сырости и кислого табака. Очереди змеились к стойкам контроля. У входа офицер проверял паспорта и монотонно, как автомат, распределял поток: налево, направо… Взял паспорт Карима, раскрыл и скользнул глазами по первой странице:
— Налево.
Карим прошел вперед и остановился.
Офицер долго листал паспорт Рашида. Задержался на странице с визой, вернулся к фотографии, еще раз посмотрел на дату.
— Паспорт кончается через одиннадцать месяцев. Виза на год. Нельзя.
— Но у меня почти год.
— Нужен год.
Рашид достал из рюкзака папку.
— Я учусь на медицинском в Каирском университете. Вот письмо от факультета. Закончил год с отличием. Вот договор на квартиру, хозяин подтвердил, вот…
Один лист выскользнул из пальцев и упал на пол. Рашид быстро поднял его, сунул обратно в папку, тут же вытащил другой.
Офицер не взял бумаги:
— Назад.
Рашид сорвался на крик:
— Это потому что я из Газы, да?!
Офицер поднял глаза:
— Назад.
Карим подошел ближе:
— Извините, а можно сократить визу на месяц? Мы все равно возвращаемся в июне.
Тяжелая рука легла на плечо.
Он повернул голову. Другой офицер, ниже ростом, с густыми усами и заросшими веками, негромко произнес:
— Еще одно слово — и поедешь обратно вместе с ним.
Рашид уже не кричал. Воротник светло-голубой рубашки обмяк от пота. Из рюкзака торчал край жестяной коробки из-под печенья; слезы текли по лицу.
Карим развернулся и, не оглядываясь, зашагал в зал. Сердце стучало, пальцы сами сжались в кулаки.
Бешенство в голове Карима смешалось с давно засохшей злостью Моше. В памяти встала аудитория МГУ: жара, тетрадь в клетку с перечеркнутыми записями. Он все-таки поперся туда наперекор отцовскому «тебя все равно зарубят» и час просидел над задачей без решения. Экзаменатор у стола по слогам прочитал фамилию в ведомости: «Михаил Ша-ли-тов, сдавайте. Время вышло».
Очередь сдвинулась, паспорт лег в окошко. Пограничник даже не взглянул на Карима, штамп ударил по странице: тук.
Зал начал размываться по краям. Белые лампы вытянулись в длинные полосы, голоса стали глухими, будто звучали из-за стекла.
Египетский терминал исчез.
Моше стянул очки. Пот стекал от висков к подбородку, рубашка прилипла к спине. Он вытер лоб ладонью, встал и тут же оперся о край стола, дожидаясь, пока пройдет головокружение.
На столе зажужжал телефон — Telegram.
Несколько сообщений от @karim549876:
«Мне нужен один прыжок.
Я оставлю конверт.
Внутри данные по туннелю. Вход. Место, где держат женщин. Путь отхода для твоих солдат.
Пришли инструкции по управлению машиной. На всякий случай».
Моше перечитал дважды.
Интересно. Еще вчера «нет» и угроза убийства, сейчас конверт и просьба о прыжке. Семья уцелела, но дом, скорее всего, стерло в пыль. И там осталось нечто важное — то, что Моше забыл взять, вытаскивая его семью из-под обстрела.
Полностью доверять Кариму нельзя. Конверт может оказаться пустым, а туннель вывести в ловушку. Но у заложниц нет времени. И прыжок никак не поможет Кариму, ведь он не меняет настоящего. Странно, что Карим не вытащил это из памяти Моше, пока валялся в его теле в ванной.
Он написал:
«Согласен.
Я буду в лаборатории завтра в десять утра. Тут по субботам пусто. Оставлю инструкции на столе.
Как организуем переход?»
Ответ пришел почти сразу:
«В час дня.
Купи большой таз, налей воду, опусти голову и не вынимай, пока не перейдешь.
Я буду с тазом здесь».
Моше положил телефон на стол. Умно. Но где, блин, в пятницу ночью ему достать таз?!
И нужно оставить Кариму только один прыжок. Первый ушел на автобус с Рашидом. Осталось сжечь второй. Он засмеялся — коротко, сухо, немного удивленно, впервые за несколько дней.
— Колизей, — сказал он в пустую лабораторию. — В этот раз я дослушаю экскурсию.
Сел, надел очки.
Рим. Летнее утро. Месяц до призыва Лизы.
Через мгновение она уже стояла рядом: загорелая, в белой футболке, с бутылкой воды в руке. Эли нетерпеливо тянул руку вверх.
— А веларием правда управляли матросы? А если шел дождь и ткань намокала, они добавляли людей на канаты? Она же тяжелее становилась.
Моше поймал себя на том, что с интересом ждет ответа.
Экскурсовод виновато улыбнулся:
— Про нагрузку я, боюсь, не отвечу. Но за навес действительно отвечали моряки.
Лена не отводила глаз от двенадцатилетнего сына. Лиза наклонилась к Моше и прошептала:
— Бедный гид… Эли его сегодня задолбает, как того в Ницце. Помнишь?
Рецензии и комментарии 0
Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.
Войти Зарегистрироваться