Книга «Скованные»
Лисицкий (Глава 20)
Оглавление
- Ралли (Глава 1)
- Машина времени (Глава 2)
- Начало (Глава 3)
- Лена и Лиза (Глава 4)
- Грязные деньги (Глава 5)
- Капланисты (Глава 6)
- Повисший коммит (Глава 7)
- Лаборатория (Глава 8)
- Седьмое октября (Глава 9)
- Туннель (Глава 10)
- Отход (Глава 11)
- Назад в туннель (Глава 12)
- Листовка (Глава 13)
- Психиатр (Глава 14)
- Ультиматум (Глава 15)
- Дом в Яффо (Глава 16)
- Блокпост (Глава 17)
- Душ (Глава 18)
- Хамас (Глава 19)
- Лисицкий (Глава 20)
Возрастные ограничения 18+
Карим водрузил таз на седло осла, затянул веревку и дернул за бортик, проверяя крепление. Пробил пробку, и стал аккуратно лить, перехватив девятнадцатилитровую бутыль обеими руками.
Осел стоял, опустив голову, вода гулко била в жесть, руки дрожали от напряжения. Вылив почти всю воду, Карим опустил бутыль, случайно задев ею бок осла. Ишак шарахнулся в сторону, таз сорвался с седла, с лязгом ударился о мокрый асфальт и перевернулся.
— Вот дрянь!
Он огляделся. У края дороги, шагах в тридцати, темнела большая мутная лужа с сине-зеленой масляной пленкой. Карим вскинул руку, останавливая Фариза:
— Не иди за мной! — Он бросился к луже и упал на колени. Ладони скользнули по асфальту, и он рухнул грудью в грязную жижу.
Черт! Как он придет к Кенану в таком виде?
Он опустил лицо в лужу; в нос ударила вонь солярки, грязи и гнилой воды. Сжал губы и задержал дыхание. Грудь дернулась раз, другой, горло сжалось, выталкивая последний воздух. Он что есть силы уперся ладонями в землю. Тело рванулось вверх.
Асфальт ушел из-под рук, в рот хлынула чистая холодная вода.
Карим вытащил голову из глубокого прозрачного ящика и отплевался. Перед глазами проступили белая стена лаборатории и серые серверные стойки. За решетчатыми дверцами мерцали огоньки, негромко гудели вентиляторы.
Он отодвинул тележку, смахнул воду с лица и сел за стол. Пододвинул клавиатуру и пробежал глазами по тексту распечатки. Дочитав до последней строки, взял очки, повертел в руках, примерил.
Электронный замок запищал и щелкнул.
Карим сорвал очки: черт! Развернулся к двери.
В лабораторию вошел невысокий полноватый мужчина с картонным стаканчиком в руке. На мгновение замер, но тут же расплылся в улыбке и радостно крикнул:
— Моше! Привет!
Паша. Моше с ним дружит.
Тот подошел к столу:
— Тебя Надав притащил нам с презентацией помогать? Если что, я ему сказал, что мы сами справимся.
— Нет. Я просто…
Замок щелкнул еще раз. В комнату вошла девушка в джинсах с ноутбуком под мышкой. Следом шагнул долговязый парень в приталенной футболке. На вороте висели темные очки с зеркальными стеклами в тонкой металлической оправе.
Мерав и Амит. Скандал на кухне. Амита Моше не любит.
Мерав помахала рукой:
— Моше, как дела?
Амит подошел к столу, на ходу вытаскивая лэптоп из сумки.
— Привет.
Карим кивнул.
Паша повернулся и уставился на ящик с водой.
— Йо, а это что за аквариум?
— Не знаю. Был здесь, когда я пришел.
— Может, уборщица?
Карим не ответил.
Презентация. Часа через два-три его выбросит обратно.
— Вы надолго?
Мерав открыла ноутбук.
— Как минимум до семи будем здесь торчать, а то и дольше. Суббота называется…
Он мне обещал прыжок в обмен на туннель, я не виноват, что они пришли. Пусть даст мне прыгнуть еще раз ночью.
Карим сунул лист с инструкциями в карман и поднялся. Правая нога подломилась, и он охнул, ухватившись за край стола.
— Стоп. — Брови Паши полезли вверх. — Что с ногой?
— Газа.
— Когда?
— На прошлой неделе.
— Йо, бро! Но ты в порядке?
— Да, все хорошо.
В кармане брюк зазвонил телефон — Лена.
Карим поднес трубку к уху.
— Привет! — раздался ровный женский голос.
— Привет, Лена.
— Как дела? Мы тут хотели подскочить к тебе. Я твой любимый суп сварила. Ты дома?
— Я в офисе.
— А-а…
В трубке повисла тишина.
— Хочешь заехать к нам?
Моше сейчас с Ридой и детьми. Какая разница, где ждать.
— Я приеду.
— Тогда ждем.
Лена отключилась, Карим положил телефон на тележку и потянулся за костылями.
— Я пойду, жена на обед зовет.
Он встал, опершись на костыли, и попытался закинуть сумку на плечо. Ремень соскользнул, сумка повисла у коленей.
Амит вскочил со стула, подбежал и протянул руку:
— Давай помогу.
Они вышли в коридор. Амит вызвал лифт.
Карим вошел первым и нажал на «–2».
Амит стоял, переступая с ноги на ногу.
— Слушай, про тот раз на кухне… Я был неправ, после седьмого октября многое изменилось.
— Все нормально, забудь.
Амит кивнул и прислонился к стене лифта.
Карим сразу узнал «шкоду» Моше. Палец машинально нажал потертую кнопку на пульте, замки коротко щелкнули.
Он открыл водительскую дверь и посмотрел внутрь: руль, педали, рычаг коробки передач. Он никогда не водил. Вести машину по Тель-Авиву в чужом теле, с больной ногой?.. Он поморщился и убрал ключи в карман.
Амит озабоченно посмотрел на Карима:
— Что случилось? Нога?
— Да. Сильнее болит, чем утром.
— Я тебя подвезу. Подожди здесь.
Он побежал через пустую парковку и через минуту подогнал белый двухдверный джип. Забрал у Карима костыли и закинул их на заднее сиденье:
— Садись. Адрес?
— Хальперин… три. Да, Хальперин, три.
Амит вбил адрес в Waze, надел очки и вырулил с парковки.
Вдоль дороги тянулись старые белые дома с узкими балконами, гроздьями кондиционеров и влажными пятнами на стенах. Внизу за столиками сидели люди и пили кофе. Между домами на секунду открывалось море и тут же пропадало за стеклянным фасадом очередного отеля.
Это чем-то напоминало ему район Кенана, только там провода висели низко, мусор лежал у бордюров, штукатурка облетела до серого бетона. Здесь деревья росли в металлических решетках, тротуары подметали, старые дома красили, чинили, сдавали туристам.
Амит остановился на светофоре:
— Я на следующей неделе опять в Нир-Ам еду, помидоры собирать. Тайцы сбежали домой после седьмого октября, хозяйства стоят.
— Это да.
— Представляешь, там не работают сирены. В прошлый раз прилетело метрах в двухстах от теплицы, мы прямо в грядки попадали.
Карим отвернулся к окну. Нужно найти деньги, иначе придется жить в палатке.
— Еще я теперь в «шмоне-матаим» почти каждый день. Сидим до полуночи. Это не в Газу заходить, конечно.
Амит остановил машину у белого дома с круглыми балконами. За низкой оградой густо росли пальмы и кусты, скрывая вход с улицы.
— Здесь?
— Да.
Амит достал костыли и сумку, протянул руку.
Карим пожал.
— Спасибо.
— Тебе спасибо.
У домофона он машинально сунул руку в карман — пусто, телефон остался в лаборатории на тележке. Оглянулся вслед удалявшемуся джипу Амита. Вернуться?.. Помедлив, провел пальцем по табличкам, нашел «Шалит» и нажал кнопку.
Лена ждала его на лестничной площадке у открытой двери, в домашнем свитере с закатанными рукавами. Створки лифта разъехались, она шагнула навстречу и крепко обняла мужа, уткнувшись лицом в куртку. Карим неловко похлопал ее по спине.
Она разжала руки и забрала сумку:
— Проходи, я уже накрыла на стол.
На кухне пахло вареным щавелем, свежим укропом и теплым черным хлебом. На столе стояла глубокая тарелка с ярко-зеленым супом. Половинка вареного яйца плавала в белом разводе сметаны.
Карим осторожно попробовал суп — кислота ударила резко, незнакомо. Он откусил кусочек черного хлеба — плотный влажный мякиш прилип к зубам.
Лена смотрела на мужа, подперев щеку рукой:
— Ну как?
— Отлично.
Он ел увереннее и быстрее. Разломил яйцо ложкой, смешал желток со сметаной. Тело Моше знало это блюдо лучше, чем он сам. Рука тянулась к хлебу после каждой ложки.
В кухню зашел Эли с куском плотного картона в простой белой рамке:
— Привет, пап.
Он подошел к стене у холодильника, снял висевший там рисунок и повесил на его место новый. Отступил на шаг, оценивая результат.
Карим перестал есть и поднял глаза.
Темные геометрические формы сходились в тугой, тяжелый узел и расходились к краям. Один угол оставался недостроенным, но вся работа держалась именно на нем. В пустоту между фигурами просилась еще одна линия.
Он задержал ложку над тарелкой:
— Напоминает Лисицкого.
Эли застыл у стены.
— Лисицкого? Ты же говорил, что для тебя это все черные квадраты. И он вроде архитектором был.
— Художником тоже. Он проектировал, как будто рисовал. И рисовал, как будто строил. — Карим присмотрелся к картине. — Да, похоже. Несущая конструкция открыта, стены убрал, а форма все равно держится. Зритель сам достраивает опору.
Лена, не отрываясь, смотрела на мужа.
Эли подошел к отцу и положил старый рисунок на стол.
— А этот угол? Он рассыпается или собирается?
Карим прищурился, склонил голову набок.
— Слева рассыпается. Справа собирается.
Эли раскрыл рот, сглотнул и метнулся в коридор. Вернулся с большой черной папкой, положил ее на стол и принялся торопливо развязывать тесемки:
— Хочешь еще посмотреть? Из последнего.
— Дай папе доесть, — сказала Лена. — Он уже, наверное, устал.
Карим доел суп и вытер губы салфеткой.
— Давай.
Лена отвернулась к раковине и открыла кран; вода зашумела по тарелкам. Она долго терла ложку, потом быстро вытерла щеку тыльной стороной ладони.
Эли положил лист на стол рядом с тарелкой. Черные и серые плоскости упирались друг в друга, но одна сторона резко обрывалась, как будто там не хватало веса.
Карим наклонился ближе:
— Здесь я не понял. Что ты хотел этим сказать?
Эли сел рядом:
— Это не обрыв… там как бы давление снаружи, будто не влезает в лист.
Карим еще раз посмотрел на рисунок:
— Теперь вижу. — Он повернул лист немного влево. — У Миса ван дер Роэ похожее — убираешь стену, оставляешь колонну, и пространство само проводит границу.
Эли смотрел на него, не моргая.
— Пойдем в комнату? Я тебе еще покажу.
Стены узкой комнаты Эли сплошь покрывали бумажные листы. На полу стояли высокие чертежные тубусы, в старом шкафу неровно громоздились стопки пыльных книг. На деревянной полке рядком выстроились картонные макеты. На подоконнике из стакана с мутной водой торчала засохшая кисть.
Эли уселся на ковер и принялся бережно доставать листы из папки. Карим опустился рядом, с облегчением вытянув больную ногу.
Они словно выпали из времени. Эли протягивал очередной лист, Карим осторожно брал его за края, медленно поворачивая в руках и погружаясь в долгое, внимательное молчание. Спрашивал, где точка веса, почему линия обрывается и что держит пустоту в центре. Эли отвечал быстро, сбивчиво, почти задыхаясь от слов, жадно ловя одобрительный взгляд отца.
Лена дважды тихо заглядывала к ним в комнату и так же незаметно уходила. Только когда за окном сгустился вечер, она позвала их на кухню пить чай. Поставила на стол тарелку с печеньем и осталась стоять рядом.
Эли торопливо запихнул шоколадное печенье в рот, прожевал.
— Я вообще думал про архитектуру. Она мне всегда нравилась. Но там математика, я в этом утону.
Карим размешал сахар:
— Расчет — это часть искусства. С математикой справишься, она мне тоже никогда особо не нравилась.
Эли с нажимом провел большим пальцем по жесткому краю картонной папки. Взгляд остановился на стене, затем скользнул выше, на циферблат:
— Ой, мам, мне на площадь надо. Мы же сегодня рисуем.
Лена посмотрела на часы:
— Собирайся, я тебя отвезу.
Карим поставил чашку:
— Сможешь потом подкинуть меня на работу? Мне нужно кое-что доделать.
— Да, конечно.
Эли вскочил и убежал в свою комнату. Через минуту вернулся с тканевой сумкой на плече, из которой торчали обмотанные старой тряпкой кисти.
Лена свернула от моря в сторону улицы Дизенгоф. За окнами перемигивались светофоры, светились открытые веранды переполненных кафе. На куртках прохожих мелькали желтые ленточки.
Они остановились за квартал до музея искусств — дальше проезд перекрыла полиция. Эли выбрался наружу, коротко обнял мать через открытое окно, пожал руку отцу и зашагал к площади, придерживая тяжелую сумку.
Карим посмотрел ему вслед:
— Я на пять минут. Подождешь?
Лена кивнула. Он открыл дверцу и вышел из машины.
Площадь Похищенных постепенно открывалась перед ним. Желтые ленты трепетали на столбах, флаги тяжело обвисли в руках людей, полоски ткани тянулись вдоль железных ограждений. На длинных стендах плотными рядами висели фотографии — десятки, сотни лиц на одинаковых плакатах.
Люди стояли небольшими группами или по одному. Многие держали в руках маленькие круглые стаканчики с поминальными свечами, десятки таких же огней горели на асфальте у подножия стендов. В толпе не выкрикивали лозунгов, не повышали голоса — лишь шорох флагов, короткие фразы вполголоса и глухой шум города за спиной.
Эли стоял у гладкой бетонной стены рядом с двумя парнями. Один из них протянул ему большой картонный лист. Эли приложил его к бетону, закрепил полосками скотча и несколькими быстрыми движениями кисти наметил лицо. Глаза и нос проступили в центре, но к краям форма распадалась на острые геометрические осколки. Человека будто начали рисовать и не успели закончить. Или как будто он уходил, но так и не исчез до конца.
Из большого динамика у края площади зазвучал срывающийся женский голос:
— Мою дочь зовут Роми, у нее с детства легкая астма. Она привыкла всегда спать с открытым окном, ей постоянно не хватало воздуха. И ее младший брат очень ждет ее дома. Ждет, чтобы она помогла ему с домашними заданиями.
Он стоял у края площади, смотрел на Эли у стены, на желтые ленты, на лица на стендах.
Амира вечно ждала Фариза с английским.
Карим развернулся и пошел к машине.
По радио начался выпуск новостей, Лена убавила звук почти до нуля. Огни ночного Тель-Авива скользили по стеклу.
Они остановились на подземной стоянке SkyLight. Лена повернулась к нему, не заглушая мотор:
— Может, я подожду? Переночуешь у нас. Зачем тебе в поселение на ночь глядя?
— Спасибо, но я допоздна. Все нормально.
Она обошла машину и придержала его дверь. Карим поставил костыли на бетон и выбрался наружу. Они замерли друг напротив друга. На пустой парковке ровно жужжал двигатель маленькой «киа».
Он увидел, как она поднимает лицо — близко, привычно. Тело Моше знало этот жест. Плечи сами подались вперед, левая рука потянулась к ее талии.
Карим повернул голову, и Лена поцеловала его в щеку, задержала взгляд на его лице, отступила:
— Пиши.
Она села в машину. Фары скользнули по стене парковки, «киа» развернулась и поехала к выезду.
Карим остался стоять у входа.
Рида, ее плечо под его ладонью, запах волос после душа… Как она во сне искала его руку и сжимала пальцы…
Он еще сильнее сжал рукоятки костылей и зашагал к двери.
Осел стоял, опустив голову, вода гулко била в жесть, руки дрожали от напряжения. Вылив почти всю воду, Карим опустил бутыль, случайно задев ею бок осла. Ишак шарахнулся в сторону, таз сорвался с седла, с лязгом ударился о мокрый асфальт и перевернулся.
— Вот дрянь!
Он огляделся. У края дороги, шагах в тридцати, темнела большая мутная лужа с сине-зеленой масляной пленкой. Карим вскинул руку, останавливая Фариза:
— Не иди за мной! — Он бросился к луже и упал на колени. Ладони скользнули по асфальту, и он рухнул грудью в грязную жижу.
Черт! Как он придет к Кенану в таком виде?
Он опустил лицо в лужу; в нос ударила вонь солярки, грязи и гнилой воды. Сжал губы и задержал дыхание. Грудь дернулась раз, другой, горло сжалось, выталкивая последний воздух. Он что есть силы уперся ладонями в землю. Тело рванулось вверх.
Асфальт ушел из-под рук, в рот хлынула чистая холодная вода.
Карим вытащил голову из глубокого прозрачного ящика и отплевался. Перед глазами проступили белая стена лаборатории и серые серверные стойки. За решетчатыми дверцами мерцали огоньки, негромко гудели вентиляторы.
Он отодвинул тележку, смахнул воду с лица и сел за стол. Пододвинул клавиатуру и пробежал глазами по тексту распечатки. Дочитав до последней строки, взял очки, повертел в руках, примерил.
Электронный замок запищал и щелкнул.
Карим сорвал очки: черт! Развернулся к двери.
В лабораторию вошел невысокий полноватый мужчина с картонным стаканчиком в руке. На мгновение замер, но тут же расплылся в улыбке и радостно крикнул:
— Моше! Привет!
Паша. Моше с ним дружит.
Тот подошел к столу:
— Тебя Надав притащил нам с презентацией помогать? Если что, я ему сказал, что мы сами справимся.
— Нет. Я просто…
Замок щелкнул еще раз. В комнату вошла девушка в джинсах с ноутбуком под мышкой. Следом шагнул долговязый парень в приталенной футболке. На вороте висели темные очки с зеркальными стеклами в тонкой металлической оправе.
Мерав и Амит. Скандал на кухне. Амита Моше не любит.
Мерав помахала рукой:
— Моше, как дела?
Амит подошел к столу, на ходу вытаскивая лэптоп из сумки.
— Привет.
Карим кивнул.
Паша повернулся и уставился на ящик с водой.
— Йо, а это что за аквариум?
— Не знаю. Был здесь, когда я пришел.
— Может, уборщица?
Карим не ответил.
Презентация. Часа через два-три его выбросит обратно.
— Вы надолго?
Мерав открыла ноутбук.
— Как минимум до семи будем здесь торчать, а то и дольше. Суббота называется…
Он мне обещал прыжок в обмен на туннель, я не виноват, что они пришли. Пусть даст мне прыгнуть еще раз ночью.
Карим сунул лист с инструкциями в карман и поднялся. Правая нога подломилась, и он охнул, ухватившись за край стола.
— Стоп. — Брови Паши полезли вверх. — Что с ногой?
— Газа.
— Когда?
— На прошлой неделе.
— Йо, бро! Но ты в порядке?
— Да, все хорошо.
В кармане брюк зазвонил телефон — Лена.
Карим поднес трубку к уху.
— Привет! — раздался ровный женский голос.
— Привет, Лена.
— Как дела? Мы тут хотели подскочить к тебе. Я твой любимый суп сварила. Ты дома?
— Я в офисе.
— А-а…
В трубке повисла тишина.
— Хочешь заехать к нам?
Моше сейчас с Ридой и детьми. Какая разница, где ждать.
— Я приеду.
— Тогда ждем.
Лена отключилась, Карим положил телефон на тележку и потянулся за костылями.
— Я пойду, жена на обед зовет.
Он встал, опершись на костыли, и попытался закинуть сумку на плечо. Ремень соскользнул, сумка повисла у коленей.
Амит вскочил со стула, подбежал и протянул руку:
— Давай помогу.
Они вышли в коридор. Амит вызвал лифт.
Карим вошел первым и нажал на «–2».
Амит стоял, переступая с ноги на ногу.
— Слушай, про тот раз на кухне… Я был неправ, после седьмого октября многое изменилось.
— Все нормально, забудь.
Амит кивнул и прислонился к стене лифта.
Карим сразу узнал «шкоду» Моше. Палец машинально нажал потертую кнопку на пульте, замки коротко щелкнули.
Он открыл водительскую дверь и посмотрел внутрь: руль, педали, рычаг коробки передач. Он никогда не водил. Вести машину по Тель-Авиву в чужом теле, с больной ногой?.. Он поморщился и убрал ключи в карман.
Амит озабоченно посмотрел на Карима:
— Что случилось? Нога?
— Да. Сильнее болит, чем утром.
— Я тебя подвезу. Подожди здесь.
Он побежал через пустую парковку и через минуту подогнал белый двухдверный джип. Забрал у Карима костыли и закинул их на заднее сиденье:
— Садись. Адрес?
— Хальперин… три. Да, Хальперин, три.
Амит вбил адрес в Waze, надел очки и вырулил с парковки.
Вдоль дороги тянулись старые белые дома с узкими балконами, гроздьями кондиционеров и влажными пятнами на стенах. Внизу за столиками сидели люди и пили кофе. Между домами на секунду открывалось море и тут же пропадало за стеклянным фасадом очередного отеля.
Это чем-то напоминало ему район Кенана, только там провода висели низко, мусор лежал у бордюров, штукатурка облетела до серого бетона. Здесь деревья росли в металлических решетках, тротуары подметали, старые дома красили, чинили, сдавали туристам.
Амит остановился на светофоре:
— Я на следующей неделе опять в Нир-Ам еду, помидоры собирать. Тайцы сбежали домой после седьмого октября, хозяйства стоят.
— Это да.
— Представляешь, там не работают сирены. В прошлый раз прилетело метрах в двухстах от теплицы, мы прямо в грядки попадали.
Карим отвернулся к окну. Нужно найти деньги, иначе придется жить в палатке.
— Еще я теперь в «шмоне-матаим» почти каждый день. Сидим до полуночи. Это не в Газу заходить, конечно.
Амит остановил машину у белого дома с круглыми балконами. За низкой оградой густо росли пальмы и кусты, скрывая вход с улицы.
— Здесь?
— Да.
Амит достал костыли и сумку, протянул руку.
Карим пожал.
— Спасибо.
— Тебе спасибо.
У домофона он машинально сунул руку в карман — пусто, телефон остался в лаборатории на тележке. Оглянулся вслед удалявшемуся джипу Амита. Вернуться?.. Помедлив, провел пальцем по табличкам, нашел «Шалит» и нажал кнопку.
Лена ждала его на лестничной площадке у открытой двери, в домашнем свитере с закатанными рукавами. Створки лифта разъехались, она шагнула навстречу и крепко обняла мужа, уткнувшись лицом в куртку. Карим неловко похлопал ее по спине.
Она разжала руки и забрала сумку:
— Проходи, я уже накрыла на стол.
На кухне пахло вареным щавелем, свежим укропом и теплым черным хлебом. На столе стояла глубокая тарелка с ярко-зеленым супом. Половинка вареного яйца плавала в белом разводе сметаны.
Карим осторожно попробовал суп — кислота ударила резко, незнакомо. Он откусил кусочек черного хлеба — плотный влажный мякиш прилип к зубам.
Лена смотрела на мужа, подперев щеку рукой:
— Ну как?
— Отлично.
Он ел увереннее и быстрее. Разломил яйцо ложкой, смешал желток со сметаной. Тело Моше знало это блюдо лучше, чем он сам. Рука тянулась к хлебу после каждой ложки.
В кухню зашел Эли с куском плотного картона в простой белой рамке:
— Привет, пап.
Он подошел к стене у холодильника, снял висевший там рисунок и повесил на его место новый. Отступил на шаг, оценивая результат.
Карим перестал есть и поднял глаза.
Темные геометрические формы сходились в тугой, тяжелый узел и расходились к краям. Один угол оставался недостроенным, но вся работа держалась именно на нем. В пустоту между фигурами просилась еще одна линия.
Он задержал ложку над тарелкой:
— Напоминает Лисицкого.
Эли застыл у стены.
— Лисицкого? Ты же говорил, что для тебя это все черные квадраты. И он вроде архитектором был.
— Художником тоже. Он проектировал, как будто рисовал. И рисовал, как будто строил. — Карим присмотрелся к картине. — Да, похоже. Несущая конструкция открыта, стены убрал, а форма все равно держится. Зритель сам достраивает опору.
Лена, не отрываясь, смотрела на мужа.
Эли подошел к отцу и положил старый рисунок на стол.
— А этот угол? Он рассыпается или собирается?
Карим прищурился, склонил голову набок.
— Слева рассыпается. Справа собирается.
Эли раскрыл рот, сглотнул и метнулся в коридор. Вернулся с большой черной папкой, положил ее на стол и принялся торопливо развязывать тесемки:
— Хочешь еще посмотреть? Из последнего.
— Дай папе доесть, — сказала Лена. — Он уже, наверное, устал.
Карим доел суп и вытер губы салфеткой.
— Давай.
Лена отвернулась к раковине и открыла кран; вода зашумела по тарелкам. Она долго терла ложку, потом быстро вытерла щеку тыльной стороной ладони.
Эли положил лист на стол рядом с тарелкой. Черные и серые плоскости упирались друг в друга, но одна сторона резко обрывалась, как будто там не хватало веса.
Карим наклонился ближе:
— Здесь я не понял. Что ты хотел этим сказать?
Эли сел рядом:
— Это не обрыв… там как бы давление снаружи, будто не влезает в лист.
Карим еще раз посмотрел на рисунок:
— Теперь вижу. — Он повернул лист немного влево. — У Миса ван дер Роэ похожее — убираешь стену, оставляешь колонну, и пространство само проводит границу.
Эли смотрел на него, не моргая.
— Пойдем в комнату? Я тебе еще покажу.
Стены узкой комнаты Эли сплошь покрывали бумажные листы. На полу стояли высокие чертежные тубусы, в старом шкафу неровно громоздились стопки пыльных книг. На деревянной полке рядком выстроились картонные макеты. На подоконнике из стакана с мутной водой торчала засохшая кисть.
Эли уселся на ковер и принялся бережно доставать листы из папки. Карим опустился рядом, с облегчением вытянув больную ногу.
Они словно выпали из времени. Эли протягивал очередной лист, Карим осторожно брал его за края, медленно поворачивая в руках и погружаясь в долгое, внимательное молчание. Спрашивал, где точка веса, почему линия обрывается и что держит пустоту в центре. Эли отвечал быстро, сбивчиво, почти задыхаясь от слов, жадно ловя одобрительный взгляд отца.
Лена дважды тихо заглядывала к ним в комнату и так же незаметно уходила. Только когда за окном сгустился вечер, она позвала их на кухню пить чай. Поставила на стол тарелку с печеньем и осталась стоять рядом.
Эли торопливо запихнул шоколадное печенье в рот, прожевал.
— Я вообще думал про архитектуру. Она мне всегда нравилась. Но там математика, я в этом утону.
Карим размешал сахар:
— Расчет — это часть искусства. С математикой справишься, она мне тоже никогда особо не нравилась.
Эли с нажимом провел большим пальцем по жесткому краю картонной папки. Взгляд остановился на стене, затем скользнул выше, на циферблат:
— Ой, мам, мне на площадь надо. Мы же сегодня рисуем.
Лена посмотрела на часы:
— Собирайся, я тебя отвезу.
Карим поставил чашку:
— Сможешь потом подкинуть меня на работу? Мне нужно кое-что доделать.
— Да, конечно.
Эли вскочил и убежал в свою комнату. Через минуту вернулся с тканевой сумкой на плече, из которой торчали обмотанные старой тряпкой кисти.
Лена свернула от моря в сторону улицы Дизенгоф. За окнами перемигивались светофоры, светились открытые веранды переполненных кафе. На куртках прохожих мелькали желтые ленточки.
Они остановились за квартал до музея искусств — дальше проезд перекрыла полиция. Эли выбрался наружу, коротко обнял мать через открытое окно, пожал руку отцу и зашагал к площади, придерживая тяжелую сумку.
Карим посмотрел ему вслед:
— Я на пять минут. Подождешь?
Лена кивнула. Он открыл дверцу и вышел из машины.
Площадь Похищенных постепенно открывалась перед ним. Желтые ленты трепетали на столбах, флаги тяжело обвисли в руках людей, полоски ткани тянулись вдоль железных ограждений. На длинных стендах плотными рядами висели фотографии — десятки, сотни лиц на одинаковых плакатах.
Люди стояли небольшими группами или по одному. Многие держали в руках маленькие круглые стаканчики с поминальными свечами, десятки таких же огней горели на асфальте у подножия стендов. В толпе не выкрикивали лозунгов, не повышали голоса — лишь шорох флагов, короткие фразы вполголоса и глухой шум города за спиной.
Эли стоял у гладкой бетонной стены рядом с двумя парнями. Один из них протянул ему большой картонный лист. Эли приложил его к бетону, закрепил полосками скотча и несколькими быстрыми движениями кисти наметил лицо. Глаза и нос проступили в центре, но к краям форма распадалась на острые геометрические осколки. Человека будто начали рисовать и не успели закончить. Или как будто он уходил, но так и не исчез до конца.
Из большого динамика у края площади зазвучал срывающийся женский голос:
— Мою дочь зовут Роми, у нее с детства легкая астма. Она привыкла всегда спать с открытым окном, ей постоянно не хватало воздуха. И ее младший брат очень ждет ее дома. Ждет, чтобы она помогла ему с домашними заданиями.
Он стоял у края площади, смотрел на Эли у стены, на желтые ленты, на лица на стендах.
Амира вечно ждала Фариза с английским.
Карим развернулся и пошел к машине.
По радио начался выпуск новостей, Лена убавила звук почти до нуля. Огни ночного Тель-Авива скользили по стеклу.
Они остановились на подземной стоянке SkyLight. Лена повернулась к нему, не заглушая мотор:
— Может, я подожду? Переночуешь у нас. Зачем тебе в поселение на ночь глядя?
— Спасибо, но я допоздна. Все нормально.
Она обошла машину и придержала его дверь. Карим поставил костыли на бетон и выбрался наружу. Они замерли друг напротив друга. На пустой парковке ровно жужжал двигатель маленькой «киа».
Он увидел, как она поднимает лицо — близко, привычно. Тело Моше знало этот жест. Плечи сами подались вперед, левая рука потянулась к ее талии.
Карим повернул голову, и Лена поцеловала его в щеку, задержала взгляд на его лице, отступила:
— Пиши.
Она села в машину. Фары скользнули по стене парковки, «киа» развернулась и поехала к выезду.
Карим остался стоять у входа.
Рида, ее плечо под его ладонью, запах волос после душа… Как она во сне искала его руку и сжимала пальцы…
Он еще сильнее сжал рукоятки костылей и зашагал к двери.
Рецензии и комментарии 0
Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.
Войти Зарегистрироваться