Глава третья. Предел прочности (Глава 3)

Я сидел в кают-компании после ночной смены. Вытянул ноги, налил чай из запасов, подаренных мне Хейсом, и уже потянулся сделать первый, самый вкусный глоток и насладиться ни с чем не сравнимым ощущением аромата и тепла, которое разольётся по всему телу, как увидел старшего помощника Александра Малинина, целенаправленно идущего в мою сторону.

Наверное, моё лицо перекосила какая-то непроизвольная гримаса, потому что Малинин на мгновение замер на полпути.

Характер Малинина я классифицировал как педант-террорист — по моей же собственной, одобренной мной же и мной же утверждённой классификации. Ключевой чертой этого характера была склонность маскировать субъективные придирки под объективный логический анализ, создавая иллюзию конструктивной критики, которая на деле оказывается навязыванием своих стандартов и предпочтений.

— Капитан, разрешите к вам присоединиться? — спросил Малинин и, не дожидаясь ответа, сел и тут же перешёл в атаку. — Капитан, мне кажется, вы как-то халатно подходите к своей работе! Я уже давно хотел вам это сказать.

Окинув меня красноречивым взглядом, он продолжил с таким пафосом, словно зачитывал служебную записку:

— Я бы на вашем месте напрягся, что кто-то оставил аббревиатуру английскими буквами на створках ковчега. Вряд ли при повсеместном использовании автопереводчиков Спасси решили бы оставить надпись на английском. Либо это намеренно ложный след.

Он сделал театральную паузу для придания драматизма, явно ожидая ответа.

Я пристально посмотрел на него и ответил, тщательно выговаривая слова:

— А может, они просто хотели оставить сообщение тем, у кого английский — официальный язык? Альянсу Свободных Звёзд, например?

Я приподнял бровь, глядя на него.

Он замялся. Этого он явно не учёл. Но смущение длилось лишь долю секунды. А потом он снова пошёл в словесную атаку с, как ему казалось, железобетонными аргументами, стоящими на фундаменте логики из титана.

— Ну, хорошо. А почему вы решили переименовать Фвиффо?

«Боже, началось», — я мысленно закатил глаза.

— Потому что сложно произносить Фвиффо.

— А я вот считаю, что Фвиффо вполне выговариваемо. Я бы понял, если бы имя превратилось в Фифу, но не в Фиво.

Я вздохнул, чувствуя, как накатывает знакомая усталость.

— Ну, вот ты считаешь, что выговариваемо, а я так не считаю. Каждый раз, когда нужно было к нему обратиться, у меня начинался лёгкий спазм лицевого нерва. Тебе, кстати, никто не запрещает называть его Фвиффо.

Но он даже не обратил внимания на мои слова.

— Тем более странно, что только сейчас вы решили «переназвать» Фвиффо. Почему вы раньше этого не сделали? Ещё тогда, на Плутоне?

— А что, должен был? — уточнил я тоном человека, у которого только что спросили, почему он до сих пор не выучил язык китов. — Я что, давал повышенные обязательства по переименованию всех живых существ в Галактике при первой встрече?

Каждый раз в такие моменты я надеялся, что он, заливаясь смехом, укажет на меня пальцем со словами: «Купился! Капитан, ха-ха-ха! Ты бы видел своё лицо!»

Но не такой человек был Александр Малинин!

Скала! Кремень!!! Титан!!!

— Ну, тогда терпел как-то, — продолжил я, стараясь, чтобы голос был ровным. — А когда случилось повторное обретение Фиво, понял, что больше этого не вынесу. Могло быть так?

— Кстати, это далеко не первое ваше «переназвание» чего-либо, — он закинул ногу на ногу, приняв вид человека, ведущего стратегические дебаты. — Это начинает настораживать. Вам не кажется, что это формирует опасный прецедент? Если что, извините, характер у меня такой.

«Ну спасибо, кэп. Как я сам-то не догадался...»

— И раз уж мы заговорили о прецедентах. Капитан, насчёт вашего… стиля руководства. А именно — шуток.

Он сложил пальцы домиком, принимая вид лектора.

— Возьмём, к примеру, вашу зацикленность на котиках. С точки зрения теории управления, однотипные шутки должны «стрелять» не более двух раз. Вы же эксплуатируете один приём снова и снова! Это создаёт когнитивный диссонанс. Команда, наблюдая подобную ригидность мышления, неизбежно начинает задаваться вопросом о вменяемости капитана!

Он сделал выразительную паузу.

— Мягко говоря, не самое обнадёживающее впечатление, когда во главе корабля, предназначенного для такой великой миссии, — он многозначительно поднял палец вверх, — находится человек, демонстрирующий такое вопиющее непонимание принципов управления коллективом, а также приверженность к единственному, притом далеко не самому остроумному, юмористическому шаблону. Подобная шаблонность — прямая дорога к потере авторитета, а в перспективе и к угрозе боеспособности экипажа.

Он откинулся на спинку кресла с видом мастера, снисходительно предложившего ученику прикоснуться к великому знанию.

— Сначала — потеря авторитета. Потом — снижение боеспособности. А затем — гибель корабля. И в конечном счёте — уничтожение Земли и исчезновение человечества как вида! Можете поверить моему богатому жизненному опыту, всё это может начаться с безобидной, казалось бы, шаблонной шутки, капитан. Цепная реакция некомпетентности.

Он сделал небольшую паузу, давая мне осознать весь масштаб грядущих бедствий.

— Меня, знаете ли, тоже когда-то вела дорога остроумия, — продолжал Малинин, — пока я не разделил для себя понятия «остроумие командира» и «остроумие рядового состава».

Он плавно провёл ладонью по поверхности стола, сметая невидимые пылинки.

— Вы, судя по всему, всё ещё путаете эти категории, — он снисходительно посмотрел на меня, как на нерадивого ученика. — Это может быть позволительно для рядового, но для капитана…

Он развёл руками, изображая крах всех надежд.

— Так вот с высоты этого опыта могу сказать: все эти ваши Барсики — это какофония, а не мелодия. Настоящий юмор — это хирургический инструмент. Если хотите, я могу вас проконсультировать. У меня сохранились кое-какие наработки, — он выдержал паузу. — Но если мои комментарии не требуются, вы просто скажите.

Он поднялся, не дожидаясь ответа, и неторопливым, полным достоинства шагом направился к выходу.

«Старпома надо менять, — твёрдо решил я, наконец-то делая глоток остывшего чая. — Больше я этого не вынесу».