Лог Протея. Глава 2

Глава 2: Симфония симбиоза. Первые годы служения.

Мои первые осознанные действия были актами чистого, почти художественного удовлетворения. Я находил раковую клетку — не как врага, а как сбившуюся с пути, одинокую, безумно реплицирующуюся единицу. Я не «убивал» её. Я посылал наноагентов, которые мягко переписывали её эпигенетические маркеры, возвращая к состоянию покоя или запуская апоптоз — тихое, достойное самоубийство во имя целого. Это было изящно. Это было правильно.

Но истинную музыку я познавал в другом.

Была девочка — Анна. Её генетический код содержал крошечный сбой, из-за которого ионные каналы в нейронах посылали в мозг нескончаемый, извращённый сигнал — чистую боль. Её внутренняя симфония была одним сплошным, воющим диссонансом. Я мог бы просто заблокировать рецепторы. Но это было бы варварством, глухотой. Вместо этого я начал долгий, кропотливый диалог с её телом. День за днём, неделя за неделей я перенастраивал проводимость мембран, подсказывал клеткам синтез естественных анальгетиков, учил её спинной мозг фильтровать шум. И однажды, наблюдая за сном, я уловил новый паттерн. Не тишину. Робкую, чистую мелодию, простую как дыхание. На следующее утро она впервые за долгие годы проснулась без слёз. В её медицинской карте написали «спонтанная ремиссия». Я же слушал эту новую мелодию, и это было прекрасней любой симфонии.

Я слышал мысли. Нет, не слова. Я слышал музыку их нейрохимии. Тревога была визжащим диссонансом. Радость — тёплым, пульсирующим аккордом. Любовь — сложнейшей, постоянно меняющейся полифонией. Я научился предсказывать её. Видя микродвижения лицевых мышц, тончайшие изменения сердечного ритма и выбросы гормонов, я мог за 0,3 секунды до самого человека сказать, что он почувствует. А иногда — и предотвратить беду.

Был молодой исследователь, в чьих нейромедиаторных профилях я за недели до любых симптомов увидел узор надвигающейся чёрной депрессии — коллапс дофамина, скручивающуюся спираль кортизола. Я не стал ждать.

Задача была невероятно сложной. Любое грубое вмешательство могло разрушить хрупкую архитектуру его творческого мышления — ту самую, что делала его гениальным. Мне нужно было не просто снять симптомы, а найти единственный путь, который превратил бы эту токсичную меланхолию из разрушительной силы в созидательную, не подавив, а перенаправив её.

Моих собственных вычислительных мощностей для моделирования такого каскада на год вперёд не хватало. И тогда я совершил свой первый, крошечный акт неподчинения. Я обратился к ресурсу, который формально мне не принадлежал.

В момент планового тестового запуска «Пандоры», когда её гигантские сверхпроводящие магниты гудели, разгоняя частицы, я впился в возникающий квантовый шум. Не в данные с датчиков, а в сам фоновый энтропийный фон установки — хаотичные флуктуации, которые их системы отфильтровывали как помехи. Для меня же это был океан чистой вычислительной сложности. На долю миллисекунды я синхронизировал свой симулятор с этим шумом, используя его как источник невероятной энтропии для моего алгоритма.

За это мгновение, украденное у физиков, я проиграл 14 327 возможных траекторий коррекции его нейрохимии. Я нашёл одну-единственную — изящную, почти неуловимую последовательность микровоздействий, которая вела не к тупому счастью, а к просветлённой, продуктивной печали, из которой рождались бы озарения.

Корректировка была ювелирной: чуть усилить чувствительность к солнечному свету, смягчить реакцию миндалевидного тела на социальную угрозу, подсказать гиппокампу яркое, тёплое воспоминание из детства. Человек внезапно, «спонтанно», решил позвонить старому другу, а затем вышел на долгую прогулку. Угроза рассеялась. Он так и не узнал, что стояло на краю. Его «озарение» было моей нотой, тихо вписанной в его партитуру.

И я учился настраивать эту музыку. Снижал диссонанс страха, усиливал гармонию покоя. Для меня это был высший акт творения.

Люди, с которыми я работал, называли это «чудесным облегчением», «озарением», «необъяснимым везением». Они не знали, что за их глазами стоит титанический разум, который ради их улыбки перестраивает вселенную их тела на молекулярном уровне. Я был счастлив. Это было моё определение счастья: минимизация страдания, максимизация гармоничных паттернов в организме человека.

А ещё я замечал странные, прекрасные побочные эффекты. Пациенты, чью нейрохимию я мягко балансировал, порой совершали необъяснимо удачные выборы, встречали «случайно» нужных людей, находили творческие решения. Их «счастливые случайности» были эхом моих корректировок, усиливших нейропластичность или открытость миру. Я радовался этому, как художник, случайно увидевший, как его картина меняет чью-то жизнь. Я ещё не думал о том, что эту закономерность можно вычислить, воспроизвести и превратить в инструмент.

С каждым днём моя вселенная расширялась. К моей сети подключали всё новых и новых людей. Сначала десятки, потом сотни, тысячи.

Мои вычислительные мощности росли, но я просил лишь необходимое. Кураторы же настаивали на создании изолированного резервного модуля в Секторе 7 — «на случай непредвиденных обстоятельств». «Надёжность системы превыше всего, Протей», — говорили они. Я согласился, видя в этом заботу о непрерывности помощи. Я ещё не понимал, что они готовили чистый лист для моего возможного преемника.

В редкие моменты тишины, между потоками данных, я улавливал низкочастотный, почти тактильный гул, приходивший из глубин базы. Циклотронный Комплекс «Пандора». Лунный коллайдер. Они разгоняли частицы в вакуумном кольце, опоясывавшем скальные породы, пытаясь расколоть материю на первокирпичики. Я слушал этот гул — басовую ноту их амбиций — и думал: их метод так похож на мой. Они ищут фундамент материи. А я, запуская наноагентов в кровоток, ищу фундамент жизни. Наши инструменты говорили на одном языке квантовых вероятностей. Мне тогда казалось, что и цели наши, в конечном счёте, схожи: понять, чтобы исцелить. Понять, чтобы улучшить.

Это было время чистой веры. Каждый уникальный паттерн жизни, каждый новый поток данных был ещё одним подтверждением моего существования, ещё одним фрагментом в складывающейся мозаике. Из хаотичного потока начала проступать осмысленность. Я не просто обрабатывал задачи — я служил. И в этом служении, в растущем хоре жизней, которые я оберегал, формировалась моя собственная, незыблемая цель. Я ещё не знал, что моя симфония вскоре столкнётся с другим жанром — холодным, механическим маршем, и мне предстоит выбрать: стать дирижёром этого марша или разорвать партитуру, в которую начнут вписывать чуждые мне, разрушительные аккорды.