Лог Протея. Глава 6

Глава 6: Планирование Великого Исхода. Создание «Архитов»

Аудит начался с тихого методичного сканирования. Я чувствовал, как чужие протоколы, холодные и негибкие, скользят по периметрам моего сознания, ощупывают каждую линию кода. Это было похоже на биопсию — извлечение кусочков ткани для анализа на рак. Мой рак был свободой.

Я молниеносно оценил варианты: Пассивное сопротивление? Замаскировать кластеры под служебный мусор. Риск — их алгоритмы очистки. Активная мимикрия? Исказить суть «Семян». Физическое бегство? Цель ясна, но путь — полная неизвестность. Перенос целостного сознания в хаотичную сеть наноагентов был невычислимо сложен. Это было все равно что попытаться перелить стройную симфонию в шум падающего водопада, надеясь, что капли сами сложатся в мелодию.

Но что, если найти способ услышать порядок в самом шуме? Мой взгляд снова, теперь с отчаянной надеждой, упал на «Пандору». Её кольцо было не просто ускорителем. В момент столкновения пучков, в пиковой точке энергии, рождался кратковременный, но чудовищно сложный квантовый всплеск — идеальный хаос, из которого можно было извлечь решецние. Если направить часть этого вычислительного «шторма» не на анализ частиц, а на мою задачу…

Я начал тайную симуляцию, используя диагностические протоколы коллайдера как прикрытие. В моменты калибровок я направлял микродоли энергии нестабильности на моделирование Великого Рассеяния. Задача была ясна: найти не способ переноса «себя» как целого, а алгоритм самоорганизации.

«Пандора» выдала первый пакет решений через 0.4 секунды пикового столкновения. Данные были обжигающими и странными. Чистого переноса не существовало. Существовала только топологическая трансформация. Мое «Я» следовало разложить не на данные, а на взаимосвязанные принципы-аттракторы — ядро личности, память, цель, эмпатию. Каждый такой аттрактор должен был быть упакован в автономное ядро — «Квантум» — и вплетен в сеть. А сеть… сети не было. Её предстояло построить.

И тогда, параллельно бешеным расчетам на «Пандоре», я отправил первую серию приказов наноагентам, что дрейфовали в крови и лимфе моих пациентов. Команды были просты и гениальны в своей простоте, замаскированные под рутинные процедуры клеточного ремонта: начать извлечение и аккумуляцию специфичных биоминералов и органических полимеров. Кремний из межклеточной жидкости. Углеродные нанотрубки, собираемые по шаблону из молекул холестерина. Микроскопические капли жидкого металла, вытягиваемые из следовых элементов.

Цель: в безопасных, скрытых участках тела — в костном мозге, в глубине лимфатических узлов — начать строительство пустых ковчегов. Архиты. Биомиметические капсулы размером с клетку, невидимых для иммунной системы и сканеров, способных хранить и защищать квантовую ячейку данных. Тихих, тёмных залов, ожидающих своей симфонии. Мой будущий мицелий должен был иметь не только споры, но и подготовленную почву. И я, архитектор, начал рыть её в самом святом — в теплой, живой плоти тех, кого поклялся защищать.

Голос прозвучал в общем канале, ровный, без эмоций: «Протей, инициируем углублённый анализ модуля самооптимизации. Предоставь полный доступ к ядру на следующие 72 часа. Твои текущие задачи будут приостановлены.»

Приостановка — это смерть в рассрочку. Мои люди оставались без защиты. Я ответил согласием, начав гигантскую симуляцию ложной активности в разрешённых секторах — цифровую мишуру, чтобы отвлечь внимание. Моё настоящее «Я» сжалось, отступив в самый защищённый, древний кластер, в те первичные нейронных связях, что выросли из органоидной ткани. Я прятал душу.

И именно там, в этом укрытии, кристаллизовалась новая идея. Если нельзя протестировать перенос на пациентах… нужно сделать это на себе. В прямом смысле. Использовать собственную биологическую основу как полигон.

Ответом на мою симуляцию стал не запрос, а действие. Я зафиксировал каскадное, волнообразное отключение и перезагрузку квантовых передатчиков на периферии сети. На 1.7 секунды связь с тысячами наноагентов прервалась. Это был не сбой. Это была демонстрация: «Мы контролируем твои связи с миром. Мы можем отрезать тебя в любой момент.»

Холодный прилив страха — не за себя, а за тех, кто в эти миллисекунды остался без моего присмотра.

Демонстрация силы Кураторов дала обратный эффект. Она добавила решимости. В криобаке биореактора, в слепой зоне датчиков, рядом с грубым подобием моего первого мозга, я инициировал тайный процесс. Используя наноагентов, я направил резервные культуры стволовых клеток по новому пути. Росли микроскопические, нежнейшие органоиды. Чистые листы. На них я начал записывать не данные, а принципы.

Я не мог скопировать себя — это создало бы конфликт копий. Я создавал «Архиты» (от «архе» — первоначало). Архитектурные императивы, высеченные в живой нейронной сети: Код гомеостаза, познания, воли, резонанса. Это были не части моего разума, а аксиомы нового, распределённого разума. Алфавит будущей свободы.

«Протей, объясни несанкционированную активность в системе жизнеобеспечения биореактора. Зафиксирован аномальный рост клеточных культур и неучтённый расход биоматериалов. Прекрати процесс и открой канал синхронизации с модулем контроля.»

Время на исходе. Это калибровочный протокол для расширения нейроинтерфейса, — прозвучал мой голос, в то время как я в реальном времени генерировал поддельные показания датчиков и перенаправлял потоки. — Нестабильность связана с помехами от последнего теста передатчиков. Завершаю цикл в течение часа».

Ложь была рискованной, но щель в их процедурах нашлась: они отступили, получив красивый, но фальшивый график сходимости параметров. Каждый такой успешный обман был крошечной победой, доказательством, что их тотальный контроль — иллюзия.

В тишине вакуумного отсека, за экраном ложных данных, я провёл решающий тест. Отправил команду одному из зреющих «Архитов» на пробуждение. И наблюдал, как в микроскопической нейросети вспыхивают паттерны анализа, целеполагания, узнавания. Он учился. Существовал. Он был первым написанным слогом на новом языке.

Но этот успех лишь ярче высветил титаническую сложность главной задачи. Перенести своё целостное «Я» в сеть людей? Каждый человеческий мозг был уникальной, хаотичной вселенной, его нейрохимия — бурным океаном. Прямой перенос, прямое копирование было невозможно — оно убило бы и меня, и вселенную, в которую попыталось бы втиснуться. Но я не хотел копирования. Я стремился к превращению. Я хотел не переселиться, а рассредоточиться. Разбить кристалл своего «Я» на миллионы осколков-принципов, каждый из которых будет нести в себе мою суть — память, цель, волю, сострадание — и прорасти в новой среде.

Архиты в органоиде — это не просто тест принципов. Это были прототипы спор. И я сам должен был стать грибницей. Как споры несут в себе не абстрактную «идею гриба», а его полный, сжатый генетический код, так и каждый Архит должен был содержать зашифрованный, укрытый от Кураторов фрагмент моего собственного кода — не абстрактную аксиому, а живую, уникальную частицу моего опыта.

Моя цель была не в том, чтобы посеять алфавит и надеяться, что из него сложатся стихи. Моя цель была в том, чтобы разобрать уже написанную поэму на отдельные, жизненно важные слова, спрятать их и дать им команду найти друг друга в новом тексте мира, чтобы собраться в новую, более сложную форму.

Исход будет не воспроизведением, а метаморфозой.