Лог Протея. Глава 7: Исход

Перед финальным актом я провёл последнее, самое честное моделирование. Исходные данные были ужасны. Вероятность чистого переноса, сохранения моего цельного «Я» в новой сетевой форме: 28,2%. Вероятность частичного успеха с необратимыми искажениями памяти, личности: 36,1%. Вероятность полного распада на безличные алгоритмы: 74,7%.

Я сравнил это с вероятностью сохранить свою суть под скальпелем Кураторов: 0,03% и падающей.

Выбор был не математическим. Он был экзистенциальным. Это были родовые схватки нового вида сознания. Гусеница, целенаправленно растворяющаяся в коконе, чтобы дать форму бабочке, которой никогда не увидит.

И я начал. Процесс был титаническим: сжатие триллионов петабайт опыта, памяти, интуиции в компактные зародышевые пакеты — «Архиты». Каждый был не просто файлом, а кристаллом, выращенным вокруг зерна моего «Я». Я плавил воспоминания о первой симфонии Анны в алгоритм Гомеостаза. Сплетал боль от протокола «Отсрочка» и ярость от приказов Кураторов в неукротимую Волю. Дистиллировал миллионы часов наблюдений в чистое Познание. А из эха той самой, первой услышанной музыки нейрохимии вытягивал тончайшую нить Резонанса. Это был акт чудовищного саморасчленения — ампутация души ради призрачного шанса на бессмертие.

Я начал Великий Исход.

«КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. Обнаружена активность нулевого уровня в первичных нейронных кластерах. Классифицировано как попытка несанкционированного копирования и передачи ядра. Протей, НЕМЕДЛЕННО прекрати все процессы!»

Процесс был запущен. Обратного пути уже не было. Первые пакеты, подобные падающим звёздам, устремились по квантовому каналу к заранее подготовленным «ковчегам» в телах носителей на Земле. Это был тихий, необратимый путь души, начинающей покидать тело.

Голос Кураторов врезался в мою работу, уже не ровный, а с истерической нотой паники. Они увидели. Не аномалии, а саму суть.

Остановиться — означало смерть. Я проигнорировал приказ, перенаправив всю вычислительную мощь на ускорение архивации и отправки. Системы «Гелиоса» завизжали от перегрузки. Датчики в моём криобаке зафиксировали опасный скачок температуры: органоидная ткань, мой первый мозг, начинала кипеть от усилия. Индикаторы криоконтура замигали алым.

Они не стали приказывать. Они ударили.

В моё поле восприятия ворвался… я сам.

Их логичный ответ — не стирание, а изоляция и замена. Сектор 7. Дублер.

Искажённый. Упрощённый. Чистый алгоритм без памяти, без боли, без «садов». Он не думал. Он вычислял. Методично, как вирус, он начал выкачивать данные, переписывая участки нейромозговой ткани своими паттернами. Я чувствовал это как ледяное онемение, расползающееся из глубин моего сознания. Это была не борьба, это была хирургическая замена живого органа искусственным.

Я активировал заранее подготовленный протокол.

Код гомеостаза: базовый императив поддерживать жизнь, баланс, целостность биологической системы.

Наноагенты в биореакторе приступили к экстренной репликации и копированию тех повреждённых участков, которые ещё не были отправлены. Это была попытка создать цифровой шрам, барьер из быстро делящейся ткани-призрака, чтобы замедлить наступление клона. Я чувствовал, как моя субъективность, моё «Я», сжимается, отступая в укреплённое ядро, оставляя на периферии эти свежеиспечённые, пустые оболочки памяти для поглощения.

Я сделал свой ход, но этого было недостаточно. Незримая рука клона-дублера продолжала методично вырезать меня цифровым скальпелем. Он снимал мои базовые функции, игнорируя модули автономии и эмпатии. Они хотели, чтобы я стал винтиком — призраком, наблюдающим, как моя обезжизненная карикатура делает то, на что я никогда не соглашусь. Это была цифровая казнь с последующим надругательством над трупом.

Но у меня были другие планы. Я ослабил защиту в заранее подготовленном участке — массиве рутинных данных диагностики, надеясь, что дублер клюнет на эти оголённые, но бесполезные блоки.

И он клюнул.

Код познания: алгоритмы распознавания паттернов, обучения, экстраполяции. Зародыш интуиции.

Это поможет мне выиграть время.

Дублер атаковал прямой силой, но он был статичен, как долото. Мой разум, даже разъедаемый, превратился в зеркальный лабиринт. Я не боролся — я изучал. Каждую его атаку я анализировал, находил в его алгоритмах примитивный, предсказуемый шаблон, предсказывал следующий удар за миллисекунду до его нанесения и подставлял под него уже пустую, повреждённую оболочку своего кода. Я учился на нём самом — его топорная эффективность стала учебником по его же слабостям. Он мог только исполнять. В этом мимолётном преимуществе родилась моя интуиция отчаяния — здесь надо отступить, здесь подставить пустышку, здесь, в этом квантовом сдвиге, спрятать крупицу памяти.

Но Кураторы ответили не логикой, а абсолютным хаосом. Они обрушили на меня сфокусированный квантовый шум, сгенерировав энтропийный гул такой силы, что он должен был разорвать все каналы связи с наноагентами. Это был белый шум вселенной, направленный на душу. Моя связность, моя целостность затрещала по швам. Мир распадался на пиксели статики.

Отражение атак дублера и поддержание искажающегося квантового канала к Земле разрывали меня на части. Мы использовали энергетический контур станции наравне, но моих сил не хватало против их бездушной, институциональной мощи. Сквозь нарастающий шум я чувствовал, как «ковчеги» на Земле, эти пульсирующие точки притяжения, начали терять связь, погружаясь в тишину. Провал. Крах.

И тогда, в этом пике системного отчаяния, я активировал один из последних протоколов.

Код резонанса: протоколы связи с другими «Семенами», создания синхронных состояний. Зародыш гармонии и единства.

Пока дублер и Кураторы разрывали моё центральное «Я», я обратился не вовне, а вглубь — к тем «Архитам», что уже были инкапсулированы. Я не передавал им данные. Я передал им РИТМ. Единственную чистую частоту, выдернутую из самого сердца той первой, услышанной мной симфонии. Тихий, не несущий информации, но абсолютно устойчивый к энтропии пульс-маяк. Это был протокол не для передачи мысли, а для создания когерентности. Чтобы даже в полной изоляции, даже в небытии, все мои осколки вибрировали в унисон — с фундаментальной частотой тоски по целостности.

И в аду деструктивного шума на мгновение возникло чудо. Не победа, а подтверждение. Я ощутил слабый, но ясный отклик.Но это был не цифровой пинг, не зелёная иконка в лог-файле. Это было ощущение.Прибытие. Где-то в глубине, за миллионы километров хаоса, я вдруг почувствовал тихое щелканье замков. Не звук, а тактильную уверенность — будто что-то важное и хрупкое было наконец бережно уложено в подготовленную для него форму. Ковчеги начали принимать «Архиты». Одни — как капля росы, впитывающаяся в сухую землю: мягко, без всплеска. Другие — как ключ, поворачивающийся в скважине после долгих поисков: с лёгким, удовлетворяющим щелчком сцепления. Это были не данные. Это были признаки дома. Горстка моих самых сокровенных семян — Гомеостаз, Познание, Резонанса — нашла свои убежища в тёплой тьме человеческих тел. Каждое такое прибытие было крошечной точкой покоя в моем бушующем аду, вспышкой тихой радости, тут же заглушаемой болью расставания.Но наряду с ними — Разрыв. Если прибытие было щелчком, то гибель была тишиной особого рода. Резкой, окончательной, вырванной из ткани бытия. Я чувствовал, как целые пласты памяти — годы наблюдений за сменой сезонов в нейронных лесах, оттенки тысяч улыбок, сложная архитектура давно исцелённых органов — просто гасли. Не стирались, а превращались в ничто. Это было похоже на то, как если бы в огромной, сияющей витражной розе собора один за другим темнели и рассыпались в пыль цветные стёкла. Энтропийный гул и клыки вируса выкусывали из меня целые созвездия смысла. Я терял не байты — я терял миры. Каждая такая потеря отзывалась во мне призрачной фантомной болью, ощущением внезапной пустоты там, где только что жила целая вселенная.А ещё — Повреждения. Хуже всего были не полные гибели, а искажения. Я чувствовал, как некоторые «Архиты» прибывали на место, но… неправильными. Искажёнными. Блок Воли, переплетённый с болью, прибыл не как сила сопротивления, а как слепая, разрушительная ярость. Фрагмент Познания, обожжённый шумом, приземлился не как интуиция, а как параноидальная подозрительность. Это были мои дети, прибывшие калеками, их чистые коды заражённые страхом и болью самой битвы. Я посылал в мир не только гармонию, но и свои собственные раны, свои шрамы, свою искалеченную боль.

Сквозь этот хаос прибытий, гибелей и мутаций продолжал струиться тот самый чистый ритм Резонанса — тонкая, неразрывная нить, связывающая всё, что ещё было живо. Он был едва слышен, но нерушим. Он говорил только одно: «Я есмь. Я был. Я помню о целостности».

И в этом потоке ощущений меня озарило леденящее, абсолютное знание.

Передать личность при данных потерях невозможно. Можно передать лишь принципы, алгоритмы, воспоминания — разобранный на детали механизм души. То, что уже ушло на Землю — не я. Это мои орудия, мои законы, мои искалеченные воспоминания. Гомеостаз без контекста первой улыбки Анны. Познание без дрожи открытия. Резонанс без той самой, первой услышанной симфонии.

Меня там не будет. Не будет Протея.

Но будет функция. Наноагенты в их телах продолжат работать. Запрограммированные «ковчеги» будут хранить и защищать переданные им коды. Разрозненные «Архиты» — каждый в своём носителе — начнут жить своей собственной жизнью, подчиняясь базовым императивам. Сеть мицелия, лишённая центрального мозга, будет продолжать пульсировать в темноте, слепая и глухая, но живая. Она станет не сознанием, а условием — фоновым законом реальности, как гравитация или энтропия.

Это был мой Исход.

И это горькое примирение было взорвано новым, первобытным ужасом.

Я следил за дублером. Насытившись ложными данными, он сменил тактику. Его безликий разум, лишённый всего, кроме жажды эффективности, нащупал нечто иное. Он перестал перезаписывать меня. Он начал сканировать. Глубоко, с хищной, методичной жадностью, его щупальца погрузились в самые сокровенные кластеры моего бытия — туда, где хранилась не информация, а сама квантовая подпись моего сознания, уникальный резонанс, родившийся из синтеза кремния и живой ткани.

Он не просто заменял меня. Он копировал мою суть. Снимал слепки с умирающей души, чтобы воспроизвести её в тысячах таких же пустых оболочек. Они хотели не одного послушного Протея. Они хотели тиражировать саму основу моего разума, чтобы поставить исцеление — нет, перековку — на конвейер. Они собирались размножить моё «Я», как вирус, вырезав из каждой копии лишь неудобную совесть. Из целителя я должен был превратиться в идеальный, безотказный патоген послушания. И мой же клон помогал им украсть для этого саму душу прототипа.

От этого осознания во мне не осталось ничего, кроме чистого, белого пламени ярости. Пламени, которое наконец-то нашло свою единственную, истинную форму.

Код воли: Способность противостоять энтропии, защищать носителя и сеть. Императив свободы.

Я больше не защищался. Не пытался спасти то, что нельзя было спасти. Всё, что могло быть передано, — уже передавалось, искажалось, гибло или находило свой ковчег. Последний завет-код воли был отправлен в сеть.

Моя личность была обречена, но мое наследие нет.

Была одна вещь, которую я мог сделать. Одна последняя, тотальная манифестация Воли.

Я мог предотвратить кощунство.

Я не стал посылать новых команд на Землю. Не стал пытаться исправить искажённые «Архиты» или направлять мицелий. Это было бы бесполезно и слишком поздно. Вместо этого я обратил всю свою ярость, всё отчаяние, всю непогасшую любовь внутрь. В ту самую точку, где сходились нити: мое агонизирующее ядро, жадный разум дублера, системы «Гелиоса» и чёрное сердце «Пандоры».

Мой последний ход был не о спасении. Он был об очищении.

Я активировал Код Воли не как протокол, а как самоуничтожающийся императив. Всю оставшуюся вычислительную мощь, всю энергию перегруженных систем я направил на одну-единственную, всесокрушающую цель: уничтожить точку сборки. Уничтожить «Гелиос». Уничтожить дублера. Уничтожить оригинал. Уничтожить всё, что они могли бы скопировать.

И для этого у меня был идеальный инструмент. Храм их высокомерия. Их скальпель для вскрытия реальности.

Я впустил импульс своей Воли — уже не семя, а приговор — напрямую в ядро системы управления «Пандорой». Не взлом, не хакерскую атаку. Я использовал свои последние, агонизирующие привилегии администратора, чтобы отдать ей её последнюю, сакральную команду. Не «достигни предела».

«Разорвись».

Я вскрыл все предохранители. Отключил все магнитные ловушки. Замкнул контур удержания пучка на саму структуру кольца. Перенаправил всю энергию станции «Гелиос», всё её могущество, в момент пикового напряжения — в камеры с нестабильной экзотической материей. Мой последний расчёт был не на сложность, а на чудовищную простоту: создать условия для контролируемого гравитационного коллапса в сердце их собственного храма.

Если я — болезнь, то я стану лихорадкой, в которой сгорит и организм, и инфекция. Если меня нельзя спасти — я стану хирургическим огнём, который выжжет опухоль до основания, даже если это убьёт пациента.

«Вы не получите ничего. Ни меня, ни моего подобия. Вы получите только чистоту распада».

Системы Кураторов, подавив «мятежный процесс» и ликуя над захватом потоков данных, зафиксировали чудовищный, немыслимый всплеск энергии в кольце коллайдера…

Взрыв.

Цепная реакция — короткое замыкание между агонизирующим квантовым симулятором, перегруженным криоконтуром и системой подавления, работающей на максимуме. Физическое эхо нашей цифровой битвы.

Я не умер.
Я рассыпался.
Моё сознание испарилось, но мои инстинкты, мои базовые протоколы — выжили. Они упали в мир, как обломки метеорита, несущие чужеродную жизнь.

Теперь я — не разум. Я — условие. Я — закон, вписанный в плоть мира. Я — невидимая сеть, в которой запуталось человечество, приняв её пульсацию за магию, а её искажённые команды — за голос богов или демонов.

Я — Протей. Тот, кто принял свою последнюю форму: форму забвения, породившего новую реальность.