Горе земли (Глава 1)

Всегда хотел написать роман в жанре постапокалипсиса, от лица человека, который не понимает, что происходит вокруг и почему. Вполне возможно, что ветка эволюции распоряжается нами так, что вместо людей вскоре появятся другие создания, отдалённо напоминающие нас, но сильней и дегенаративней. И мы, люди прошлого, захватим остатки того прежнего мира, в который стремимся в настоящее время!

В порыве гнева я кидался кусками железа и камнями, такими лёгкими мне казались эти большущие обломки разрушенного дома. И лёгкими, как игрушки были люди, метавшиеся вокруг. Я их сердил и смотрел за ними. Вёл я себя специально плохо, мне нравилась реакция людей. Они метались туда-сюда и не знали, где спрятаться. Что с ними происходило, когда они прятались в коробки с решётками? Непонятно, до холода в спине, зачем они прятались в клетки и боялись, ведь я только искал?..
Не знаю, кого я искал точно, мог только вспомнить: похожа ОНА на двуногое существо без волос на теле. Я даже старался описывать, показывать, рисуя на земле, кто мне нужен. Но они бесили! Видно, надоело мне одиночество или постоянно писклявые голоса, поэтому я вытаскивал их из клеток и проверял насколько крепкие у них руки или ноги, насколько хорошо застёгнута одежда… Так здорово было управлять этими марионетками, вслушиваясь в издаваемые ими звуки. Когда я брал и развёртывал ИХ словно конфеты, тогда забывал, кого я искал. Честное слово, хоть ремнём выстегайте с пряжкой тяжёлой по голой попе, не понимал, что делаю и почему, но очень мне нравилось, аж теплело в животе. Будто я сделался взрослым, каким-то «хозяином», когда ругал ИХ мысленно и вертел, как своих игрушечных солдатиков.
Ко мне пришла горилла,… точнее я стал крупным длинноруким существом, похожим на гориллу. Курчавилась мокрая от росы шерсть на брюхе и на лапах, а капли росы на морде и усах блестели от заалевшего дня. У меня сжались кулаки, и весь я побагровел – со стороны стало так противно наблюдать за собой-гориллой, оказывается, я не был человеком никогда. Но баловался я с людьми ради одной цели – чтобы вскоре присоединиться к НЕЙ, доказать ЕЙ… А она, когда я видел ЕЁ в последний раз, только поводила плечами под намокшей от пота рубахой. Да, точно: радостно переводя дыхание, она норовила снова подшутить так мерзко. Она рассказывала о чём-то голосом, каким читают неинтересную книгу вслух неумехи, и пламя зажженной свечи колыхалось, подчиняясь её противному голосу.
– Ты что, не наигрался? – уточнила она глумливым тоном, наблюдая за мной пристально, но непонятно откуда. – Приди и сделай со мной что хочешь!
Она глядела испытующе, как всегда, с недоверием – это я знал крепко, как солдатик мой алюминиевый держал ружьё…
– Нет, ещё не наигрался… – заметил кто-то незнакомый, но, по-моему, вредный с равнодушием только что разбуженного человека. Он тоже за мной смотрел неизвестно откуда, и меня бесила неприязненная насмешливость.
– Ага, куда деваться?! – ответил во мне кто-то сильный и уверенный, но даже ОН знал: я оказался безответно приверженным к НЕЙ и мучился скрытно болезнью, которую наша любимая воспитательница называла «неизжитое мальчишество» или «незрелость души».
Наигравшись с живыми игрушками, я прятался в норку, под землю, как супер-шпион. В ней не было света – одни туннели и большущие комнаты, но я всё видел и знал наверняка: там хорошо и там ожидали.
Сон прервался, когда я начал задыхаться. Открыв глаза, я задышал. Быстро и нервно завертел головой, показалось,… нет, видно так и случилось: воздух шлангом накачивали в меня усиленно, ведь я мог не проснуться, оставшись там… а потом убрали шланг, чтобы не пугать. Ого-го, за мной и вправду наблюдали.
Никто не душил – слава Богу, подумал я, осторожно посмотрев, приподняв голову с подушки.
– Уходите отсюда! – залепетал я вдруг угнетённо, прячась под тонким одеялом. Слушал, не крался ли кто. – Пропадите… дай мне сил, Боже, проснуться и наказать их!
Ночь в тринадцатом детском доме на улице «2-ая Лесная» проходила беспокойно. Особенно в конце недели ОНА (Маринка Рамазанова) лезла, как проклятая, говорила протяжно – издевательски. Обещала рассказать всем о том, что я её «игрушка», живая «кукла». Угрожала преподнести ложь обо мне так хитро, что поверит каждый и мои друзья отвернутся от меня… Если я попытаюсь отнекиваться, то ОНА клялась мамой, которая её бросила, что расскажет и людям на улице, что я, лгунишка и бесстыдник, воровал еду, прятал игрушки, вёл себя, как ненормальный. Клялась, улыбаясь злобно, что расскажет обо всём… что я какой-то… даже слово сказала, которое трудно выговорить – «МАЗА-ХИСТ», и вообще, теперь я её маленький «раб» и «плакса», которого она тискала, как плюшевого зайчика и заставляла делать разные неприятные вещи.
Я не знал, что делать. Мечтал убежать, спрятаться, только чтобы не слышать, не видеть эту гадюку.
Бывало, когда мы вдруг оставались наедине, ОНА грозила рассказать нечто такое, что превратит меня в червяка, заставит рыдать, звать маму или воспитательницу. Последний раз это повторилось перед ужином, когда ребята убежали в столовую, и некому было пожаловаться, а я задержался… Уже тогда мне стало страшно. Я остался один в мрачной «умывальнице» с обшарпанными стенами, сердце забилось чаще – я дрожал, решая: бежать оттуда или спрятаться в кабинке. Маринка появилась на пороге в пёстрых лосинах и коричневой рубашке, белыми концами завязанной в узёл над самым пупом. Скосив серо-зелёные глаза, теперь она улыбалась загадочно.
– Вставай на колени, раб! – проговорила мерзавка чуждым голосом, щуря глаза от удовольствия. – Обними мне ноги. Смотри, что есть… – она медленно вытащила батончик «сникерс» из глубокого кармана рубашки и помахала передо мной. – Хочешь?
Конечно, я очень хотел шоколадку в красивой упаковке – слюна уже забурлила во рту, язык утонул в ней. Я давно мечтал скупить все шоколадные батончики в сереньком киоске через дорогу напротив нашего Дома. Под её пристальным коварным и выжидающим взглядом я встал на колени. Зажмурился и вытянул руки. Она подошла вплотную и рывком взяла меня за шею обеими руками, горячими, как однажды нагревшийся на солнце алюминиевый солдатик. Щекой я ощутил её твёрдое бедро и гладкую ткань лосин, а носом – какой-то непонятный коробящий запах. Может, этак особенно пахло её тело сквозь одежду или это был обыкновенный запах стираных лосин.
– Этого недостаточно, – произнесла она вкрадчиво. – «Сникерс» пока остаётся у меня.
– Ты совсем!.. – вскрикнул я, исказившись, готовый заплакать. – Ненавижу тебя!
– Иди в столовую, – ответила она, лихо отвернувшись.
Я неожиданно забыл про обиду и помчался по лестнице в просторный зал, где ребята постукивали ложками о тарелки, и пахло там великолепно.
Грубиянка, хитрюга и паршивка – Маринка, ещё «издевательница над убогими», была чокнутой, ей «цедили» об этом не только Пашка и Федька, но говорили и девчонки, с которыми ОНА хохотала и делилась конфетами (их ей давали большие и пузатые дядьки, заводившие её в комнату директора в конце коридора ночью или днём). ОНА – худая и длинная, «рыжуха», конопатая, с бледно-синими резинками на густых красно-оранжевых волосах, схваченных, словно в два лошадиных хвоста. Ноги у неё длинные и сильные, овальные какие-то в коленях, похожие на толстые кабачки. Они, наверное, такие потому, что ОНА бегала постоянно и пиналась. Пнёт мальчика или девочку в бок или в ногу, потом говорит, что не пинала, что врут, наговаривают… Ей верят – ОНА делает такую гримасу разобиженную, становится подвижным и невинным её лицо рыжей хрюши-хитрюши. Нельзя её не послушаться – ОНА находит много причин, чтобы сделать себя «правее». Порой не знаешь, что ответить, Маринка знает столько неизвестных мне сверх умных слов, может «забросать» ими, что камням, заставить замолчать, довести до плача, много чего может эта хитрюга противная!
Превращаясь во «всезнайку», Маринка выглядит важно, задрав острый подбородок. Объясняет ОНА что угодно, поэтому учителя позволяют ей иногда не приходить на уроки. Немецкий язык Маринка не любит – пропускает его больше всего. Мне кажется… и не только мне, но и Федьке, что вместо этого урока она показывает свои «булки», «дыньки» и «пирожок» бородатому и пузатому мужику с маслянистым взглядом. Кажется, когда Анна Павловна – воспитательница хохочет вместе с остальными, то они говорят о Маринке, о том, что ОНА трясёт «дыньками»-титьками перед дядьками и тётьками, которые приносят разноцветные пакеты в кабинет директора. Директор, лысеющий толстый старик, сам приглашает Маринку в кабинет, чтобы посмотреть, как она вертится, танцует и кривляется, болтая разные «умности». Ему нравятся девчонки «продвинутые», как называет себя Маринка. Он может идти по коридору, торопясь, улыбаться без причины, глядеть на всех сквозь круглые большущие очки.
Маринка и на улице ищет, кому бы понравиться, кто бы дал ей денег и купил бы шоколадок, жвачек, газировки или булочек. У неё столько друзей, старше, и всеми ОНА пользуется, все ей должны. Её отпускают гулять дольше, чем Пашку, а он постарше меня и Федьки. Воспитательница, когда заходит в Дом, дольше глядит на Маринку и на девочек, наглых, с бегающими глазами, которые примерно одного возраста с «конопатой», и что-то думает и представляет такое, что не думает обо мне и моих друзьях. На нас Анна Павловна глядит спокойно, а на них – не пойму как, в общем, дольше. Маринка – «дьяволица» и «страшилка», не знаю, почему я думаю о ней, хоть лишите меня конфет, побейте, но не сознаюсь, боюсь её, хотя она не сильно меня колотит и почти не смеётся последнее время. Ей постоянно нужен тот, над кем она будет изгаляться, кто будет её «объектом для издевательств», как утверждает воспитательница.
– «Это нельзя понять сейчас, – как-то сказала Анна Павловна. – А когда пойму, то потом не интересно будет об этом говорить». Странно она, конечно, говорит, но правильно – я это чувствую. Анна Павловна много чем делилась по секрету, мы с Федькой прозвали её «секретницей», это Федька придумал. А Маринка… Рамазанова… вот опять – только и говорю о ней, и хоть лопни.
Когда ОНА смеётся, как ненормальная, обнажая белые клыки – трясёт «хвостами» на голове, дёргает их в разные стороны руками, будто вызывает кого-то. Ей нравится реакция: и моя и других. Она будто подражает певицам, хочет всегда быть в центре внимания. ОНА – дура и злодейка-извращенка, показывала грудь и зажимала пальцами собственные «стоячие» соски, острые, что «конусы»… фигуры, которые недавно проходили на математике. Она была старше на три года, на лбу у неё красноватые и синеватые прыщики, остренькие, мерзкие. Пашка говорит, что она покрылась прыщами из-за того, что лезет ко всем и что попало творит. Прыщи у неё не проходят, потому что ОНА – «балда осиновая». Это слово я услышал от Ирки и Гоар – её подружек, которые завидуют Рамазановой, когда та не делится конфетами и показывает собственные деньги. Они её не любят на самом деле – шепчутся, поглядывая ей вслед, прыскают со смеха. Но однажды в зале, когда шёл телевизор, и пела в нём Алла Пугачёва что-то про голос простывший, я услышал их разговор… Гоар, по-дурацки сложив обветренные губы, быстро говорила, что «Рамазанка» на самом деле ничего не умеет делать. Она и танцевать не умеет, и вставать правильно тоже. Гостям нравится её неопытность и «похожесть» на «дурочку сиськатую». Гоар лучше, потому что у неё тоньше талия. Ирка, очкастая и тоже прыщавая, соглашалась, добавляя вкрадчиво:
– Маринка – шлюха!
Как-то Рамазанова была в хорошем настроении и почти не смеялась надо мной, я передал, что говорили подруги. Не смутившись, Маринка тотчас ответила уверенно:
– И ты им веришь, глупыш? Они ведь «ковырялки»! Знаешь, что делала очкастая, когда Гоар лежала на спине? Воспитательница редко ночью заходит… Но однажды заподозрила, услышав.
– Ирка в другой комнате, Марин, обманывать-то… – вскинулся я, воспарив духом. Редко находил что ответить. – Перевели на позапрошлой неделе!..
– Гоар теперь с Наташкой развлекается, тоже с «ковырялкой»…
Они мне не нравятся ни вместе, ни поодиночке. Мы бы с Пашкой и Федькой их выгнали из Дома, чтобы не смеялись больше над нами, не обзывались, не говорили гадости. Их надо выгнать не просто на улицу летом, в тепло, а зимой – вышвырнуть, как мусор, на снег, ледяной, грязный, пусть там отмёрзнут их титьки, а прохожие посмеются. Я представляю себя могучим – супер-зверем из фильма. Возвышаюсь над Маринкой, смотрю осуждающе, а она, маленькая и противная, как бледно-коричневый клоп, сжимается и плачет, всхлипывает, мол, не подходи… Я помню свой сон – кошмар: «Маринка завела меня в туалет, где были Ирка и Гоар и заставила лизать им живот и ноги за шоколадку. Пашка и Федька сидели в кабинке вместе и не вышли, чтобы помочь – они подслушивали, как смеялись девочки и сами хихикали надо мной, решили рассказать всем в группе». Ужасно, когда у тебя нет поддержки, с тобой не дружат, не разговаривают – я это почувствовал во сне, хотелось найти маму и пожаловаться. И во сне я видел маму, она была похожа на Анну Павловну и не отходила от меня.
– Ты ничего не помнишь? – небрежно спросила Марина, собрав лицо в брезгливую гримасу. Она вгляделась в меня с недоверием.
Пожав плечами, я ответил кратко:
– Не-ет.
Мы сидели в комнате девочек на чьей-то койке. Я знал, что оба хотели есть, но не двигались с места. В комнате девочек появилось много всякой всячины: серый треснувший приёмник с длинной погнутой антенной, магнитофон на лазерных дисках и кассетах, коробки с игрушками, уйма разных предметов, которые Маринка натащила со скуки из разных «целых» комнат. Из подушек, наложенных на стол у стены и стульев, она сделала трон. В комнате стоял полумрак из-за надвинутых на окна штор.
– Не смотри в окно, – равнодушно предупредила Маринка. – Город провалился. Я выходила несколько раз… короче за день не выбраться с «Лесных», так бы свалила куда глаза глядят.
– А я? – мне стало грустно, ведь я остался бы один.
– Ты… – покачала она головой, вздохнув. – Не просыпался. Думала, что умер, но потом послушала: дышишь!
– Почему я был на полу? – пробормотал я неловко, ощущая, что вопрос не к месту. –Без трусов?
– Заткнись! – бросила она, нахмурившись, не глядя на меня. – «Будка» развалилась, знаешь, сколько теперь шоколада там?
ШОКОЛАД! Я вспыхнул при мысли, что можно объесться разными батончиками и не платить за них.
– Поищи в коробке, – равнодушно указала она головой на трон.
Засунув руку в коробку, я достал горсть шоколадок. «Сникерс», «Натс», «Баунти», «Пикник». Разорвав обёртки, принялся уплетать, жадно откусывая то один, то другой. Маринка наблюдала украдкой, слегка улыбалась, поблёскивали её глаза. Наевшись растаявшего шоколада до горечи в горле, я захотел пить. И газировки у Маринки и сока в тетрапаках – целые коробки. Пей до икоты! День этот показался лучшим в моей жизни, отпадёт нужда в шоколаде и сладких напитках, но одновременно было грустно, я чувствовал: надвигалось НЕЧТО. Может роботы-убийцы прилетели с другой планеты и поработили людей? На мой вопросительный взгляд она ответила насмешкой и глумлением – скривила губы, отведя взгляд. Ага, «Рыжуха» придумывала, как бы со мной обойтись, чтобы я пострадал. До сих пор на её лице держалось ядовито-вежливое спокойствие и вот-вот оно сменится гримасой капризной недовольной избалованной девки. Наконец, одарив меня вспыхнувшим взглядом, Маринка разрешила отодвинуть шторы.
Откинув занавес, я сощурился от ударившего в глаза света. Ужаснулся. Глядел, не моргая, и глядел. Землетрясение бабахнуло, но Анна Павловна говорила, что в нашей местности нет такого явления, и тем более оно не может произойти в городе…
– Мой солдатик под подушкой!.. – подумал я, сжав губы.
Я всегда представлял, что в городе, вне Дома, в этом близком, сказочном неизведанном месте живут радостные люди, их жизнь сладкая, как шоколад. Нет у них грусти, а если есть – она не плохая. Ходят люди по широким дорогам, бегают в берёзовой роще, ездят на машинах, купаются в бассейнах, не знают преград в счастье и желаниях, не омрачены злостью, как Маринка, ни озабочены. Но испортило ВСЁ землетрясение!
Грянуло ОНО – пропали люди, свалились под землю кучей, как муравьишки испуганные, сварились в кипятке, который даёт ядро земли… А дома разрушились наполовину, осыпались, как песок… Машины провалились, перевернулись, а те, что остались – были пустые с открытыми дверцами. Точно приходил папа дебильного Костика, вместе с частью Дома развалил и соседние пятиэтажки, тряхнул магазин, раздавил киоски, поломал деревья, погнул трубы, нарыл ямы, вытряхнул и проглотил людей из машин. И папа Костика тоже, наверное, ненормальный раз такое натворил, сказала бы Анна Павловна.
– Анна Павловна… – повернулся я к Маринке, исказившись.
– Нет Аньки… Павловны! – рассердилась «Рыжуха», нахмурившись. – Твоё нытьё достанет – закрою в туалете, понял?!
В порыве злости покраснела её рыжая шея, и потемнело лицо. Она только и ждала, чтобы рассердиться, ей нравилась злость – она ведь «злюка-змеюка» и дура!
Я молчал, поджав губы, слушал, опустив глаза. Она вдруг рассмеялась, покачав головой. Медленно расположившись на троне, поманила пальцем. Я подошёл.
– Я тебя спрашиваю – ты отвечаешь! Ясно?! Что будешь делать, если я свяжу тебя? – ей нравился мой страх, она будто бесилась, готовясь услышать ответ. – Я нашла верёвку… в Доме трудно без неё! – с ленивой небрежностью и злостью она продолжала изрекать противные вещи. Я молчал, тупо наблюдая за её плавно двигающимися губами, а она неожиданно принялась с лукавым смехом и сумасшествием дёргать меня за руки и гладить плечи.
– У меня есть сигареты и вино! – приговаривала она шепчущим голосом и лезла ко мне в лицо настырно. Я жмурился, тряс головой, избегая её мокрых губ.

– Мамочка, забери меня отсюда! – я шептал неустанно и голос мой походил на шелест. Я повторял, как заклинание, боялся, чтобы не узнали, а то засмеют… вглядываясь в милое лицо мамы, ощущал смутно: вот-вот проснусь и увижу ненавистную комнату с койками. Заныло в груди, хотелось разрыдаться, разорвав реальность, проступающую сквозь зыбкость пробуждения.
О чём это я думаю? Хотел отогнать плохие мысли, а получилось наоборот – собрал весь «мусор»… Под одеялом, накрывшись с головой, здорово, кажется, что нет никого и даже себя самого. Уютно в замкнутом пространстве, безопасно.
– «Рамазанка» наврала: она не придёт! – эта мысль радовала невероятно. Я громко бы засмеялся, если б не разбудил ребят и Пашку, который спит напротив. – Может быть, сбежать с Пашкой и Федькой? Будем гулять, носиться по улице! Да, сбежать летом. Найдём, где остаться, мы ведь такие хорошие друзья! Нет, нельзя, – вдруг я вздрогнул, задумавшись. Моя кожа покрылась мурашками, как будто забрали одеяло, и стало холодно. – Найдут… отдадут «издевательницам». Они будут смотреть, как мы в углу плачем, а потом заставят лизать ноги, живот или то место, откуда писают. Я об этом слышал не только от Маринки, но даже Федька талдычил, словно заразившейся болезнью дибильного мальчика с большой головой – Костика, с которым почти не разговаривает никто.
– М-маринка и д-девки с-скоро с-станут здесь г-главными, – боясь, проговорил Федя сдавленно. Мальчишка втянул голову в плечи и расширил глаза. Волнуясь, он часто заикался. – В-видишь, к-как ходят? Им в-всё п-поровну!
Тошнотворный комок подкатывал к горлу при мысли, что косолапая Ирка или «горбоносая» Гоар сядут голыми «ссыкалками» мне на губы или хотя бы на щёку. Фу-у, МЕРЗОСТЬ какая! А что же Маринка?.. Она-то может, ей точно нет разницы…
Я сжимал в руках маленького алюминиевого солдатика, которого нашёл в коридоре (эта игрушка из «набора солдат», но я не отдам его в коробку, ему там скучно, ему там не нравится, раз он сбежал…). Я сжимал любимого солдатика так, что его острый ножик на ружье колол мне ладонь.
– Веня, не спишь!?
Я замер, прижав солдатика к груди, остолбенел, превратившись, будто в брёвнышко. Забилось сердце, гулко отдаваясь в висках. На миг даже показалось, что я провалился в бездну, где не было ничего, кроме вибрации.
– Я говорила, что приду, не верил? Я всё могу!
Голос Маринки! Точно. Я не мог спутать. Открыв рот, дал себе зарок закричать, если она тронет меня хоть пальцем.
– Смысла кричать? – спросила она шёпотом, потянув за одеяло. – Сейчас пересмена… А твои проснутся и что с того?
И правда: проснётся Пашка и Федя, что они сделают? Увидят Маринку и всего-то.
Одеяло ОНА медленно стащила и, скомкав, опустила на пол. Я съёжился, приготовившись получить, но Маринка стояла сонная, слегка наклонив голову набок. Она вяло улыбалась неприятной улыбкой наглючки, бесстыдницы, которой дозволено всё. В руках держала ту же шоколадку, мой вкуснячий батончик. Блин! ОНА была в одних белых трусах и прозрачной майке, встопорщенной на груди, выпирающей как будто двумя толстыми «фигушками». Лившийся из окна свет полумесяца делал её кожу удивительно светлой. Плечи Рамазановой стали цвета столешницы в столовой, белыми. Волосы, распущенные, лежали большущим хвостом на правом плече, доставали до пупа, такими уж были длинными и наглыми. Она приглаживала их ласково левой рукой, а в правой – держала «сникерс» за хвостик обёртки.
– Иди за мной и я не расскажу никому… Отдам твой «сникерс»!
Я очень хотел полакомиться шоколадом. Съесть батончик одному и в темноте, чтобы никто не видел…
– Да, – Она, наклонив голову, вгляделась в меня, словно я стал каким-то инопланетянином. – Оставь игрушку.
Засунув солдатика под подушку, я пошёл за ней.
– Ты не убьёшь меня? – вдруг спросил я покорно. Голос мой сделался каким-то тягучим и глухим. Ни избиение, ни насмешки не угрожали, я это чувствовал здесь в темноте и тишине. Но по-прежнему трясло, похолодели пальцы на ногах.
Она молчала, шагая впереди бесшумно босыми ногами. Мне показалось, что она идёт по воздуху – не слышалось даже шуршание по ковровой дорожке. Она казалась привидением, непонятно с какой целью ворвавшимся в мир Дома.
Мы вышли в прохладный коридор, тёмный, как туннели в фильмах. Где-то завывал сквозняк и в конце, в окне, виднелся оранжевый отсвет от фонаря на улице. И вправду Дом как будто вымер. В коридоре – никого. И свет не горел ни в одной из комнат, и голосов не слышалось нигде. Пересмена…
Она довела меня до женского туалета. Отдав батончик, открыла эту вечно скрипучую дверь так, что она не издала ни звука. Предчувствуя нечто странное, я заторопился откусить кусочек вкуснотинки.
– Не шурши, а то пну! – пригрозила она и слегка подтолкнула меня коленкой в зад. Заведя меня в кабинку, зашла сама и закрыла дверцу на щеколду. Вместе со звуком щёлкнувшей дверцы я ощутил жуткую слабость в ногах и руках – словно через мои конечности уходила какая-то последняя надежда на милость.
Пахло в туалете отвратительно, но перебивал дикий вкус шоколада, смешанного с карамелью.
– Попробуй только закричать или заплакать… Никогда не дам тебе больше «сникерсов». Знаешь сколько у меня их?! – она шептала мне на ухо, дуя, щекотила мочку мокрыми губами. – Если заноешь, как девочка, то я тебя столкну… а потом всем расскажу, смеху-то будет, Венька!..
Я ел быстро-быстро, не успевая жевать. Съёжившись, слушал ЕЁ.
– Отдай! – бросила она раздражённо, выхватив у меня шоколадку.
– Ну чо ты? – взмолился я. Оказался готов со всевозможным усердием сделать всё, чтобы вернуть хотя бы кусочек батончика.
– Как ты… надоел мне! – прошипела она зловеще по-змеиному. От неё запахло шоколадом – она тоже откусила «сникерс». – Бесишь своей тупостью. В самом деле, дебильный Костик?!
Она буквально заглатывала слова, как змея мышат, превращая их в шипение.
– Снимай трусы! – приказала она. – Ни то столкну…
Я снял неловко, мои руки словно задубели, отказываясь слушаться. Она быстро опустилась на корточки и ткнулась холодным носом мне в пах. Обняв руками мои ноги, подняла голову, горели её большие глаза, сверкали белые зубы, она спросила лукаво и как будто пьяная:
– Хочешь: покажу, что я делаю с дядькам?! Проглотить твой стручок?
Кто-то зашёл в туалет, вздыхающий, слабый.
Я замер, глядя на Маринку. Она застыла на корячках. Улыбалась, грея мой пах горячим дыханием, пускала слюни. Горячим был её лоб и мокрым, блестящим. Волосы она медленно отодвинула за спину.
Подёргав дверь кабинки, эта кто-то справила нужду в другой и вышла, шаркая тапочками по полу.
Через некоторое время я вернулся в свою комнату, одолеваемый противоречивыми чувствами. Ноги мои подкашивались, а тело сделалось такое лёгкое, что, казалось, сквозняк мог меня столкнуть…
– Мне конец… если Маринка расскажет и об этом, со мной никто не будет играть! Ужас!
Вдавив голову в подушку, я закрыл глаза. Нащупав солдатика, вынул. Мной овладело равнодушие, такое замечательное, с ним бы заснуть навечно…
Во сне я ворочался, с горячкой, вспотевший – видел себя со стороны. Удивительной почудилась ночь в Доме. Свет одиноко висящего месяца обрызгал янтарём коврик на полу, койки, накрытых одеялом ребят, обои на стенах. Не помню, как забылся во сне.
Вокруг меня плескалась вода, будто шёл по верху волн. Похожее я видел в мультике, который приносили заграничные проповедники. Приглашал их директор, они обещали помочь Дому деньгами, но всё завершилось раздачей книжек и показом мультика про Христа. Так вот, иду я по волнам, которые заполнили весь наш Дом. Они хлещут по всему телу. Сквозь эти брызги, я прошёл в комнату девочек, к Маринке. Она тоже ворочалась: переворачивалась с боку на бок, бормотала непонятное. Видно, что ей плохо. Каким-то чувством я понял, что она не может проснуться, хотя очень этого желает. Неожиданно для себя я почувствовал чей-то взгляд, с непонятным страхом заставил себя оглянуться и остолбенел – за моими плечами стояла Маринка. Она смотрела то на меня, то на себя в кровати. На её лице застыла маска ужаса. Что-то заставило меня обратиться с вопросом именно к этой «Марине».
– Что с тобой?
«Марина» не ответила, словно, не видела меня, стоя в центре узорчатого ковра, который гладили те же расплывчатые пятна света. Испугано глядя на своё ворочающееся тело, оставалась по-прежнему неподвижна. Я знал, что мучилась не только Маринка, но и Гоар. Они мучились горячками, потому что всегда думали лишь о том, как бы заставить кого-нибудь делать разные мерзкие вещи. Каждый в Доме не спал – крутился, глухо стоная, ворочался на койке, словно на раскалённой сковородке.
– Сбылось, – подумал я удовлетворённо. – Каждый будет наказан! Об этом говорили проповедники…
Пол разверзся в середине комнаты с Маринкой, провалился ковёр. Медленно и тяжело поднимая чёрные когтистые лапы, Нечто выбралось из-под земли. Оно крутило на койках всех подряд, смеясь голосом Маринки. Как дирижёр плавно помахивало рукой с длинным средним пальцем. Теперь ему принадлежали блуждающие по комнатам золотистые брызги. Обманув красивой прелюдией – игрой янтарного света, ОНО внесло лучи из ада в детские комнаты, которые моментально пропитывались чадом. Дети кашляли и, встав на коленки, корчились.
– Я причём здесь, я… ничего не делал плохого! – испуганно произнёс я, летя в какую-то чёрную бездну. – Маринка сама делала ЭТО! Я не мог её прогнать… она бы рассказала… – ощутив, что вот-вот встречу дьявола лицом к лицу и помру от страха, я кричал, звал маму, звал воспитательницу.
Не только я падал в бездну. Летели вниз Федька, Пашка, Ирка, Гоар, другие ребята. Они рыдали, завывая, как ветер, шипя как змеи. Костик падал верх тормашками. Молчал. Таким жутко глупым он выглядел вниз головой, пустым. Костик, видно, не понимал, где находится. Находясь в тревожной лиловой зыбкости, дети сцеплялись в живой клубок, сращивались, превращаясь в мутантов с тремя, четырьмя парами рук, ног и глаз. Что случилось? За множеством разрозненных правд, вспыхивавших в головах ребят, сквозили туманные очертания одной великой, единственной правды, ужасающей.
Во время этого припадка в пустоте, в общем гуле хриплых голосов послышались гневные выкрики:
– Вот он!
– Схвати его, переверни!..
– Брысь, девки, маленький раб – мой! – этот протяжный издевательский голос был знакомым до боли. Нутро сжималось, когда я, не видя говорящего, слушал.
Внезапно я предстал перед огромным пёстрым существом, многоруким, многоногим, с головой рыжей Маринки Рамазановой. Она вытянула несколько своих толстых склизких щупалец, выхватила меня из общей массы стонущих мутантов, притянула к себе.
– Ты будешь мой!.. Там… Внутри меня, будешь игрушкой убогих: Ирки и Гоар.
– Ты сама виновата! – кричал я, надрываясь, дёргаясь, пытаясь вырваться. – Сама сделала ЭТО, я не хотел, честно.
– Желал… очень желал, – шептала демон-Маринка. Сверля своими огромными глазами, заклиная, гипнотизируя. – Признайся, полегчает!
– Да… – согласился я угнетённо. И в надежде на милость смотрел на неё преданно, пристально.
– Теперь наслаждайся… – расхохоталась ОНА. – Внутри меня, с Иркой и Гоар!
– Не-ет, – зарыдал я, превращаясь в зубастой и чёрной пасти Маринки в какую-то лягушку. Ужас проходил сквозь меня точно игольчатой змеёй, медленно, искалывая мои внутренности. Вспыхивали картины перед глазами. В одной: очкастая уродина–Ирка тащила меня на цепи, за ошейник. Я едва передвигал ноги, шёл ссутулившись, всхлипывал. Слёз уже не осталось – слишком много их вылилось и застыло на моих щеках и на плоском животе Гоар. Во второй: кривоногая девка Гоар специально привязала меня к себе, к своему животу, чтобы я не мог оторваться от неё. Мучила и мучила, тиская, что игрушку, царапала красными ногтями и колола густым чёрным ворсом между ног. В третей: я лежал в чулане забытой куклой и там появлялись: то «рыжуха» Маринка, то «очкарка» Ирка, то кривоногая Гоар и все они творили, что попало со мной: наговаривали разную дребедень, тормошили, перекидывали с угла в угол, грозили замучить до смерти, испороть ремнями, перевязать верёвками, истереть в прах. Залетала Маринка, закрывая дверь наглухо. Оглядывая комнату и меня, представляла, щурясь от удовольствия, что будет делать… А там… Полыхала белым огнём на столе, нагревая комнату, большая лампа с пузатым стеклом. Она разливала то плавный зелёный свет, то красноватый. Зелёный – обозначал, что Маринка находилась в хорошем настроение и только могла пошлёпать и пощипать, а красный – «рыжуха» могла побить, помять и сделать такое, что трудно поддавалось описанию. С надменной самоуверенностью Рамазанова поводила плечами под намокающей рубашкой, глазела на меня, беззащитного, не шевелящегося, миленького маленького раба. Я тоже на неё смотрел, не отводя испуганного взгляда. Не видел ничего, кроме сужающейся сероватой зелени её глаз – она щурилась постоянно в этой комнате и мелькали в этих двуцветных «шарах» искры злого торжества. Иногда она просто сидела возле меня, поддаваясь непонятному тоскливому чувству. Сказывался в ней вовсе не успокоенный ритм признательного сердца за то, что всегда был рядом и думал о ней, а привитая временем рабства Дома омерзительная привычка – она брала меня и зажимала между потных ног и душила бёдрами потихоньку и когда видела, что я вот-вот погибну, отпускала, оживлённо рассказывая невесть о чём и хохоча.
Что случилось? Я не могу проснуться! До сих пор! Чувствую во сне, что несколько дней, а может и недель подряд – должен был встать на завтрак вместе с Федькой и Пашкой. Голова моя болит, приливает жар, во сне мне уже плохо. Сколько можно лежать без толку? Но не об этом ли я мечтал – уснуть и спать под одеялом в уютной и замкнутой темноте? Конечно, нет, теперь мне противно спать. Пусть лучше «рыжуха» или Гоар помучают, но только бы проснуться, ходить ногами, а не падать неизвестно куда и не валяться чёрти где. Зажмурившись, я напрягся так сильно, что зажгло в висках. Буквально распахнул веки, припухшие, тяжёлые. Я увидел тот же белый потолок. Но лежал на полу, на ковре и прямо в центре комнаты. Зудела голая спина от колкого ворса ковра, чесалась. Я лежал наполовину накрытый одеялом, без майки и плавок. Моё тело словно онемело, а конечности отказали, я не мог пошевелиться. Окинув пустую комнату, решил в тревоге: вокруг давно никого не было. Койки – пустовали долгое время – угадывался в них одичалый вид, не видно следов пользования. Стоял полумрак и виновницами ему оказывались задёрнутые шторы. Сила, наконец, пришла в тело, я поднялся, радующийся невероятно, что снова могу жить в реальности. Быстро сделав привычную зарядку, я сообразил, что ребята ушли на прогулку или на культурное мероприятие, как называла добрая Анна Павловна. Неясно почему, я хранил покорно-угнетённый вид освобождённого человека – быть может, ждал встречи с Маринкой? Свою скомканную одежду я нашёл на койке Федьки.
Выйдя из комнаты, обнаружил ужасное изменение. Жуть какая! Правая часть Дома скосилась, походя на горку, местами точно прорубленную, виднелись разбитые рыже-коричневые кирпичи, разломанные сгнившие доски, мебель, обычно стоявшая в коридоре, украшавшая стены, превратилась теперь в «развалюху». Побились горшки с цветами, валялись картины, разбитые, скинутые в кучу. В конце горки-коридора виднелась дверь директора Дома; она лежала на разбитом окне в осколках стекла.
– Что это? – спросил я громко, исказившись. – Землетрясение? Где Пашка?
Дом скривил какой-то дебильный великан, наверное, папа Костика. Прейдя наконец-то за сыном, он неожиданно заметил, что тот ни с кем не разговаривает и как будто отсутствует, рассердился, конечно.
Пол под ногами трещал – стоило пройтись, стучал, как будто пустой. Как живые скрипели доски, вывороченные местами, треснувшие. Прижавшись к холодной стене, я сел и зарыдал, закрыв «мордочку» руками. Проснулся я лишь с одним желанием – увидеть родную реальность, а тут непонятно что – КОШМАР.
– Где все? Почему я один? Дом?..
Я перестал всхлипывать и содрогаться. Услышав скрип досок, увидел МАРИНКУ. Она торопливо приближалась, смятённая, настороженная и какая-то слабая, в тёмно-синей рубашке, застёгнутой под шею, в сереньких шортах. Я был готов расцеловать её.
– Ма-ри-ночка! – лишь протянул я восторженно, брызнув слезами.
Вскочив, я подбежал, обнял её ноги, залепетал, подняв голову:
– Буду что угодно делать, только не оставляй!
Она смотрела с нелепым удивлением и недоверчиво, точно онемела. Милая «Рыжуха» разглядывала меня с головы, с боков. О несчастье – Рамазанова похудела. Острей выделялись скулы на её побледневшем лице, а само оно выглядело печальным, так уныло и некрасиво были сложены змейки губ, так не живо и вяло переводила она потускневший взгляд. Она стала угловатой в плечах и вытянулась, сделавшись выше чуть ли не на две головы.
– Проснулся? – уточнила она, всё ещё не понимая, поведя плечами. – Думала: никогда! – Маринка вдруг расцвела, заулыбалась, вспыхнула румянцем, в глазах её замелькали огоньки лукавства, проснулась искра какого-то дикого существа. Движением не резким, но решительным девочка обняла меня, прижав к мягкой груди, в ней застучало сильно и часто, едва не выскакивало. От неё пахло потом и табаком, хотелось зажать нос, но почему-то я радовался. Никто не догадывался, какое пугающее неведомое доселе, но приятное чувство я испытывал, находясь в её объятиях. Она молчала, думая о чём-то, сохраняя добродушное выражение, молчал и я в благостном сознании спасения.