Мы опускаемся (Глава 2)

– Ты ничего не помнишь? – небрежно спросила Марина, собрав лицо в брезгливую гримасу. Она вгляделась в меня с недоверием.
Пожав плечами, я ответил кратко:
– Не-ет.
Мы сидели в комнате девочек на чьей-то койке. Я знал, что оба хотели есть, но не двигались с места. В комнате девочек появилось много всякой всячины: серый треснувший приёмник с длинной погнутой антенной, магнитофон на лазерных дисках и кассетах, коробки с игрушками, уйма разных предметов, которые Маринка натащила со скуки из разных «целых» комнат. Из подушек, наложенных на стол у стены и стульев, она сделала трон. В комнате стоял полумрак из-за надвинутых на окна штор.
– Не смотри в окно, – равнодушно предупредила Маринка. – Город провалился. Я выходила несколько раз… короче за день не выбраться с «Лесных», так бы свалила куда глаза глядят.
– А я? – мне стало грустно, ведь я остался бы один.
– Ты… – покачала она головой, вздохнув. – Не просыпался. Думала, что умер, но потом послушала: дышишь!
– Почему я был на полу? – пробормотал я неловко, ощущая, что вопрос не к месту. –Без трусов?
– Заткнись! – бросила она, нахмурившись, не глядя на меня. – «Будка» развалилась, знаешь, сколько теперь шоколада там?
ШОКОЛАД! Я вспыхнул при мысли, что можно объесться разными батончиками и не платить за них.
– Поищи в коробке, – равнодушно указала она головой на трон.
Засунув руку в коробку, я достал горсть шоколадок. «Сникерс», «Натс», «Баунти», «Пикник». Разорвав обёртки, принялся уплетать, жадно откусывая то один, то другой. Маринка наблюдала украдкой, слегка улыбалась, поблёскивали её глаза. Наевшись растаявшего шоколада до горечи в горле, я захотел пить. И газировки у Маринки и сока в тетрапаках – целые коробки. Пей до икоты! День этот показался лучшим в моей жизни, отпадёт нужда в шоколаде и сладких напитках, но одновременно было грустно, я чувствовал: надвигалось НЕЧТО. Может роботы-убийцы прилетели с другой планеты и поработили людей? На мой вопросительный взгляд она ответила насмешкой и глумлением – скривила губы, отведя взгляд. Ага, «Рыжуха» придумывала, как бы со мной обойтись, чтобы я пострадал. До сих пор на её лице держалось ядовито-вежливое спокойствие и вот-вот оно сменится гримасой капризной недовольной избалованной девки. Наконец, одарив меня вспыхнувшим взглядом, Маринка разрешила отодвинуть шторы.
Откинув занавес, я сощурился от ударившего в глаза света. Ужаснулся. Глядел, не моргая, и глядел. Землетрясение бабахнуло, но Анна Павловна говорила, что в нашей местности нет такого явления, и тем более оно не может произойти в городе…
– Мой солдатик под подушкой!.. – подумал я, сжав губы.
Я всегда представлял, что в городе, вне Дома, в этом близком, сказочном неизведанном месте живут радостные люди, их жизнь сладкая, как шоколад. Нет у них грусти, а если есть – она не плохая. Ходят люди по широким дорогам, бегают в берёзовой роще, ездят на машинах, купаются в бассейнах, не знают преград в счастье и желаниях, не омрачены злостью, как Маринка, ни озабочены. Но испортило ВСЁ землетрясение!
Грянуло ОНО – пропали люди, свалились под землю кучей, как муравьишки испуганные, сварились в кипятке, который даёт ядро земли… А дома разрушились наполовину, осыпались, как песок… Машины провалились, перевернулись, а те, что остались – были пустые с открытыми дверцами. Точно приходил папа дебильного Костика, вместе с частью Дома развалил и соседние пятиэтажки, тряхнул магазин, раздавил киоски, поломал деревья, погнул трубы, нарыл ямы, вытряхнул и проглотил людей из машин. И папа Костика тоже, наверное, ненормальный раз такое натворил, сказала бы Анна Павловна.
– Анна Павловна… – повернулся я к Маринке, исказившись.
– Нет Аньки… Павловны! – рассердилась «Рыжуха», нахмурившись. – Твоё нытьё достанет – закрою в туалете, понял?!
В порыве злости покраснела её рыжая шея, и потемнело лицо. Она только и ждала, чтобы рассердиться, ей нравилась злость – она ведь «злюка-змеюка» и дура!
Я молчал, поджав губы, слушал, опустив глаза. Она вдруг рассмеялась, покачав головой. Медленно расположившись на троне, поманила пальцем. Я подошёл.
– Я тебя спрашиваю – ты отвечаешь! Ясно?! Что будешь делать, если я свяжу тебя? – ей нравился мой страх, она будто бесилась, готовясь услышать ответ. – Я нашла верёвку… в Доме трудно без неё! – с ленивой небрежностью и злостью она продолжала изрекать противные вещи. Я молчал, тупо наблюдая за её плавно двигающимися губами, а она неожиданно принялась с лукавым смехом и сумасшествием дёргать меня за руки и гладить плечи.
– У меня есть сигареты и вино! – приговаривала она шепчущим голосом и лезла ко мне в лицо настырно. Я жмурился, тряс головой, избегая её мокрых губ.



Я сидел на койке напротив трона с Маринкой. Мои руки были связаны за спиной и ноги тоже. Я не смотрел на неё – она курила, слышно выдувая струи противного дыма. «Рыжуха» поднялась и, урча, как псинка, не торопясь расстегнула свою рубашку.
– Ползи ко мне! – позвала она вяло, сложив ногу на ногу. В её глазах стояла муть – она выпила несколько бокалов вина. Оно уже не лезло в неё. Облившись, она продолжала, тянуть, «шкварча» и «чмакая» покрасневшими как будто опухшими губами.
Боясь ослушаться, я делал, что она хотела. Делал как робот – бесстрастно и чётко. Похохатывая, «Рыжуха» вскидывала руки, словно норовила ударить. Она пугала и тем, что выкинет на улицу, в яму с мусором. Её забавляла моя неловкость, стеснительность, но что я мог поделать – Маринка была главной. Была «Вонючкой», которой дозволено всё. И теперь у неё находился большущий запас шоколада, газировки, соков, жвачек, чипсов, орешков…ум-м фисташки!.. Я снова наемся вкуснотищи, эти мысли занимали – и про Маринку я уже плохо не думал. Рамазанова становилось «богиней», которая могла низвергнуть или вознаградить.
Она отвлекалась на сигарету, отходила к стене, голая, виляя бёдрами… ей нравилось, когда на неё смотрели, смотрели на её титьки, но я не смотрел – они мне не нужны, «дыньки», по крайне мере старался не глядеть в её сторону, но искоса всё равно замечал. «Рыжуха» знала это, поэтому ничуть не смущалась, а наоборот стояла, расставив ноги широко и выставив «дыньки». Она продолжала наблюдать за мной, неподвижным и каким-то отупевшим, словно я стал братом Костика.
В перерывах между смятением наступала внезапная надежда – она оставит меня в покое, но, выкуривая, она принималась сначала болтать разную «дребедень», заранее представляя да-да, именно так, заранее… представляя моё удивлением и неприязнь.
– Смотри, тебе говорят… маленький раб! – угрожала она, шипя.
Маринка совсем опьянела, шаталась и еле щипала меня за ягодицы. Воскликнув с умилением, она завалилась на меня и только гладила по спине, бормоча, приговаривала:
– Бедный, бедный мальчик!
Она легла на койку, по-прежнему голая и мокрая от пота. Я хотел было зарыдать от жалости к себе, но слёзы не шли, даже жалость пропала – какая-то пустота, бессмысленность витали в воздухе комнаты, провонявшей терпким потом, перегаром, табаком. Жалко стало Маринку, эту девку с жёлтыми, оранжевыми и коричневыми конопушками на плечах, руках, шеи, груди – я внезапно не мог отвести от неё взгляда. Может, это она была самой несчастной здесь? Об этих «несчастных» много говорила Анна Павловна. После того, как у «Рыжухи» появились эти «угри» на лбу и на щеках, она стала будто «неуправляемой», металась из Дома на улицу, кричала, ругалась, вела себя, как «наглая девица». Что она делала с собой? Изводила! Как я мог ей помочь? Слушаться? Это не выход – мне-то неприятно тереть ей волосатую колкую «ссыкалку»-вонючку и тем более, зажмурившись, тыкаться в неё «мордочкой». Связанному ползать, смотреть на неё?
– Ты такой смешной, как лижешь… – приговаривала она глупо, похихикивая. – Скоро у меня вырастит много волос, брить не буду – специально для тебя!.. Мой лизун!
Стоя на коленях, я плевался. Как бы осторожно не облизываешь, но на языке всегда остаются волоски. И вдруг появилась воспалившаяся мозоль…
– Покажи язык, ну… покажи… – с этими словами она заснула под вечер.
Во сне Маринка возмущалась, разговаривая сама с собой, бормотала, нервно подёргивала головой, дрыгала руками. Я открыл дверь в комнату – пусть проветрится. Накрыв Марину покрывалом, поел шоколада снова, хрустел чипсами, набивая полный рот, и запивал сладкой кока-колой. Так здорово оказывалось копаться в коробках с вкуснотищей, разрывать шелестящие упаковки и тащить в рот что попадётся. Перестал болеть язык.
Игрушек здесь – навалом. И машинки нашёл – «модельки», и роботов насобирал – трансформеров, набрал разноцветных кубиков больших и маленьких размеров, их Маринка, наверное, натащила из магазина на углу пятиэтажки… разрушенной теперь. В шоколадках, газировки, чипсах и «модельках» уснуть – самая-самая моя мечта… исполнилась короче.
Сумерки опускались на город, развалины в окно виднелись не чётко, серо – я на них почти не смотрел, пугало то, что нельзя было объяснить. Казалось, что люди вот-вот появятся, начнут бродить туда-сюда, разговаривать друг с другом, а машины станут «бибикать», ездить. Не только Старый посёлок превратился в руины. Что-то подсказывало: город больше не будет прежним. Город ушёл под землю, его поело Горе вместе со злыми равнодушными мамами и папами. Никто теперь не вернётся ни за кем. Никому никто не нужен!
– Не пришла ко мне, оттого и провалились!.. – я сказал это вслух, почувствовав себя прекрасно. Это прекрасная мстительность!
– Не бормочи… дружок! – сквозь сон лениво и неразборчиво произнесла Маринка. – Иди ко мне, ласковый. Хочу тебя.
Глаза «Рыжухи» были узенькими мутными щелочками. Она слабо-слабо улыбнулась, приподняв руку.
– Не пойду, – мотнул я головой.
Она отвернулась к стене, вздохнув. Засопела.
Выключатель щёлкал, но свет не загорался. Похоже, в городе кончился свет. А вода-то осталось где-нибудь? Роились вопросы в голове, ответы на них могла дать лишь Маринка. Она дрыхла, голая, Вонючка…
Спать не хотелось, я даже не зевал. Представляя себя детективом-Бэтменом, выбирался из развалившегося города, построенного из кубиков. Стало вовсе темно, форточку я закрыл, чтобы не жужжали комары… лучше бы и комары тоже исчезли, бесили порядком. От скуки я вернулся в свою комнату. Накрывшись покрывалом с головой, надеялся, что разрушенный город и дура-Маринка – единственный мой кошмар – быть может, и они пропадут, когда я снова проснусь.
– Эй, ты что? Бросил меня?
Я неохотно открыл глаза.
Светало, комната погрузилась в лёгкий полумрак.
Маринка, придерживая рыжие космы, наклонилась ко мне, взволнованная и недовольная.
– Спать хочу, – прошептал я сонно и равнодушно.
Ещё голая, прохладная и дрожащая, она залезла ко мне под покрывало и обняла, положив тяжёлую голову мне на плечо. От неё продолжало разить непонятно чем. Отвернувшись, я провалился в сон.
Утром «Рыжуха» еле поднялась. Закряхтела, как бабка, зашипела, поругиваясь, вздыхала тягостно, как будто целую ночь носила тяжести. Она выглядела разбито, жалко. Медленно переводя болезненный взгляд, сидела ссутулившись, провисли её острые грудки, бессильно опустились плечи. Некоторое время она с неприязнью смотрела на свои руки, а когда я без тени рисовки и просто сказал: «Доброе утро», она обнажила маленькие клыки и послала обидно далеко – «матерком».
– Тебе помыться бы, – добавила она бессмысленно, пошатываясь. – Тошнит, не могу на тебя смотреть!
Казалось, от голода и усталости она чувствовала тошноту. Её лицо было бледным. «Рыжуху» одолевала съедающая слабость, мучило отвращение… к себе самой. Она неуклюже прошлась по комнате, мельком взглянув в окно.
– Пойдём, – согласилась она, покачав головой. – Поможешь… к воде не просто добраться. Не забудь щётку и пасту.
Искры безумия угасли в глазах Рамазановой, заменившись влажной мутью. Всегда бы она была такой слабой.
– Что здесь валяться, а если землетрясение снова начнётся? – спросила Маринка неприязненно. – Соберём вещи и свалим, понял?!
Привязав полотенце на свою руку, она подвязала и меня. Найдя свечку и спички, зажгла огонёк. Небрежно передала свечу.
«Рыжуха» поплелась вниз по коридору вялой походкой. Не собирался я уходить, – без Дома не видел себя, хоть тресни пополам небо. Но возмутиться не решился – не желал стать снова «игрушкой» для издевательств.
В потёмках мы осторожно спустились вниз по коридору.
– В туалете что ли мыться, Марин? – обронил я, скривившись. – Там ведь…
– Замолчи ты! – кинула она, принимая у меня свечу. – Затопило и соседнюю комнату… там вроде чище вода. Я мылась там позавчера.
Спустились в туалет, затопленный, напоминавший огромный колодец, из которого торчали камни, концы железяк, погнутые ржавые трубы, плавал мусор. Пахло канализацией мерзко, я зажимал нос.
– Не будешь слушаться – оставлю тут! – пригрозила Маринка. – Буду спускаться и мучить. И писать на голову.
Мы выбрались в комнату, тоже затопленную, но пахло в ней не так безобразно. Мокрой извёсткой, кирпичами и землёй. Я с ужасом заметил, что Дом провалился под землю из-за того, что КТО-ТО проел почву, наделав кучу нор. Провалились стены и пол, раскрошившись на огромные куски камней и длинные бурые штыри, погнутые, сплетённые точно в клубки.
– На месте, – объявила «Рыжуха», чихнув раз, затем сразу второй.
Вода во впадине между покошенной стеной и землёй покрылась толстым слоем пыли. Здесь лежал металлический тазик и завернутые в тряпки кусочки белого мыла. Маринка соорудила тут нечто вроде ванной комнаты, чёрной, подземной. Чудилось: вода сюда пришла из норы, которая оказалась проделана в стене, выбита вместе с кирпичами. Я рассматривал эту нору, засовывая в неё свечу. Туннель уходил далеко в земляную темноту.
– Кто там? – спросил я, покрывшись гусиной кожей. Меня передёрнуло – представил, что люди-чёрвяки проели землю и утащили Пашку с Федькой. Держат их в коконах, постепенно высасывая кровь.
– Никого там нет, – отмахнулась Маринка с наивным выражением. Раздеваясь демонстративно, девка не спускала с меня глаз. – Потри меня. Разгреби пылину… вон, палкой… Ай, бля!.. – зашипела она, вздрогнув. Вода оказалась прохладной.

Она сидела на стеллаже, охватив руками колени. Зажав свечу кирпичами, как в тисках, я тёр ей спину, золотистую от неяркого мерцающего света, гладил прибережённой здесь губкой выпирающие круглые косточки на её позвоночнике. Это тёмное место, изрытое, заболоченное подземелье, подходило Рамазановой. Чем-то, не запахом, конечно, оно нравилось мне. Точь-в-точь как под одеялом – места не много, но мокро и пахло сыростью.
В темноте, пронизанной дрожащим оранжевым светом огонька, было видно, как «Рыжуха» шевелилась, откидывая волосы то за спину, то снова на мокрую грудь. Она глубоко и облегчённо дышала, стоило мне провести губкой по животу или бёдрам. Зачем я её мыл, сама не могла потереть? Со сладким страхом я смывал белое мыло с тела Маринки, представляя, что она теперь станет чистой, будет не «вонючкой» и оттого легчало. Она повернулась, схватив собственные волосы рукой, её прыщавый лоб перерезали морщины. С нежным укором она глядела на меня, теребя копну «ржавых» волос быстрыми длинными пальцами.
– А ты бы остался здесь со мной навсегда? – спросила она упавшим голосом. Нежное выражение мелькнуло на лице «Рыжухи», милом, подобревшем, ласковом. Я даже подумал, что она больше не будет такой злой и дурной. Общение с ней, выполнение её приказов и просьб оставляло после себя осадок надежды и ожидания чего-то таинственного. Исполняя эти глупые желания, казалось, я верной ощупью прокладываю путь в Незримом, трепетном.
Я пожал плечами, нахмурившись.
– Объясни, откуда в земле эти «норы» и куда делись люди? – попросила она, слегка улыбаясь.
– Мутанты пролезли под землёй и захватили людей!.. – Я размышлял обстоятельно, с уверенностью, ничто не омрачало моих мыслей, но она только посмеялась, добавив, как будто весело:
– Дурачок ты, смешной!
Мы вернулись на поверхность. Пахнуть стало от Маринки лучше – цветочным мылом и волосы её не лоснились, как шерсть толстой ухоженной псинки. Но девка не находила себе места – шаталась по комнате, не спуская с меня взволнованного взгляда.
– У меня начнутся… ты будешь противен, я тебя растерзаю, – причитала она, вздыхая глубоко, негодуя. – Уйдём скорее отсюда. Хочешь – нас похоронит под камнями, в этой грязной воде, стоячей… Я сваливаю, а ты – не знаю, где будешь! Жри эти батончики – покроешься болячками, диабет от сахара заработаешь… Они в тебя через день уже перестанут лезть, – вскидывая руки, как ненормальная, Рамазанова бросала на меня огненный взгляд. На лбу девки с красными бугорками проступила испарина – так она желала покинуть родное место, убежать из Дома. Её настроение изменилось под стать погоде. – Собираемся живей… Ве… Раб!
Небо заплыло бледно-серыми тучами, замелькали длинные капли дождя. Вдали грохнуло раз, второй раз – похолодевший полумрак прорезал красивый ярко-синий язык. В глубине «сероты», накрывшей город, в смутном и холодном воздухе мертвенно царило нечто неизвестное – вопрос. Форточку я закрыл, шторы задёрнул – тоскливо и жутковато наблюдать за развалинами ещё и в непогоду. На фоне спущенных, багрово просвечивающих штор Маринка казалась негритянкой на своём белом троне на подушках. Ещё минуту назад она ходила по комнате – от быстрого и порывистого шага её сиреневое платье раздувалось. А сейчас она, подложив руку под голову, томилась в ожидание, в раздумьях – что бы сделать этакое со мной, как бы развлечься в эту мерзкую погоду.
– Пойдём утром, – объявила она внезапно, достав сигарету. – Ток никуда не убегай, даже не думай, пакостник маленький. Не забывай: кто-то утащил всех и схватит тебя, если будешь думать плохо. Бля… не могу об этом думать… ты чо не понял: что я не знаю, почему мы остались… почему ты остался и я тоже.
– Куда мы пойдём? – взмолился я, сидя у самых её босых ног.
Рамазанова, нервно поигрывая с копной волос пальцами, не отвечала, кусала нижнюю губу. Сигарету она отложила на спичечный коробок на плечико трона. Наверное, представляла, куда мы пойдём и зачем, как будет в пути. Страшно думать – неизвестность пугала меня. Вечно бы не выходил из Дома, наблюдая за небом и развалинами. Одна моя часть, мечтательная и заглядывающая в будущее, рвалась отсюда отчаянно, а вторая, пугливая, замирающая и недоверчивая – жалобно просила остаться, схорониться под одеялом или «забаррикадироваться» в земляной комнате с нечистой водой. Я пришёл в себя, ощутив холодную ногу Маринки, точнее ледяные шершавые пальцы, покрашенные тёмным лаком. Она медленно водила ими по моему боку и спине, игриво тыкая подмышку. Тыкать шевелящимися пальцами забавляло её, Маринка сосредоточилась на мне, а точнее на чём-то внутри – такой мечтательный и не моргающий был у неё взгляд. Игривая, не думающая, не представляющая плохое – такой она, признаться, «приходилась по душе», как часто любила говорить Анна Павловна.
– Не буду тебя мучить, обещаю, – она проговорила увещевающим тоном, причмокнув губами. Наклонившись, спросила:
– Тебе нравится быть моим, только честно? Ты бы с кем предпочёл остаться: со мной или с Анькой… Павловной, старухой?
За её тихой речью я слышал потаённое безумие, шуршащее верёвкой, заготовленной у неё под подушкой. Что-то сжало моё сердце сладко, таинственно и страшно одновременно. Трепет в груди подсказывал невесть что.
– Не буду тебя мучить, – кивнула она медленно. – Погладь меня по спине, обнимай за плечи. Ох… курить не хочется.
Я гладил и обнимал покорно, а Маринка устроилась поудобней и закрыла глаза. Слышалось её ровное дыхание.
Дождь лил неустанно целую ночь и только утром прекратился. На этот раз Маринка меня не разбудила, даже не пришла полежать со мной. Когда я проснулся в пустой комнате, то испугался – вдруг остался один? Выбежав, я нашёл Рамазанову, равнодушной, болезненной, лежащей в своей кровати на боку.
– У меня началось… – хрипловато произнесла она, скривив губы. – Не смотри на меня, дурачок!
Cонной и скучающей Маринка выглядела утром. Показалось, если назвать её плохо и даже шлёпнуть, то она ничего не сделает – так и останется валяться в кровати, как разбитая посуда.
– Открой форточку, а, – попросила она, шмыгнув носом. – Выходим ведь сегодня… ой-ёй, блин.
В комнату ворвался свежий влажный воздух. Разметав фантики от шоколадок и чупа-чупсов по подоконнику, он должен был взбодрить «Рыжуху» так, что она соскочила бы с кровати.
На улице стояла сильная жара – воздух вибрировал над остатками киоска, был зыбок над развалинами пятиэтажки. Слышался щебет и протяжные голоса птиц, доносилось стрекотание. Привычные звуки лета, казалось, возвращались на круге своя.
– Ух ты, Марин, зырь!
Из-под завала, образовавшегося под левой стороной пятиэтажки, выскочила белая кошка. Выбежав на дорогу, она подняла хвост, похожий на тонкий прут и торопливо пошла под машину.
– Кошка!.. Видела, Марин? – отскочил я от окна.
Рамазанова, тяжело поднявшись на койке, покачала головой. Ответила вяло:
– Надоело хавать шоколад, испечём картошки…
– В Доме что ли? – испугался я.
– На улице, дурачок! – отмахнулась она, рассматривая своё унылое лицо в круглое пластмассовое зеркальце. – Вылезь и найди хворост. Бумага вон…
Из «перевёрнутой» кухни Марина достала картошки, лука, соли, раздобыла сосисок, принесла и котелок. Первый раз я вышел на улицу через окно. Оказалось: разрушить запрет Дома потрясающе. Несколько раз я залазил и вылизал из Дома через окно. Чувствовал себя здорово – наверное, как взрослый, самим себе ХОЗЯИНОМ… Впрочем, не только им, но суперменом, всемогущим и крутым. Хочешь: оставайся внутри, под крышей, или гуляй повсюду, разводи костёр, опять-таки, где хочешь. Вырвавшись на волю, я закричал, пробежал по улице до обрыва. Ух, какой ужас: какими-то уступами, похожими на кривые ступеньки, уходили вдаль пёстрые развалины. Бело-серые дома «Воинской части» и забор из коричневых плит – стали приплюснутыми, словно великан топтал их особенно ненавистно. Землетрясения не было – кто-то выел землю под низом и выплёвывал куда ни поподя куски вместе с корнями, камнями и чем-то неузнаваемым, а дома не могли стоять на тонкой земле, потому и повалились. Ненасытные черви-кашалоты плавали в земле, как в океане, и разбуравили её, проглотив часть. Если они вернутся, чтобы доесть? Куда бежать, где оставаться? Маринка знает, куда пойти, чтобы не наткнуться на них. Конечно, знает – она ведь умная!
Мы развели костёр около Дома. Котелок установили с помощью палок. Сделали маленький костёр, чтобы картошку испечь и сварить сосиски. Теперь не родным Дом показался со стороны. Мне вдруг стало жаль Его и себя, жаль нас, что мы сделались другими, обиженными. Показалось: если я заберусь в Дом снова, то расплачусь, потому что… не знаю почему. Маринка не глядела ни на стены Дома, ни на окна, где была комната девочек. Ей было «пофигу». Достав испечённую чёрно-коричневую картошку из костра и сосиски из котелка, заставила меня очистить, горячие. Бросила прямо на коленки. Я подпрыгнул, закричав.
– Ты-ы!.. Ба-алда! – бросил я сердито, рассматривая покрасневшее место на коленке.
Она расхохоталась бесшумно, широко растянув рот.
Вкусными были печённая подгорелая картошка и варёные сосиски. Макая зелёный лук в соль, я хрустел им, жадно кусал остывающую картошку и сосиску. Запивал по-прежнему холодной кока-колой. Пузырящаяся, шипящая, она здорово холодила рот и горло – я пил её большими глотками, не мог напиться. В преддверии похода чудилось: больше не попью.
– Не прикуси язык, – заметила Маринка, наблюдая исподлобья. – Никто не забирает… пока.
Наевшись скорей, «Рыжуха» заскочила в Дом, собрала необходимое.
– Эй, ты собрал тут? – показавшись в окне, она крикнула раздражённо, но уже с долей притворства.
Я кивнул. Маринка забралась внутрь снова.

Поверхность города превратилась в одни сплошные разрушения, бугры из кирпичей, серо-рыжих камней, плит; надорванные и тоже как пятиэтажки осыпавшиеся бугры напоминали прыщи Рамазановой на лбу – такими частыми и разными они были.
Я шёл усталый по жаре, Маринка тоже еле передвигала ноги. Мы прошли много километров за несколько часов. Один спуск чего стоил… Я поранил правую ногу, свалившись на камни, а Маринка-дура взяла и облила рану водкой из бутылки. Жгло сильно, хотелось плакать. Дороги на «Старой Московке» сделались «прыщавыми» – асфальт, где поднялся, где провалился точно в яму. Как будто два дибильных великана: папа Костика и его дядя – колотили землю огромными молотками, один стучал сверху земли, а второй снизу и получилось чёрте что.
– Не могу. Давай передохнём, – попросила Рамазанова, наконец.
– Давай, – вздохнул я.
Мы скрылись от жары под мостом после посёлка «Южный», точнее под тем, что от него осталось. В прохладной тени, образованной большой не развалившейся частью, «Рыжуха» развалилась на камнях. Да, здесь ей не трон с подушками!
– Помассажируй ноги, – попросила она устало, отерев пот со лба. – И дальше пойдём.
Я разминал её бёдра усиленно, мял правое, затем хватал левое, буквально впивался пальцами в твёрдые мышцы ног. Оставались следы, но ей нравилось – она сосредоточено глядела в тень, выглядя успокоенной, какой-то «блаженной», как старая женщина с иконы, которую показывала в Доме Анна Павловна.
– Хватит, – отмахнулась она, осклабившись. – Пить хочешь?
Напившись газировки, тёплой и противной, мы отправились. Перебравшись через перевёрнутые вагоны с углём, Маринка раздражённо сняла шорты. Отвернувшись, она зашуршала трусами, бросила в приказном тоне:
– Не смотреть! Хотя…
Она внезапно заулыбалась:
– Можешь и смотреть.
Я не смотрел.
Мы пошли дальше, вспотевшие, со лбами, блестящими от пота, разморённые.
Дороги на «Рабочих» тоже – одни бугры. Правая сторона за дорогой – скатилась, образовав, будто помойку из частных – деревянных и каменных домов, а левая ещё сохраняла сваленные остовы… кто-то стащил внутренности домов прямиком под землю. Или земля, взбунтовавшись, высосала «кишки» домов.
– Брр, кошмар! – меня передёрнуло.
Наверное, люди бежали сломя голову, от испуга и, заметив норы, решили разведать их пригодность для жизни. Они остались под землёй, а что – там прохладно, солнце не жарит.
Маринка не смотрела по сторонам, только шла вперёд как робот. Люди – хоть все бы померли по ней. Остались бы лишь пузатые дядьки, бородатые, которые ей конфеты дарят.
– Не думай про Аньку Павловну… – бросила Маринка, повернувшись резко.
Я и не думал сейчас. Но когда услышал родное имя – стало жаль до боли.
– Мы что: не вернёмся никогда? – спросил я отчаянно, исказившись. Горечь подступила в горло комком, защемило в груди.
– Я те щас врежу, так пинков дам, что забудешь своё имя! – разоралась она, метнув пыльную сумку на пол. Она размахалась руками, завопила протяжно и устало. Свою злобу, негодование, усталость «Рыжуха» выплеснула на меня. Зачем? «Дура набитая!..»
– Моли бога, чтобы ювелирный магазин не был разрушен, – добавила она угрожающе, схватив сумку. – Остановимся вот где-нибудь, покажу тебе!.. Вали вперёд!
Оптовик провалился. Синели и краснели контейнеры, а помятый ангар валялся в большущей яме. Груды разбитых кирпичей, расколотые белые плиты, куски серого бетона с керамзитом, опрокинутые пустые автобусы, замершие ряды троллейбусов, оборванные линии электропередач, сваленные деревянные столбы, перевёрнутые машины, присыпанные грязной землёй. И небо, в котором начали кружить вороны, каркая мерзко.
– Почему мы… одни? – всхлипнул я, смаргивая слёзы, пряча мокрое лицо руками. Маринка не должна видеть мои слёзы плаксы – разорётся снова, «придурашная», пнёт в бок носком кроссовка. Больно. Слёзы лились и лились солёные – не спрятать их руками. Мои ладони стали грязные и красноватые, как будто я ковырялся в земле, делая «кашу-малашу»…
Ещё под одеялом я мечтал остаться один. В голову лезли обидные мысли. Неужели моя мечта сбылась? Но я думал только о себе, другим ребятам в Доме зла не желал. Разве что – девкам. А люди вне Дома должны ведь быть тоже на улицах или где-то?..
– Понятия не имею, – развила руками «Рыжуха», остановившись, окинув оценивающим взглядом местность. – Бля… – Она повернулась ко мне и усмехнулась:
– Провались пропадом… эти люди! Ненавижу! Думаешь, приятно глотать разную дребедень и облизывать?.. Подставляться, как хотят?
Рамазанка читала мысли, «падлючка»… «ой-ёй», нельзя думать… Я вообще не хотел думать ни о чём. Не выходило – думал и думал невольно, как, наверное, раб!
– Анька Павловна твоя знала об этом, – произнесла Маринка с возмущением и громко, как будто жаловалась воронам. – Знала, что меня продают каждый раз… Дом – поганый. Конфеты – поганые, люди – поганые, хуже поганых… Среди зверей лучше. Я тебе покажу… узнаешь, каково мне приходилось! Я только и мечтала, чтобы все сдохли, провалились под землю, мрази! А ты… зачем нужен мне? – она рассмеялась неестественно, содрогаясь телом, как будто из последних сил, как будто вот-вот упадёт и заплачет. Красной, какой-то опухшей была её веснушчатая морда. Мешки под глазами почернели от размазавшейся «гуаши», на щеках тоже появились грязные разводы-волны. – Молчи лучше, нытик несчастный, не то поддам! Не хнычь, я сказала, смешной раб!
Я плакал бесшумно, глядя под ноги. Медленно, неохотно шёл за ненавистной Маринкой. Не то от перегрева, не то от обиды кружилась голова, хотелось прыгнуть с обрыва и не видеть эту дрянь рыжую, бормочущую. Я и сам, если бы мог, превратился бы в дядьку, пузатого, бородатого, с лысиной на макушке, и набил бы «Рыжуху» по жопе, набил бы «сракалку» до красна, до багровых мурашек на ягодицах, которые она любит показывать… скорее любила – сейчас некому…
Мы спрятались в магазине на «Рабочих» удивительно целом, заморённые, изнывающие.
– Ух ты! – оживилась она, как если бы выпила залпом холодной кока-колы. – Шмотки… золото!
Одеждой я не интересовался и всякими безделушками тоже. В одном отделе набрёл на бардак, сделанный из бутылок, шоколадок и много чего другого. Барахтался в нём радостно и не знал, что схватить, как мышонок, наверное, забрался в сырный склад и выбирал кусочек получше. Если шоколад и сырки, растаявшие и потерявшие форму, были всё равно вкусными, то молоко оказалось прокисшим, противным, как Маринкин колкий «пирожок» в трусах.
Продавались компьютеры, всякие большие приборы, их назначение я не знал. Здорово было прикасаться к ним и представлять, что они – твои. Большущие телевизоры с плоским экраном, стиральные машины, разные, белые и серые принтеры и сканеры, «рули», приставки… эх, нефигасе – электричества тю-тю! Так бы засел навечно, поиграл – столько дисков валялось кучами даже с целыми блестящими коробочками. Столько всего находилось тут – не унести сразу и в гигантской сумке.
– Ты будешь мне служить, королеве… – повторила Рамазанка оживлённо. Конечно, она взбодрилась – жалко, что внутри магазина не могло быть солнца…
«Рыжуха» напялила на каждый палец золотое кольцо с камушком, насадила браслеты по два-три на запястье, запрягла себя в ожерелья из больших бус, нацепляла на волосы блестяшек. Не знала уже, что и куда посадить, чтобы походить на этих «примадонн». Не хватало лишь короны ей на голове.
– Мы останемся здесь, – приказала она, хохоча тонко, упиваясь видом нанизанных драгоценностей. – Принеси-ка подушек для королевы, вон там… видишь пастельные принадлежности, раб.
Отдел одежды завалился на одеяла, подушки, простыни, на раскладушки; отдел походил на пёстрое гнездо. С досадой и неохотно я начал копаться в «шмутье», пахло тоже здесь не то прокисшим, не то водкой, как будто вещи сначала облили гадостью, а потом они свалились друг на друга. Подушки оказались под низом, заваленные толстыми тряпками. Я разгрёб половину, раскидывая ненужное тряпьё. Ухватившись за пухлую подушку с наволочкой, отливающей жемчугом, потянул тяжело. Подушка не сдвинулась с места, как будто одну её сторону придавила наковальня.
– Что такое? – хриплый испуганный голос раздался, словно из-под земли.
Одежда быстро приподнялась.
– Ма-ри-на… – прошептал я, не решаясь закричать. Моё сердце сжалось от страха. И в магазин пробрались черви, не хватало им земли.
Тряпки свалились, и между ними показалась голова, лохматая, засаленная, чёрная. У существа был человеческий морщинистый лоб, щетинистые щёки с какими-то бело-розовыми пятнами на коже. Даже глаза, удивлённые, моргали по-человечески часто.
– Вы откуда? – вдруг спросил он и дыхнул так, что я скривился.
– Чо долго, а-а? – недовольно спросила Маринка, заглянув. – Здрасьте!
Он ел без разбору, хватая шоколад, сырки, засушенные блины, орехи. Пил кефир, издавая горлом «глыкающий» звук. Задирал голову, как гусак, чтобы, наверное, больше влезло. Открывая рот широко, заглатывал йогурт, морщась, шмыгая опухшим сизым носом. Пытаясь одновременно говорить и кушать, он глухо отрыгивался и не спускал довольного маслянистого взгляда с Маринки. В огромных расстёгнутых сандалиях на босую грязную ногу, Петр Иванович представился лётчиком, перелетевшим Волгу.
– Очков пилотных здесь новых не нашёл, только плавательные, резинки… – покачал он головой, осклабившись. – Поможете найти? Надо лететь в Москву! Там штаб-квартира ООН, Военный Корпус Сопротивления, – задумался он, скребя пальцами затылок. – «ВКС»… называется! НАШИ скоро будут на месте. В аэропорту…
– Мы из детского дома, – отмахнулась «Рыжуха», слегка улыбаясь. Поигрывая бусами, спавшими на грудь, она сидела на подоконнике, сложив ногу на ногу, пыталась ему понравиться, этому вонючему мужику в майке и спортивных синих шортах. Не нравился он мне почему-то, не любился и Маринке, только она не говорила об этом. Я чувствовал: ей не хотелось с ним говорить, смотреть на него и даже знать, что он есть. Но щебеча, как птичка быстро, она помогала выразить свои мысли руками. Правую она держала чуть ниже груди, а левой неустанно пощёлкивала бусами. Ни разу не посмотрела на него внимательно, только мельком – раз-два «стрельнёт» глазами и всё время кривит губы в улыбке, натянутой.
Живот Петра Ивановича выпирал не сильно, но виднелись сквозь взмокшую майку надутые бока, походившие на вислые уши, точно у некоторых собак. Лицо со сна у дяди вздулось и не отходило, покраснело не от солнца точно – не знаю, почему я это знал. Оно побагровело, как воспалённое вымя коровы, которую каждый день проводили около забора Дома. Блин!.. Так бесили его неровные щёки с густой щетиной, облепленные пятнами; и пятна эти ютились разные на груди: крупные и маленькие – гадкие мутированные конопушки, а возле глаз стояли круги, ага, Пётр Иванович работал лётчиком, круги остались ведь от утерянных очков.
– Вы что?! – дядя Петя взмахнул руками так высоко и сильно, что, казалось, взлетит. – Мой самолёт где-то в ангаре запёрся. Вот ключи – засунул он руку в карман шорт, оп-ля… Утерял тоже, убегал…
Он прикладывался к пластмассовой бутылке пива, полторалитровой – «сиське», как назвали однажды пьяные дядьки на остановке. Он сосал и сосал горлышко, чуть не откусывая, потом погрыз сухарики.
– А-арх, – протянул он, шмыгнув носом и сглотнув. Блестели его глаза. Выпив половину, он выглядел агрессивно, вонял, глазел на Маринку часто, следил за каждым её движением. Она поворачивалась к окну отвлечённо, он зыркал, часто моргая. Она пила газировку – он щурился, чуть раздвинув губы. Маринка располагала к раздумьям, может он собрался спасти нас, улететь с нами в Москву. О-о, я видел Москву. На картинках, которые показывала Анна Павловна на уроке. Большая Москва, «Красная…» не такая, конечно, как морда дяди Пети.
– Я ИХ не видел, – вдруг признался дядя Петя, изменившись в лице страшно. Придав озверелое выражение своему «багровищу», он выбросил бутылку в стену. Расщеперив руки, он втянул голову в плечи, изобразил гориллу, жуткую и дибильную, как папа Костика. У Петра Ивановича наблюдались как будто признаки помешательства на том, что никто не видел. Он хотел, чтобы мы поверили в существ, похожих на горилл. Я верил в червяков-горилл, а Марина, наверное, не верила в них – она ведь улыбалась и качала головой. Её забавлял дядя Петя, неужели он станет дарить ей тоже конфеты, а потом сделается нашим папой?
– У меня в Москве… друзей знаете сколько? – спросил он тихо, но сердито. – Туча. Они за нас кого хочешь порвут, хоть в огонь пойдут, короче!..
– Сгорят ведь, дядь Петь! – блеснул я, довольный собой.
– Не-ет, – добродушно посмеялся он. – Лучше набери чего получше, магазин – большой, вон там, если поискать… – махнул он рукой.
– Ага, – кивнул я радостно. – Сейчас – я на самолёте!
Найду классной еды, и друзья дяди Пети станут и моими друзьями. Прокатят на самолёте. Полечу с ними в Америку, а если позовут – и на край света махну.
Мой счастливый взгляд и широкую улыбку Маринка встретила без радости. Что-то подсказало мне подольше искать еду, пошарить хорошенько, не торопиться с возвращением.
– Возьми мою сумку и собери побольше пачек-фисташек, я их обожаю, – попросила она быстро и сбивчиво – так она говорила, когда волновалась, это уж я знал наверняка.
– Да-а! – пропел дядя Петя, глядя в пол глупо. – Поищи, и мы тоже найдём что-нибудь интересное, магазин, правильно, большой.
Подняв Маринину сумку, я сжимал её в руках, убежал в противоположный конец магазина. Не хотелось мне ни орехов-фисташек, ни холодной кока-колы. Не видеть бы их: ни Маринку, ни дядю Петю, с красной опухшей мордой. Моё ожесточённое воображение живо рисовало картину справедливой кары для них. Никто не догадывался, какие минуты пугающей сердитости я переживал в этот миг. Пока я прытко искал орешки, дядя Петя вытащил свой «баклажан» из штанов и требует, чтобы Маринка показала ему «дыньки»-титьки. А «Рыжуха» и рада стараться: вытащит не только титьки, но и трусы снимет, «булками» поиграет. Я искал фисташки рьяно, как пёс, раскидывая разный мусор лапами.
– Не люблю вас, не люблю! – повторял я рассержено, со слезами на глазах. Мучила дикая «приверженность» к Рамазановой. С ощущением холодных мурашек я закидывал пачки орешек в сумку.
Набрав много всего, я вернулся неторопливо. Дядя Петя был разморённый, дышал глубоко и потирал нос. Сидел на матрасе, усталый, думал, наверное, как вызволить нас из города. Хорошо, что пил он теперь не пиво, а газировку «Фанта», она поможет мыслить живей. Маринка находилась там же – на окне, но теперь сложив ноги на подоконник. Глядела на улицу и когда я подошёл, мельком окинула моё лицо, забыв спросить об орешках.
– Фисташки нашёл, боец? – спросил дядя Петя, повеселев.
– Да-а, – спохватилась Маринка, растянув губы. – Давай.
Мы втроём расщёлкивали твёрдую скорлупу и кушали вкусные солёные орехи, запивали газировкой.
Ночью дядя Петя выглядел испуганно. Он, видно, пришёл в себя после полёта, стал дёрганным после валяния под одеждой. Закрыл дверь магазина на заслон, долго и недоверчиво смотрел на улицу через стекло в ней. Он прятался, выглядывая, как шпион из-за угла, глядел заклинающим взглядом потом. На улице было темно – никаких фонарей, но у дяди Пети глаза с «инфракрасным сканером», как он сказал.
– Слушайте меня, – вдруг призвал нас, насторожившись. Мы расположились на матрасах у стены, слушали внимательно. – Они живут стаями и если вы их ещё не увидели, то скоро встретите. У них, должно быть, передел какой-то в стае. Делят или территорию или людей. Когда я летел над городом, то видел много человекообразных, передвигающихся как обезьяны. У меня на самолёте установлен небольшой прожектор, автоматический. Так вот: двигаются они только ночью, выбираясь из-под земли, высокие дома не любят. Последнее сообщение, которое получил по рации от командира ВВС – «поднимитесь выше». О-о, я их видел… – процедил дядя Петя. – Я солдат, я обязан был их увидеть… Одни – немного не похожи на других, видно есть сильные виды, а есть слабые, так вот эти слабые – МЫ! Под землёй у них типа лаборатории что-то. Причём давно, если они планировали выбраться таким способом…
Я затаился, накрывшись покрывалом до подбородка, пытаясь и дышать тихо-тихо, чтобы не услышали те, о ком говорил солдат-лётчик дядя Петя. Смущённо улыбнувшись, Маринка кивнула мне, затем продолжила не спускать с него глаз.
– Нельзя ночью выходить на улицу – утащат под землю, обратят в… «ГАНГРЕНУ»! – пригрозил дядя Петя указательным пальцем. Каменным стало его лицо, а глаза такими блестящими и круглыми, что я спрятался под покрывалом и только слушал.
– Ужасно, ужасно, – лишь повторяла Маринка, но в её голосе не чувствовалось страха.
– Пойдёмте – сполоснёмся, – позвал дядя Петя. – Я видел в складском помещении бутыли с водой. Этого хватит, чтобы смыть грязь. Мыло рядом. Всё равно сюда не вернёмся потом.

Сон шёл быстрей на чистое тело. Только коснувшись головой подушки на матрасе, я забыл про ночных существ, грызущих землю. Приснился маршрут, который проложил «штурман» дядя Петя: «От Рабочих до высотки на Маяковском, оттуда на левый берег по мосту, не разрушенному, потому что он – над Иртышем, а существа под водой не ходят». Хороший маршрут, главное безопасный – ученик «Талалихина» и «Гастелло», дядя Петя, продумал путь до мелочей. Видно, эти двое настолько крутые лётчики, что он только и ставит их в пример каждому. От них, наверное, пахнет свежестью – небом и одежда у них – ярко-синяя, чтобы враг не узнал… Как бы я хотел быть с ними!
Кто-то шептался долго и надоедливо. Не могли «пошушушкаться» подальше?! «Пш-ш-пш». Я проснулся от тихих и навязчивых голосов. Неустанно говорил дядя Петя, и Маринка поддакивала ему. «Ага», «Да», «Угу», «Ну-у». Увидев, что я проснулся, дядя Петя настойчиво позвал:
– Подымайся, парень! Надо дела вершить.
Умывшись из бутыля и по рекомендации лётчика пожевав зубной пасты, я поспешил. Завтракал на ходу вместе с Маринкой и дядей Петей. Мы жевали, шагая. Маринка и я «глыкали» шипящую и прохладную колу, отлежавшую в погребе, а дядя Петя «заваливал» в рот кефир. Именно «заваливал», а не пил. Прикладывая ко рту чуть открытый тетрапак, выбивал из него содержимое, стуча рукой по дну. Кривился дяденька, причмокивая толстыми губами. Его опухшая и красная морда прошла, стала обычным лицом с нормальным цветом.
– У меня в голове карты, дети мои, – предупредил он важно, подняв правую руку. – Карта Омска, Москвы, Питера, Архангельска, откуда я родом. Даже Америку держу на всякий случай, Исландию знаю!
– Какой ты умный, – покачала головой Маринка.
– Не ты, а «Вы», – поправил дядя Петя.
– Ну-ну, – согласилась «Рыжуха».
День выдался не жаркий. «Погожий». Солнце не палило, точнее не мог «жарить» белый круг солнца, будто впитавший небесный туман. Он время от времени скрывался за плывущими бледно-серо-белыми тучами, они-то благо и мешали жару, ненужному рано утром.
– Высотку не тронуло, – произнёс дядя Петя с видом супермена. – Там укроемся на ночь. Но время будет – искупаемся в Омке. Мариночка, захватила пива?
– Венька тащит, – отмахнулась она.
В мой рюкзак наложили столько «добра», что он сделался тяжёлым, как камень. Но я тащил его с удовольствием, потому что выполнял миссию, возложенную лётчиком дядей Петей. Я стал оруженосцем лучшего ученика тех двух фамилий, исторических каких-то…
От Омки осталась большая лужа, коричнево-зелёная и глубокая. Остались развалины от моста через речку, утопающие, кишащие белыми и чёрными птицами кричащими протяжно, иногда и резко, как будто предупреждающие об опасности. Остались провалы в камнях и «разбитости» от набережной. Будто дибильный папа-великан Костика принял парапет набережной за пианино и начал играть на нём гигантским молотком. А брат папы Костика, тоже дибильный, залез под землю и оттуда выстукивал молотком, выбивая всё подряд наружу. Развалилась и провалилась остановка Яблонька к Иртышу, стала горкой, разбитой, с торчащими железяками и кусками рыжего кирпича. Хотелось кричать, рыдая, обозвать всех живущих и не живущих дурачинами и маленькими глупыми рабами.
– Мы на них эскадру натравим кремлёвскую, поднимем президентские войска! На волков позорных – шерстяных фашистов! – провозгласил дядя Петя уверенно, раскрасневшись в лице. Он «поглыкивал» пиво, отираясь ладошкой, жевал орешки. Странно питался дядя Петя – может, кушали так все лётчики «СССР»? Он ел кефир с хлебом, а потом пил пиво с орешками да сухариками. Мне казалось, что лётчики должны есть что-то высокое, небесное, похожее на небо цветом или… даже не знаю чем.
Мы купались в луже-Омке. Точнее я купался, нырял и плавал, хохоча, а Маринка, зайдя по колено, поёжилась и побрызгала на себя водой брезгливо. Она села в воду и, разгребая руками песок на дне, посмотрела на меня смущённо.
– Слушайся дядю Петю, – вдруг пригрозила она строго.
Искупавшись, показав «мастер-класс» брасом, дядя Петя ушёл за развалы дома-магазина и остановки. И оттуда кричал, надрывая связки, звал самолёты, войска, президента и кого-то ещё. Вернулся он усталый, сердитый, бросал сверкающий взгляд по сторонам. Наконец, далеко забросив бутылку, поманил Маринку. Она поднялась и оглядела себя с ног, будто оценивая.
– Скоро вернусь, – быстро-быстро помахала рукой Маринка и, мокрая, пошла к дяде Пети.
– Уходи отсюда! – думал я, дуясь на «Рыжуху» титькатую. – Не хочешь плавать со мной… хочешь с дядей гулять, дура! Анна Павловна говорила: нельзя гулять с кем попало, – почему я с необъяснимой горечью думал о навете воспитательницы, глядя на весёлого дядю Петю?
Проводив Рамазанову тоскливым взглядом, я нырнул. Усиленно двигая руками и ногами, раскрыл глаза так широко как мог, защипало в них. Мне вдруг захотелось стать человеком-рыбой, чтобы не видеть никого и ничего кроме мутной воды. Выплыв на камень, распугал птиц. Ветер тут дул холодный, кожа стала гусиной. И вправду лучше жить рыбой – под водой было теплее.
Через некоторое время дядя Петя и Маринка вернулись, повеселевшие. Они оба не глядели на меня, как будто я исчез. Они не глядели даже, когда я спрашивал о червях-гориллах. Говорили, вертя головами, словно не могли меня увидеть, зная как будто, что я сделался воздушным человеком. Лётчик говорил как на празднике, громко, радостно и протяжно, Маринка каждый раз улыбалась, кривляясь, когда я забегал вперёд и спрашивал:
– Скоро придём?
В наставление другим – несуществующим зрителям дядя Петя учил летать правильно, перечисляя последовательность работы приборов «СУ-27». Дядя Петя родился в самолёте, под звук огненных турбин мама назвала его «Петром». Он вышел прямо из мазутных запчастей, которые постоянно находятся в движение в любом самолёте, хоть в невидимом – американском «Стелсе».
Мы стремительно обходили бугры-«земляные прыщи», осторожно перебирались через груды камней и крашеного железа. Если бы дядя Петя умел водить машину, то мы бы поехали быстро. Дядя Петя рассказывал про небо и самолёты, восхищаясь. Машины, ездившие по земле, ему были не интересны, а вместе с этим и Маринка не спрашивала о «наземных» машинах. Небо и воздух она любила больше. Рядом с дядей Петей «Рыжуха» не насаживала на лицо неприязненную насмешливость, не норовила поиздеваться надо мной, но почему-то мне не хотелось видеть их вместе. Она любила дядю Петю за знание неба и самолётов, оказалась готова по мановению пальца идти за ним и слушать. Вот бы мне узнать небо и самолёты, а потом узнать космос, звёзды, разные планеты, тогда бы Маринка не слушала дядю Петю так внимательно – ведь он знал бы лишь немножко, а я – много. Нет, дядя Петя не годился нам в папы. Он часто улыбался только Маринке и шутил только с ней. Я тоже могу шутить и улыбаться, но почему-то дядя Петя этого не замечал. Может мои шутки были недостаточно смешными? Или я мало кривлялся, когда привлекал к себе внимания? Не знаю. Я чувствовал себя хорошо рядом с ними, пусть и Маринка куда-то убегала, может и обнималась с ним, показывая титьки. Не сказать, чтобы я относился к Маринке плохо – она почти не издевалась, когда появился дядя Петя. Может, она «выпрыскивала» свою сердитость на него. Бежала, когда он звал, и говорила ему разные гадости:
– «Ты – дурак, ты – болван, ты – раб! Ну-ка давай ползай, обнимай ноги…»
И дядя Петя ползал на корячках, туда-сюда, как старый пёсик, пыхтя, с красной глуповатой мордочкой. Постойте, разве у пёсиков бывает красная мордочка?
– Чо-т, Венька замолчал… твой брат! – кивнул дядя Петя. – Устал, наверное, парень. Выше нос, маленький лётчик!
– Да-а, – протянула Маринка тихо, задумавшись. – Устал он, пятый класс! Скоро дойдём.
Улыбнувшись, «Рыжуха» протянула ко мне конопатую руку с какой-то неуклюжей ловкостью не похожей на неё. Мы шли некоторое время за руку, как, наверное, сестра с братом – легко и думая о небе и самолётах. А дядя Петя шагал рядом, изредка оглядывался, пуская зоркие взгляды. Напитый пивом, заполнившийся орешками начал выпирать его живот. Он съел и выпил, наверное, бочку, раз так широко и трудно расставлял ноги.
Стемнело, а воздух вокруг порозовел, казалось, тонкая полоска на горизонте отправляла в Омск багровый свет и тот, смешиваясь со светами других разваленных городов, доходил розовый. Руины почернели, сделавшись резче, ямы стали глубже, дна не было видно и чудилось, что из них вот-вот выпрыгнет черьв-горилла. Слышалось стрекотание, шуршание, постукивание и звуки, которые я не слышал на «Второй Ленинградской» ночью из открытого окна Дома. Сюда, по разрытой поверхности земли и под землёй, двигалось стадо… Приближаясь неустанно, оно тёрлось друга о друга, шуршало то ли шерстью, то ли грубой кожей – было не понять, но земля пульсировала. Не нужно даже прикладывать ухо к ней, чтобы почувствовать это ритмичное биение, схожее с глухим стуком сердца. «Дуг-дуг-дуг, дуг-дуг-дуг»… Они шли сюда неизвестно зачем. Им не хватило плена людей? Они мчались за Маринкой, лётчиком без самолёта и мной?
Дядя Пятя начал волноваться под ночь, как только небо очистилось от растянутых облаков.
– Я слышал… они – здесь… под нами! – предупредил он, блестя глазами устрашающе. – Никому не выходить на улицу и не смотреть в окна. Зрение у них ночью – комара увидит за километр и прибьёт!
Идти оказалось немного, и намеченное расстояние «от Рабочих до Маяковского» можно было преодолеть быстрым шагом часа за три. Но мы-то прошли целый день, обходя ухабы и рытвины. Неужели не успеем?
– Живее… вы!.. – подгонял дядя Петя сбивчиво, трясясь, что колотый иголками. – Не выходить, лежать на полу.
Прыжками зайдя на крыльцо, он держался за большую дверь высотного здания и вправду не тронутого. Тряслась его рука, открывающая дверь, а сам он бросал пристальные взгляды теперь поверх моей головы. Искры безумия вспыхивали в глазах лётчика. Волновалась и Маринка, сжавшись, вдавив голову в плечи. Она моргала часто и озиралась, как будто украла, и за ней гналась полиция.
– Закрываемся! – воскликнула Маринка с испугом.
– Да-а, – бесшумно притворив дверь, дядя Петя двинул скрипучий засов, успокаиваясь.
Мы поднялись на восьмой этаж и остались – там были открыты два «офиса». Остальные двери словно запечатались изнутри с помощью магии – дядя Петя дёргал их за ручки с такой силой, что они бы вылетели.
– Ёп твою маковку! – покачал он головой, светя фонариком. – Можно разбить, но не стоит. Звуки привлекут внимание.
– Не надо, – попросил я. – Две комнаты – хорошо.
– Так считаешь?! – посмотрел он по сторонам, мучаясь, наверное, мыслями о спасение нас. Его лицо приобрело зловещую серость в неверном свете и сделались чужими его не моргающие глаза, как будто он стал превращаться в это существо…
– Пофигу, этой воды хватит, – отмахнулась Маринка, быстро-быстро поднимая и опуская край мокрой футболки на животе. Бусы подскакивали у неё на груди. – Фу-у, жарко как!
– Уговорили, – уже равнодушно ответил дядя Петя. – Просто у меня три фонаря, а батареек хватает на два и то второй потухает… Не может быть, чтобы в целом здание открыты только две двери, ай ладно, что носиться попусту.
– Мы не везде посмотрели, – предложила Маринка навязчиво. – Отдохнём и посмотрим. Я спать не хочу, это Венька устал.
– Я не устал, – ответил я мужественно. И пошёл за Маринкой в открытую дверь.
– Ты давай поспи, а мы поищем чего интересного, – попросила она увещевающим голосом. – Фонарик тебе оставлю… но он слабый, пусть просто лежит на столе. Свечка будет гореть!
– Ладно, – согласился я неохотно, надувшись. В груди защемило – жутко не хотелось оставаться одному. А если подкрадутся черви-гориллы? Утащат! Кто потом найдёт под землёй? Дядя Петя может искать только в небе, он ведь лётчик, Маринка попросит кого-нибудь поискать меня, а она ему потом покажет титьки в зарплату, а когда меня найдут, то она обманет и не покажет ничего, убежав со мной. Плачевные мысли одолевали – Маринка не видела, не понимала, как мне было плохо.
Они ушли, перешёптываясь, а я остался с горящей свечкой и дурацким фонариком со слабой батарейкой. Я взял ручки со стола, карандаши, длинную прозрачную линейку, играл с ними, представляя, что они – воющие самолёты звёздного неба.
– Вж-бш! – мы с Маринкой и дядей Петей летели на большом самолёте – на линейке, а враги – обезьяны-черви – на маленьких, карандашах и ручках. И стукаясь в нас, они падали вниз, в ямы, которые вырыли неизвестные существа.
Вот бы посмотреть в окно, выйти на балкон. Нельзя – дядя Петя запретил, увидят за километр – утащат вмиг под землю, сделают непонятным шерстяным червём…. Страшно превратиться в неизвестно кого. В гориллу – не страшно – она сильная, в червяка тоже не очень страшно – он хоть ползает в земле, делает ходы. А в непонятно кого – ужас! Ох и не нравились мои мысли, даже самолёты-ручки и карандаши не могли «перебить» грустный настрой. Скверные образы метались в голове, омрачая сознание.
В комнате стоял шкаф, большой такой, и, наверное, пустой. Ух ты – точно пустой, я залез в него. Поиграю в прятки. Вот удивятся дядя Петя и Маринка, когда придут, а меня – тю-тю! Начнут искать, я выскачу и напугаю, а они испугаются, конечно, но потом обрадуются, ведь я найдусь.
– Где вы… дураки? – я просидел в шкафу, наверное, час и не услышал голосов из коридора ни Маринки и ни дяди Пети. Виднелся огонёк свечи на столе через прикрытые дверцы шкафа, горел ровно, ни что не в силах было колыхнуть его: ни страх, ни сквозняк. Он забился вдруг, будто на него подули, завертелся. Может, Маринка, и дядя Петя прокрались сюда сами, чтобы напугать меня, развеселить?
Я выскочил, прыснув, расставив руки широко. Но никого в комнате, кроме огня свечи, снова сделавшегося ровным и непоколебимым. Стало грустно, под ложечкой засосало, я всхлипнул, оказался готов побить их палками за ТАКОЕ…
– Они совсем оборзели! – зашипел я, стирая слёзы усиленно. – Заискались там батарейки свои. Зачем они, эти батарейки, свечки ведь есть – набрали из магазина целую кучу? Щас найду их…
Взяв пластмассовый фонарик, проверил, насколько сильным и ярким выходил свет из лампочки. Хороший получался бело-оранжевый свет, он ложился длинной полосой на стены и пол. Решив, что свечку брать не буду, вышел из комнаты мужественно. Я ведь шпион «007» и ноги ставил специально бесшумно, как ниндзя.
В тёмном коридоре слышался шорох и шёпот, я выключил фонарь, чтобы не выдать свою позицию. Сейчас напугаю их! Вот весело-то будет!
– Не могу сейчас, не кончились… – свистящим шёпотом бросила Маринка. – Уберись ты…
– Давай, девка, как в прошлый раз? – настойчиво и раздражённо попросил дядя Петя.
– Бля… – цыкнула Маринка, вздыхая тяжело. – Сейчас… только потом не лезь…
Я включил фонарик и посветил в надежде, затаил дыхание – так здорово было позволить им себя увидеть внезапно. Картина передо мной возникла мгновенно и некоторое время мы только глядели друг на друга с каким-то смущением и отупением. Маринка стояла на коленях с голыми титьками (футболка её была задрана на шею). Прижатая к стенке, она походила на какое-то человекообразное существо, не принадлежащее себе, живущее одной дурацкой мыслью, как бы дать кому-то себя «облапать». Белый свет фонаря осиял её смуглую щёку, влажную, по-моему, и волосы, сброшенные на одну сторону, сделал огненно-золотыми. Прямо возле её лица дядя Петя держал свой огромный красный стручище, который медленно ослабел и вдруг упал.
– Парень… – произнёс дядя Петя недовольно, но как бы извиняясь. Он быстро надел штаны, а Маринка отвернулась и встала с колен; она хмуро поправляла футболку.
– Вы-ы!.. – выдавил я невольно, подавленный ужасным чувством разочарования. – Дураки, только и мнёте титьки…
Бросив фонарик, я зарыдал горько.
– Да мы баловались, – улыбнулся дядя Петя виновато. – Хочешь очки поносить пилотные?
– Венька… – начала Маринка, растроганная, взволнованная и обижающаяся.
Я чувствовал себя невыразимо гадко, будто кто-то нечистый, вонючий, типа червяка, наверное, залил мне горячей грязи в грудь и в голову одновременно. Ноги понесли прочь.
В ушах звенело, я нёсся вниз по лестнице, топоча громко, всхлипывая, пытаясь плачем-завыванием выгнать из головы мерзкие и необъяснимые мысли. Добравшись до низа, стукнулся в темноте в закрытую дверь, открыл скрипнувший затвор – почему-то стало всё равно на завет дяди Пети…
Выбежав на улицу, я помчался вдоль дороги к полуразрушенному дому – библиотеке со статуями на стене. Не хотел видеть никого и ничего. Сейчас найду яму и прыгну в неё, чтобы никто не нашёл… Заиграла во мне какая-то мстительная и приятная струна
– Дур-раки какие… ненавижу! – цедил я, отирая слёзы. Набрав скорость, я забежал на «земляной прыщ», с которого сквозь солёную муть на глаза виднелись расплывчатые очертания золотого купола церкви, удивительно оставшейся целой. – Конец вам, дур-раки такие! – я прыгнул, оттолкнувшись сильно, рыдая, сердясь. – Уходите отсюда!
Пролетев над обрывом, я вдруг оказался на дороге, и застонал, переворачиваясь на бок. Ноги мои заболели жутко, защипали. От падения в некуда меня уберегло нечто большое, мягкое, очень быстрое. Я понял: ОНО осторожно врезалось в меня, откинув. Я понял это с равнодушием, очнувшись в стеклянной банке, голый, с чёрным шлангом во рту и в животе. Барахтаясь в жидкости – маслянистой воде, светящийся бледно-синим светом, я начал задыхаться, пуская пузыри. Кошмар, ужас, помру! Иголка, возникшая, будто из неоткуда, вошла в шланг, торчавший из живота и моё тело отяжелело, в него будто кирпичей наложили. Я перестал махать руками, мной овладело тёплое безразличие. Я медленно плыл в тёмно-синей зыбкости, поддерживаемый слегка и непонятно чем – «шлангообразным», слабо колыхался в закрытой банке, касаясь кончиками пальцев её гладких стенок, казалось, постукивал, чтобы кто-то услышал и посмотрел…
– Давай-давай! – дядя Петя – человек дибильная обезьяна-червь, никакой не лётчик, давал Маринке баловаться со своим вздутым точно от укуса ядовитого комара стручищем. – Щас… бери, дура!
– Ой какой… противный червяк! – хохотала Маринка, пряча лицо, почему-то розово-белое, прозрачное, что кожица у дождевого червяка. И вся она была без одежды – розово-белая, полупрозрачная, но с волосами рыжими и кое-где белыми, даже седыми, старыми, а глаза она жмурила от удовольствия, чёрные и крупные, страшные.
И дядя Петя побелел и порозовел, тоже стоял без одежды, он тоже стал полупрозрачным, как червяк, и тоже его глаза почернели и сделались очень большими, не добрыми.
– Ненавижу тебя, дур-ра рыжая! – размахнувшись рукой, дядя Петя ударил Маринку по щеке. Потом припечатал второй раз, усмехнувшись. Маринка, не выпуская изо рта красно-розовый надувшийся отросток, давилась и смеялась.
Я проснулся, точнее пришёл в себя от укола в шею, больного и горячего, казалось, в меня залили кислоту, которая вот-вот сожжёт внутренность шеи. Я стонал голосом чужим, никак не человеческим – я понимал это своим затрепетавшим существом. Одна моя половина, сопротивляющаяся, буйствовала, обращаясь к памяти, пыталась разобраться в происходившим, но вторая же – рвалась на волю, с новой силой, зверской сущностью, понятной одновременно как день и пугающей, что дно огромных нарытых ям ночью.
– Кр-ра-кх, ч-что?.. – пытался я вымолвить, но язык будто окаменел, я разучился им пользоваться. Мне мешала разговаривать синяя блестящая жидкость, превращая слова в суррогат из гарканья.
Я открыл глаза широко, но они болели так, будто на них постоянно давили. Они не привыкли глядеть в темноте, распознавая предметы и рельеф, не могли и видеть на свету, причём свет был разный… я знал это. Но откуда и зачем? Мои домыслы пугали. Единственно, что я чувствовал – сильное вибрирующее тепло в груди. Моё сердце вселяло надежду – оно троекратно ускорило ритм. Я не мог двигаться, парализованный, но чувствовал, что переродился, сделавшись мощней. Этот огромный зверь с грубой кожей, который осторожно нёс меня на плече, знал, что я очнулся и пытаюсь наблюдать через боль – он поглядывал мельком, поворачивая крупную продолговатую голову, точнее это была она. Её, самку в период уединения, выдавал сильный кисловатый запах.
– Кра-кх-хар…
Она бормотала время о времени, словно выскребая языком слова, говорила со мной. Слушая сосредоточено, я пробовал воспроизвести этот сумбур, но не получалось – язык не позволял. Слушая, я домыслил: она несколько дней нянчилась со мной, вот уже много дней носила туда-сюда, прикармливала, затем возвращала в жидкость, подсоединяла «пуповину». Я должен быть одного с ними существа, одной породы что ли, одного тела, силы, инстинкта… это подсказывало мне сердце своим бешеным ритмом – я знал это почему-то, просыпаясь у неё на плече, обессиливший.
Сколько я пробыл здесь? Под землёй? Очень глубоко? Горячий зверь, сидевший внутри груди, управляющий позывами, словно отгонял мысли о прежнем «Я», выкидывал их в нарытые ямы, терял в развалинах, топил в камнях и воде там, где, наверное, осталась Мар-р… «Рыж-ж…» Кра-кх… я даже толком не мог подумать об этом имени, представлял её теперь огромной, бело-розовой, полупрозрачной, и существующей неизвестно где. Скорее! Скорее, бли-и… кра-кх-ра… Я должен выжить, должен ходить сам и питаться сам. Но это значило, что меня поработят, сделав средством осеменения «высокородных». Это я тоже узнал, слушая и наблюдая за ней, на грубом плече. И в тёплой глубине, озвученной тем же стуком мощного сердца, я уже рвался к ней, к этой огромной самке, этой «Краказябре», которая так заботливо и так по-матерински внимательно и тепло относилось к моей слабости. Я слишком долго не знал, каково это быть с мамой, ощущать её горячую и до боли приятную кожу, шершавую ли… но жутко необходимую, как воздух, наверное, и стук сердца…
– Когда я встану на ноги, когда окрепну и увижу: где я и кто?
Несколько раз в день она кормила меня, относя в место «кормёшки», на языке оно звалось «Бораха». Огонь, вырывавшийся из решёток в потолке, раздуваемый с помощью вентиляторов, ужаривал кем-то принёсенное мясо. Потом его рубили механические установки.
Как-то я услышал: если «борх», то есть новорожденный, не приобретал двигательную функцию, то его отдавали в холодильник… брр, ужас какой стать пищей. Тогда я точно не выберусь отсюда, не встречу… с каждым разом я забывал для чего и для кого мне нужно выбраться из-под земли. Каждый раз я представлял их заново, с кем находился и с кем переживал на поверхности, во внешнем мире. Только переживания из внешнего мира, осевшие в сердце ли, запечатлевшееся в голове – помогали вызывать образы родной, единственной, которая оставалась в горе и радости. Кто бы знал, как я торопился на поверхность, на свет… ой-ёй свет. Глаза мои распознавали несколько видов света, несколько цветов, но белый воспринимали болезненно. Это я знал, они говорили и проводили эксперименты… В мыслях своих я торопился на поверхность, на свет, который забывал. Представлять теперь цвета и то, что осталось наверху, было мучительно трудно. Словно одна часть мозга, звериная, обращённая невесть во что, заслоняла поток мыслей из другой части, человеческой, привыкшей к иному миру, и поэтому я вспоминал с трудом…