Мутируем (Глава 3)

Они жили общиной под землёй, выбирались на поверхность в строго определённое время, в поиске человека, не достигшего совершеннолетия. После того, как разрушили «Колуро», реактор преобразующий энергию ядра земли, «кракхи» – раса землероек, деградировали, превратившись в существ без «Урому» – без полноценных мыслей. «Колуро» обладал и обладает сейчас огромной энергией, может управлять мыслями и поступками разумных существ, с целью и мечтами, которые очень давно и загнали «кракхов» под землю. Загнал именно определённый вид человека, способный мыслить не как другие. Загнал чтобы «кракхи» не внедряли свои способы размножения, загнал, чтобы изолировать их. Теперь, когда «кракхи» отомстили, нарушив собственное бытие, они и сами лишились многого. Лишились памяти, верного, истинного устройства их существа. Многие «землеройки» утратили способность мыслить, поддались инстинкту снова, сделались как иные неразумные формы жизни, сделались примитивными, как черви. Рыли землю, создавая туннели бессмысленно, рыли, а потом дрались за добычу и погибали. Оставался «борх» – новорожденный, созданный из человека. Сколько людей стали «борхами», а сколько – пищей «кракхов»?.. Неизвестно – истину до сих пор скрывали.
После нападения на «Колуро» неизвестными – «борхами», ставшими вдруг умными, на поверхности остались лишь какие-то деградировавшие человекообразные существа, не достигшие определённой стадии развития. Умнее нежели «большекостные» и «кривоходящие» много-много времени назад, но по-прежнему бестолковые для «кракхов» и для энергии всемогущего «Колуро». Как теперь добраться до «Колуро» и где оно спряталось, не знал даже старший «кракх», потому что потерял память и предался размножению, как соратники. «Кракхи» разбились о собственное развитие, разбились и по группам. Теперь они не контактировали, не проникали в общины друг друга, не обменивались знаниями. Подземный мир «Ё-Сарвэ» оказался разбит на тех, кто мог ещё размножаться и контролировать «Руло» общины и на тех, кто подчинялся, добывая пищу и деградировавших человекообразных, способных либо вынашивать подобных себе, либо верно перевоплощаться в «борхов». «Борх» никогда не мог стать «кракхом», ибо второй звался «высокородным», но мог начать мыслить, мог обзавестись высшим благом «Урому» – мозгом, мыслящим, представляющим. Обычно «Урому» получал «борх» при загадочных обстоятельствах. Внезапно. Наблюдение старших общины показало, что «Урому» приходило к «борху», над которым держали болезненное первенство старшие… название им ещё не придумали, ибо никого не волновали старшие среди человекообразных деградировавших существ. Эти знания, непонятные во многом, я получил, слушая…
Я не мог и думать свободно, как человекообразное существо, разучился мыслить как прежде. Хотя и не помнил, как ярко или тускло мыслил и представлял до этого… Говорить едва мог на языке поверхности, на «Тору» внешнего полу выпотрошенного мира, пригодного лишь для сырьевого придатка. Выговаривал я только рычащие и шипящие слова болезненно – мой длинный язык шевелился трудно и словно застревал, когда я, вспоминая, пытался произнести слова… «Марр-ри…». «Рыжж…».
Здесь, под землёй, ничего не нужно кроме еды, движения, размножения и голоса стаи – только этим инстинктам повиновалось моё новое тело. Двигаться я научился, но это ничего не значило, меня всё же по привычки таскали на плече, кормили жареной, а иногда жжённой вкуснатищей, поили холодной водой с изумительным привкусом растворённых минералов. Лишь коснувшись воды языком, я мог безошибочно назвать состав. Но не в этом была моя сила – я чувствовал голос стаи, знал желания стаи, хотя почти не слышал никого кроме «носильщицы», в тайне я называл её «ма-ма». Таким простым и приятным словом, ещё сохранившимся у меня в голове.
Меня засовывали обратно в камеру, втыкали шланги и держали, пока старший «кракх» не давал команду. Времени здесь не существовало, это понятие заменили «биоритмы». Движение, питание, сон, голос – всё это повиновалось «биоритмам», созданным старшим. Если же кто-то нарушал «ритмы», то его наказывали сначала легко, а потом – жестоко. Среди «борхов» никто не помышлял нарушить заветы. Во-первых, находясь рядом с огромными и сильными существами, весьма злобными, неверные мысли не приходили в голову, а во-вторых, – трудно сконцентрироваться на чём-то противоречащим кодексу «кракхов», если тебя каждый раз «чистили», запихивая под стекло. Существовало место на территории общины, названное в честь старинного предателя имя которого не сохранилось в памяти. Туда скидывали неверных «борхов», сгоняли их кучами, и потом даже не наблюдали за ними. На этой территории не находилось никаких ценных запасов, почвы там состояли из безжизненного не перерабатываемого отвала, блуждали по ней враждебные «кракхи», потерявшие стаи, изменившие кодексу «Колуро». И в этих почвах, проклятых и мёртвых, «борх» погибал от голода, страдал от ран, мучился от отсутствия «ритма» размножения, терял себя, не повинуясь главному – великому голосу стаи. Так делали со многими, которых поймали на поверхности и которые не могли подчиняться правильно, о них лишь упоминали в страхе и говорили по обыкновению немногие «борхи», коим разрешили провести время без надсмотра.
– Не слышал голосов?.. – оно было таким же белотелым, гладким, двуполым, но слабее меня. И волос у этого «борха» осталось больше на голове. И грудь отличалась от моей формой, была выпуклой, с двумя бугорками. Смотреть на них долго я не мог, хотелось потрогать, но это действие запрещалось голосом стаи, нарушало «ритмы».
– Не-ет, – я покачал головой. – Нельзя слушать никого кроме голоса стаи… Тебя выбросят, если не станешь сильной. А там, на территории изгоев, тебя поработят, будут откусывать части или превратят в «мешок для эмбрионов»…
Нас обоих оставили у водопоя, на твёрдом берегу шумных подземных вод, стеклянной ясности и невероятной насыщенности минералами. Пахло возле воды потрясающе, остался бы я здесь навсегда только бы для того, чтобы дышать прохладной влагой и пить.
– Не помнишь, о чём думал и мечтал, когда пришёл с поверхности? – ей удавалось легко говорить о том, о чём запрещали и думать в стае. Причём изъяснялась она, переходя с языка «землероек» на тот, коим я толком разучился владеть. Она будто издевалась надо мной, призывая к бунту. Навязчивостью и глупыми бугорками на груди она напоминала оставшуюся на поверхности, ту о которой я иногда пытался думать, находясь в одиночестве, на сне в капсуле.
– Пом-м-н-ню… д-да… – язык внешнего мира давался мне с трудом, большущим неимоверно. Я словно набирал в рот камней и грыз их, ломая зубы, давясь их острыми осколками. Она, предательница и «наглючка», заставляла говорить и думать не о потребностях и «ритмах» стаи, а невесть о чём.
– Они собираются на восстание во время «ритма» размножения… – её чёрные глаза сделались огромными, не мерцающими, а на белый лоб заползли длинные морщины. Я понял, что она совсем не слабая, не та за кого себя выдаёт. – Этот период… – продолжила она, гладя мою голову мокрыми руками. – Возникает одновременно у «кракхов» и «борхов» и длится долго… в этот момент «Колуро» вызывает торможение сознания… не испытывал это чувство никогда? Движение сил, концентрация энергии размножения…
– Не испытывал, – пожал я плечами, вспоминая судорожно, волнуясь почему-то. Дыша быстро, оглядываясь, я понял: что не смогу скрыть смятение от неё, от Горры…
– Задержишь поток – поймёшь истинную сущность, – сказала она, изменившись. – Сколько мы под землёй и где именно? Знанием выхода отсюда владеет старший «кракх» – Таларрус и владеет его «борх», которого он истязает. О, ты не чувствовал себя «борхом» Таларруса, так бы понял каково это. Каково когда истязают, отдавая в яму…
Строгая живость её глаз – не то агатовых, не то сине-серых, меняющихся, словно у шерстяных существ с поверхности – не позволяла усомниться в намерениях разрушить привычный устой. Они выделялись на белом подвижном мокром лице двумя чёрными бобами-переростками, игра отсветов от воды вызывал во мне тревогу. С блёстками-каплями на прямых волосах и на груди она словно приковывала моё внимание. Виден был её провалившийся живот, крепко подпоясанный. Она сидела в дранном мешковатом тряпье, которое на неё насадил хозяин. Её длинные костлявые руки неустанно и плавно гладили меня, смачивая водой.
– Останови поток и поймёшь! – повторила она в тревоге, взывая в ожидание близкого конца мучений.
Остро блестя неподвижными глазами, Горра уже присматривала за нами. Она и забрала меня рывком. Сегодня она пахла по-иному: не кисло-сладко, не душисто – не выбиралась в хранилище субстанций. Пахло от неё не влажной землёй, не тёртой травой, не корнями, ни расплющенными жуками, ни глиной, а пахло особенными выделениями из пор тела, сильного, огромного, форменного, способного проделать в земле норы с лёгкостью. Этот запах возбуждал, заставляя трепетать, замирая, тереться носом и щеками об эту плотную, но теперь не грубую кожу. Я не мог недвижимо находиться на её плече. Запах побуждал к движению, требовал какого-то разрешения. И ей это нравилось – она специально прижимала меня рукой к себе, поигрывая с моей головой пальцами, очень осторожно щекоча живот когтями. Я и Горра – предвкушали сладкий момент, необходимый «ритм», подвластный лишь голосу старшего, подчинённый энергии всестаршего, всемогущего и дерзкого «Колуро». Я владел тем, что могла понять и принять лишь Горра, владел частицей потрясающего мира, живущего лишь во мне и в ней, и она это знала с чуткостью единственного дорогого мне существа под землёй. Какой там бунт и мысли вопреки по сравнению с желаниями? Расскажу Горре, пусть накажут этих «борхов» неверных; сбросят их в яму, истязают, испытывая чувства и тела, зальют их медленно кислотами. Рвалось моё существо неведомо куда, готовое сверлом буравить камень, тереть сухую землю, переворачивались органы в животе, стучало сердце учащёно, а сам я будто холодел и горел одновременно. На поверхности я не испытывал этих чувств. Расскажу, клянусь, чтобы лишь не разрушился снова мой мир…
– Пора, пора!.. – звучал могучий и праведный голос великого и святого «Колуро» в нашем вожде общины – Таларрусе. Бесконечная вибрация исходила от земли, от камней и железа, которое укрепляло своды туннелей, находилось в постоянном взаимодействии с нами. – Пора, пора!.. – в этом прекрасном зове собралось неподвластное мышлению, ощущалась за ним незнаемая и дикая сила, слышались голосах миллионов прожитых жизней. И насекомые, и звери могли говорить. Земля – великий «Колуро», поглощая их ежесекундно, желал извергнуть их энергию к нам, преданным земле самозабвенно. Потрясающе было чувствовать этот зов и знать, что подчинён «ритму» невольно, подчинён высшему благу.
Мы собрались на «мягких островках» подземной заводи, подготовленной самками-«борхами» с особым старанием. Издалека принесённый сюда травяной покров, сложенный подушками, прогнил и засох. Вода поступала по акведукам, смешиваясь с травой и землёй, источала особый аромат.
ОН важным и тяжёлым шагом расхаживал вокруг нас: владетелей – «кракхов» и славных пресмыкающихся невольников – «борхов». ОН, вождь общины, почти бог, пошмякивал здоровым железным жезлом о травяную мякину. «Борхов» трясло стоило Таларрусу приблизится, ощутить его горячее зловонное дыхание – ОН уже прибил нескольких неповиновавшихся, почувствовав их страх и сомнения… Таларрус осматривал самок-«кракхов» внимательно с чувством хозяйским, оглядывал с разных сторон, оценивая, принюхиваясь. С каким-то необходимым и ласковым пренебрежением, таившимся в каждом прикосновение к ним, ОН будто бы оповещал их о долге, который и те и другие, двуполые «кракхи», должны были исполнить беспрекословно. Немногие останутся в сознание после зачатия нового существа и от того кем оно станет больше «кракхом» или «борхом» – будет зависеть расположение вождя. Сильные самки-«кракхи» расположились впереди, ближе к сине-серым водам, к ароматной влаге, в них должно «прорасти» семя «кракха», а слабые позади и кучками; они выносят новых рабов – двуполых «борхов», кои только смогут обмениваться соками между собой. Я стоял на коленях, склонив голову, возле Горры, дрожал в сладком предвкушение – она верила искренно, что благодаря мне родится сильный «борх», способный тоже зачинать существо в «кракхе». Сейчас я это знал наверняка, представляя своё предназначение чётко и ярко в этой темноте туннелей, в этом «хранилище» железа, стекла и переработанного мусора с поверхности. Энергия «Колуро» помогла начать мыслить как ОНИ… Заточённый в «банку», напитываясь силой «Колуро», я рос, набирался ЕГО мудрости.
Царил запах мокрой земли, с примесью едкого всепоглощающего желания, наши разные тела с грубой и гладкой кожей покрылись влагой, не то прилетевшей от воды, не то выделившейся от переживаний.
Я лежал наполовину погружённый в мякину, возбуждённый, а надо мной застыла изнемогающая Горра. Её существо превратилось в само ожидание, слабое, зависящее создание, предсказуемое, податливое, управляемое… вот он момент, о котором говорила она… нет, я отдамся ЕЙ, большой и правильной. Пусть знают – я предан. Все мы сейчас стали окованными вечным желанием к размножению, к поиску лучших чувств, высились во мраке крупные тела «высокородных», призрачно поблёскивали их глаза сталью, а мы – «маленькие рабы» затаились, готовые отдать невероятно ценное.
– Они… – вцепившись друг в друга сильно и страстно, я начал будто бредить. – Мы… хотят…. нарушить «ритмы»!
– Знаю, но не изменить…
– Мы… – проваливаясь в бездну в блаженной зыбкости, я пытался предупредить. – Должен остановить ПОТОК…
– А нужно ли?
Она полностью управляла мной, моей силой, которая, возрастая, била в неё что гейзером, пронизывала это огромное и ослабевшее, предавшееся великой блаженной слабости тело.
– Не хочу тебя потерять, ты – моя! – слезились мои глаза. – Они… мы… сейчас восстанут.
– Пусть, зато родиться жизнь…
Такой понятной, невозмутимой и ничтожно-ласковой была Горра, отдавшаяся желанию-велению голоса… Я чувствовал её мирные мысли, видел их в ярких образах, читал неотрывно, упоённо, – она лишь сосредотачивалась на мне сильней и мы сливались на мокрой и мягкой земле.

– Ты предал, трус!
Эти разъяренные голоса, будто иглами прошли сквозь перепонки, отравив мозг. Меня выдернули из-под разбившегося стекла. Выволокли наружу вдвоём злобно и как самое виноватое существо. Процесс «напитки» не завершился, поэтому я толком не мог сопротивляться. Ослабли мои конечности, я только мог ногами судорожно передвигать по земле.
– Что? Что? – мямлил я, восстанавливая в памяти минувшие события. Что тогда случилось? Перед тем, как я оказался в «банке», Горра, обессилившая, обмякшая, повторяла точно в бреду: – «Выход есть… их два…». «И второй – через бездну…», «найдёшь там Бовву – она моя сестра, в прошлой жизни…», «она пахнет корнями «Подземника»; их невозможно ощущать вблизи… пахнет, когда приходит в эйфорию… найти её несложно – за чертой двуполых, она найдёт тебя». «Держись следов… как пахнут самки, знаешь, двуполые – тоже узнал…». «Нос не подведёт…». – страшили эти мысли. Они подсказывали, что со мной произойдёт. Ужасно, что я забыл своего постоянного помощника «НАВЕРНОЕ»… Ох, как ужасно оказывалось предугадывать события.
– Если бы не ТЫ, наших больше бы сохранилось… – шипел «борх»-слуга Таларруса, разрывая на себе и без того рваное тряпьё. Белело в темноте его худое голое тело, сам он заводился и гоготал, потрясая кулаками, поднятыми к потолку. – Паразит, предатель, скинуть в бездну…
«Борхи»… эти рабы «высокородных», подобные мне, выращенные с помощью великой энергии, вели себя как черви, на которых наступили, извивались в грязи и в гнусности, их тела превзошли их способности… Они вели себя как сошедшие с ума существа, ошалевшие ничтожества, вот уж воистину униженные рабы сорвались с привязи… Они ловили друг друга, воя протяжно и хохоча безумно, сверкали крупными чёрными глазами. Носились нагишом, носились напряжённые невесть во что. Дёргали подобных себе, зарываясь в мусор. Неистовствуя в глупой страсти, двуполые терзали однополых; однополые – двуполых.
По земле погуливало разноцветное пахучее пламя. Эту горючую жидкость я знал, ей поддерживали огонь и подогревали пищу, но каким образом она оказалась в таком количестве на «Лоне общины»? Обгорели ослабевшие «кракхи», их почерневшие тела завалили «Лоно» повсюду. Они беспомощно ползали, издавая звуки, пытались сопротивляться. Обгорели и «борхи» – от некоторых ничего не осталось кроме тлеющих углей-костей. Воняло жжённым мясом, которое постепенно сбрасывали в реку.
– Мы говорили тебе, верили в тебя, а ты предал!.. – упрекнула двуполая самка, та самая, которая внушала, что произойдёт невообразимое и пугающее, если не позаботиться о будущем. – Теперь стань мучеником бездны… там каждый за себя, там не разделяют никого и ничего. Там жрут и насилуют всё, что слабее. Ты мог бы уйти с нами, вернуться…
Я катился вниз долго, скользя и скребя руками, ногами, спиной и животом. Мы уже находились под землёй, куда уж падать ниже? Ни стоны мои, ни крики, ни раны, ни ссадины, не могли остановить падение. Я переворачивался, чтобы катится кувырком, не скрести животом, не стирать конечности. Но и так не покидала боль и дикая досада. Я терял сознание, но когда приходил в себя, понимал – ещё падал, ободранный, стёсанный, побитый, изувеченный. В «Бездну изгоев» вели крутые гигантские тропы, и по одной из них шёл я.
– Куда уж ниже, КУДА?.. – эта навязчивая мысль сводила с ума, резала мозг, истязая тело. Я всхлипывал глухо, рыдал, выпуская наружу то, что не держалось внутри, крутясь и шмякаясь. Жутко болела голова, раскалываясь. Сила, призванная поддерживать меня, обратилась против – служила во вред нечеловеческая выносливость. Я терял сознание. Скорей бы упасть и не двигаться. Скорей бы исчезнуть или сойти с ума!
Я летел и летел, катился и катился, падал и падал. Исчезал в темноте, не надеясь и кончиками пальцев ног коснуться земли, пусть бесплодной, пустой и сухой или грязной, заболоченной, невозможной и для существования.
– Найди осторожно, мой Лавр… это имя… теперь моё… а какое у меня было прежде – не помню! – слова эти мои или бедной Горры?.. Я таки не увидел её, где она, ласковая и заботливая? Неужели сгорела с остальными? Неужели её, ослабевшую, забили, закололи, утопили? Не-ееет, не чувствую потерю… Земля не доносит этого…
Куда? В какую боль и горе я провалился? Но эти слова, будто предсказания Горры, их тайный смысл – спасали меня. Они слетали медленно и с огромной с высоты, но слышались тихо-тихо и ласково, как будто боясь меня разбудить, они проникали прямо в мозг, даже не в уши… Они отличались от шелеста… какого-то шелеста – болела моя голова, непонятного и навязчивого столь глубоко шелестения, похожего на трепет сухой травы. Правильно – сухая трава… земля здесь – высушенная скудной жизнью предателей, изгоев, неверных, опаршивела их неправильными мыслями, подталкивающими нарушить «ритмы» великого «Колуро». Голова болела, раскалываясь по-прежнему.
– Главное: повинуйся… Всё под землёй подчинено повиновению и в нём найдёшь спасение…
Не мог я больше слушать на больную, кружащуюся голову, с мозгом, словно кипящим, наверное, в треснувшей черепной коробке… Усилием воли я очнулся. Перевернувшись на живот, почувствовал на радостях: лежал, не катился. Блага величайшему «Колуро» – кости не травмированы и шевеление вызывало ноющую боль. В глазах троилось – два острых камня на грубой и рыже-серой земле, которые я нащупал болевшими руками – троились, дрожа, словно кроты от холода… хотя я не помнил или не знал вообще как дрожали от холода кроты – в голове словно черви взбесились, творилось непонятно что.
– Она… слепая, выходит на охоту редко… – голос не давал покоя, раздражая больное содержимое головы. Руки ослабели, я завалился на бок, как беспомощный, побитый дубинами. Одолевали спазмы в животе, но ничего не выходило. Голова кружилась бешено – вырвавшись из жарких недр Земли, великан-хранитель «Колуро» крутил меня сильней и сильней.
– Мне бы внутрь, мне бы туда… – теперь я только мечтал оказаться недвижимым в «банке».
– Ты не можешь мыслить как МЫ или ОНИ… Земля тебя не приемлет… но ты вернёшься, ты будешь возвращаться всегда, потому что ты – наш! И мой… найди Бовву… повинуйся!
Нос уловил тёплый и влажный воздух. Живительный, славный, такой бодрящий на проклятой глубине. Лёгкие мои начали раздуваться с новой силой, будто всемогущий «Колуро» обдул в меня своим дыханием. Стлался по земле пар, доносивший запах химической неорганики, сваренной травы, горячих камней, червей, корней… Шипящая и горячая струя воды выбивалась недалеко. Выбивалась, наверное, сквозь стены туннеля, через покров, который обрушится… Я еле встал и, пытаясь ухватиться за стенки, свалился снова. Поблизости – никаких стенок и туннелей. Дно бездны – огромное пахучее пространство, открывающее бесчисленные горы природного и неорганического мусора, кое-где святящегося, хотя свет никакого вида сюда не попадал. Груды мусора зияли норами повсюду и по ним медленно перемещались жуки. Вытаскивая точно неоткуда, они носили личинки на своих спинах. Ползали друг по другу, дрались, трепеща жалами на рыльцах, разрывали, растаскивали нежные и склизкие тельца белых дёргающихся существ. Маслянистая жидкость, выпрыскивающаяся из разорванных тел, действовала, как стимулятор и они быстрее перемещались, сильней трепетали жалами, напитываясь ей. Казалось, им всё равно что поглощать, главное не остаться вдруг без общины.
Горы мусора складывались в лабиринт, проросший длинными худыми и лохматыми корнями, спадавшими сверху из невидимого во влажном тумане покрова. Постоянно сыпалась сверху земля, капала вода, вызванные кем-то или чем-то облака пыли стремились скрыть кучи мусора вдали. Наверху, не видная из-за пара и пыли, таилась жизнь.
Головокружение проходило. Меня перестало рвать и шатать. Изумлённо оглядев своё тело, я поразился скорому заживлению ран – они затянулись ещё тогда, когда был вне сознания. Грязный, голый и слабый я осторожно пошёл по засыпанной грубой почве. Разило здесь сильно. Стоило подумать о том, что дни мои сочтены на помойке в бездне изгоев, становилось безобразно, хотелось рыдать и звать Горру-спасительницу. ОНИ захотели, чтобы я жил, как мерзкое существо, пресмыкался в отбросах. Неужели этого возжелала Мать-Земля? Я только начал понимать подземный мир, вкушая его плоды, поглощая его тайную силу, начал думать как «борх», служащий «ритмам» «высокородных», подчиняющийся благой энергии вездесущего «Колуро»! ОНИ низвергли меня в грязь, в отбросы бездны. Чем приказали питаться – помоями, «сливаниями», во что обернуть измученное тело – в тряпьё, вонючее, измазанное отходами, «жидкой жизнью» личинок, останками жуков?.. Я напряг свою память, восстанавливая события прошлого времени, быть может, я жил на поверхности лучше, думал о правильных «ритмах» и поглощал насыщенное и тоже верное, посланное всевышним? Нет, не вспомнить, как не пытайся, только разболелась снова голова, и слабло тело. Я упал и закрыл глаза, представив Горру, её сильные руки, которые гладили, щекотали ногтями…
– Помоги мне, прошу тебя! – попросил я, всхлипнув.
– Предайся низменному миру, стань частицей его… найдёшь и выход…Бовва поможет, если послушаешься. Она… жива, я чувствую её. Мы ощущаем друг друга везде, мы – Дети Земли!
Она говорила со мной ласково. Передавала мысли плавно, так сладко было слушать её. Опекала и на расстояние, точно, как мама – дитя щедрого и величайшего духа Земли. Главное: найти и повиноваться.
Но где я найду? – взвизгнул я. – Здесь не община!
Я волновался, нарушая связь невольно, не мог сосредоточиться. Надо быть «отбросом» и нырнуть в помои, лежать там пластом, чтобы сосредоточиться… Неужели в месте «отжитков» земли можно сосредоточиться? Мной овладело холодное равнодушие, на миг я покинул тело, отдав его этому «месту».
– Ты… наший?
Кто-то трогал меня за плечи и пощипывал живот, гладил навязчиво, точно великолепный нетронутый предмет… Ладонь касалась меня жёсткая, показалось, деревянная.
Я открыл глаза и замер. Надо мной склонился «борх» (я понял это лишь по глазам и цвету деформированного лица), но это был ИНОЙ «борх», мутировавший, наглотавшийся отходов. Его сильная грудь вздымалась, испещрённая шрамами. Оно дышало прерывисто, возбуждённо. Руки у него двигались разные, выросшие из-за спины и проросшие из рёбер. Их, шесть, невероятно живых и крепких, привыкших таскать тяжелое. Они существовали будто отдельно от него, так хаотично они двигались.
Он медленно откусывал и хрустел клешнёй жука, а глаза его, застывшие, смотрели сквозь меня. Но руки изготовились поймать существо во мне затрепетавшее, ведь оно решалось броситься без оглядки. Кожа иного «борха» потемнела в бездне и стала похожа на чешую. Его кости деформировались, сделавшись в суставах толще, массивней. «Борх» походил на бурого паука с белой головой.
– Види… ток скинул…
Иной «борх» еле говорил, хотя трудно было сказать, пережёвывая конечность насекомого. Быть может, в бездне толком не разговаривали, только наедались отходами да выживали. Существовали в иных «ритмах».
– Ты… наший?
– Да, – боясь, кивнул я. И отвернулся.
«Борх»-мутант приблизился вплотную, накрыл меня своим взмокшим и противным телом. Руки его удлинились, задвигались оставшиеся длинные пальцы на них. Он поставил конечности так, чтобы я не выбрался и даже не сопротивлялся. От иного разило кислым, он приготовился к размножению. Врезав мне свой вздыбившийся репродуктивный отросток, бешено задвигался, издавая глухие звуки. Я терпел, сжав зубы, а что оставалось? Отбиваться, чтобы иной переломал мои конечности, бросив на съедение жукам?
– Жи-ви… – протянуло оно, подняв голову, исказившись. Вздулись у него на шее большие чёрные жилы.
Наконец, семенная жидкость проникла, и мутант замер, обмякнув. Гадость, мерзость! С неприязнью я почувствовал, как внутренности моего живота уплотнились, а кожа на нём натянулась. Выпущенное семя развивалось стремительно, набухало…
– Ты… дишь, – успокоено и довольно произнесло оно, выпрямившись, дыша ровно, разглядывая капли пота на своём бугристом теле.
Оно подняло меня медленно, гладя живот. Обняло тремя парами убогих рук ласково.
– Ты… дишь… мне…
Мои ноги еле двигались, движение ими удавалось с трудом. В животе, набухшем и зудящем, будто камень появился и тяжелел при каждом движение. Я хватался за попадающиеся на пути предметы, всхлипывая. Но оно тянуло за собой, тащило в нору неотступно, клокотало, вторя звукам-«шмяканьям» сыплющихся сверху помоев, неодушевлённых или живых, наверное, как я.
– Ты… не дишь… ты… дякрахий!..
Оно остановилось, пристально и разочаровано глядя на мой большой и круглый живот. Я упал на колени и попытался закричать, ведь лишь так смог бы облегчить вырывавшуюся боль. Оно придавило мне рот двумя руками, глядело по сторонам озабоченно и смятённо. Семя покидало мой живот, склизкая не разродившаяся жизнь выходила болезненно.
– Ты – дякрахий…
Тут я понял, что мог выносить лишь семя «кракха». Мысль, что вышел «выродок» иного «борха», облегчила страдания.
– Дишь… ту…до… – зашипело оно, крутя головой, дёргая руками в разные стороны.
Пусть лучше оно раздавит меня, разорвёт, чем стану добывать пищу, роясь в отходах и каждый раз «выплёвывать» «выродков». Схватив меня за ноги, потащил наверх по груде мусора и останков от жуков. На вершине горы оно замерло, глядя в темноту, прислушиваясь, подставляя то левое ухо, то правое. Нос иного подрагивал, а ноздри расширились. Я поднялся с помощью его, посмотрел внимательно. Красный и маленький огонёк замелькал часто на дальней горе отходов. Сигнал, видно.
– Дякрахий… дишь низу… – произнёс Иной сдавлено. Наклонившись, мутант начал разрывать судорожно, раскидывать мусор в разные стороны торопливо. Тёмными и потными буграми вздыбили кожу кости на позвоночнике. Железы иного работали на пределе, оно волновалось, я чувствовал это, наблюдая и слушая. Три пары рук работали в бешеном ритме. Урча раздражённо, бурля где-то внутри своего изменённого организма, оно рыло яму. Напряжение нарастало, оно дрожало, бесясь, скребя руками твёрдые и неподъёмные предметы.
Огонёк на дальней горе не потухал – мелькал и мелькал. Появились ещё несколько: маленьких, частых, будто испуганных, – наверное, они оповещали «иных». Сердце моё забилось.
– «Бежать или нет»! – забились мысль. Прилив адреналина зарядил энергией несмотря на то, что я голодал.
Пар сделался гуще, накатывая клубами, сверху посыпалась комьями влажная земля и полетели клочки плоти жуков, похожие на лоскутки старой одежды. Навязчивое шебаршение и клокотание в помоях «скрасили» стоны, перерастающие в вопли.
– Что случилось? – заволновался я, пытаясь разглядеть во тьме угрозу. Воздух помутнел сильней, сквозь клубы пара перестали мелькать и огоньки.
– Низу дишь…
Схватив меня за руку, затащило внутрь вырытой им ямы. Мы оба провалились в помойную кучу, оказалось, изрытую туннелями изрядно и давно. Тесные ходы бороздили внутренность горы. Их насчитывалось несметное количество.
– Бы-за, бы-за!.. – подгонял Иной, подтягивая меня за руки.
Раздавшийся звук низкой частоты, болезненной для ушей «борхов», парализовал мутанта частично. Ударил и по мне, уколов перепонки, оглушив. Слава «Колуро» – не лишил рассудка и силы.
– За-ззз-зи-за заз-из!.. – зазвенел Иной беспомощно, стучась о стенки головой, разбивая виски. Подтащив его к себе, я отчаянно забил локтем по стенкам. Вибрация помогла обрушить стенки ямы, засыпать проход к туннелям. Мы скрылись!.. Слава «Колуро»! О нет, я сказал «Мы»? Опустившись набок, я дышал медленно. Придерживая длинную руку Иного за запястье, попытался расслабиться. Воздух здесь проходил в лёгкие с трудом. Беспокоиться – значило в скором времени задохнуться. И не помогли бы совершенные органы дыхания «борха».
Стало жаль этого ослабевшего мутанта, который спас меня. Но догадываюсь с омерзением, зачем Иной позаботился о НАС в критичную минуту. Я не мог оставить соратника, пусть и лишённого привычной внешности «борха».
Парализующая звуковая волна осталась позади, доносились лишь глухие и многочисленные стуки по поверхности, как будто повреждённый мозгами великан колотил по горе огромной дубиной. Наверное, он пришёл за своим родным существом… Кос… откуда в голове это неясное, не данное Землёй имя? Оно приходило ко мне всегда, стоило подумать о том, что не поддавалось объяснению. Осталось много вопросов, и ответы мог дать выход на поверхность, правильные картины, верные образы мог очертить Иной Свет. Белый и вредный глазам «борха» и «кракха» свет, исходящий от вечно огненного брата «Колуро» – «Мерхосона» мог прояснить ГЛОЖУЩЕЕ меня во сне и наяву. Или могло помочь воссоединение с любимой Горрой… от неё я не отказывался. Милая и правильная Горра – единственная заботившаяся обо мне под землёй. Нежная и понимающая «кракх». Без неё я не вижу себя в подземном мире. Но мне надо на поверхность срочно… мысли одолевали противоречивые.
Я полз и полз, кряхтя, мучаясь от голода, таща Иного. Оно просыпалось, вертело головой, бормотало в бреду, потом замирало снова, казалось, покидало жизнь. Я волочил будто тяжёлый мешок с костями и мясом… Голова закружилась по-прежнему. От голода. Если не насыщусь, то упаду замертво, так долго не приходилось голодать. Кормили в общине в чётко определённые ритмы. Мне бы употребить продукт: выпить или съесть. Я обернулся, осмотрел Иного с остервенением. Нет, грызть его точно не стану – не каннибал. Я взвыл от негодования, сейчас бы растерзал это тяжёлое и тупое создание… хотя не тупое…
– Диши… ишь, – проговорило оно, растянув губы, наконец, уперев руки в землю.
Тут я догадался: Иной больше прикидывался слабым и оглоушенным. «Гумус» этот иной, а не «борх». Оно принюхивалось, припав к земле, и затем раскрыло рот.
– Мой нос не чует… – пожаловался я тёмной пустоте. Иной не слушал никого и ничего кроме себя. – Что в земле? – шлёпнул я его по плечу рассержено.
– Лиши… обшаш… – урча, Иной продолжал обсасывать и выплёвывать комки земли. Быстро оно восстанавливало силы, какой минеральный элемент здесь находился?
Набрав немного земли в рот, попытался распознать языком составляющее органику вещество. Удивительно, не смог определить, но слюна выделялась обильно. Хотелось обсасывать новые и новые комки. Вдруг элементы – радиоактивные?.. И перед смертью я бы не хотел превратиться в многорукое деформированное существо, лепечущее невесть что.
– Не радиши…. – оно ухмыльнулось, продолжая сосать и выплёвывать.
– Хитрый ты – «гумус»! – бросил я, досадуя на свою уступчивость. Ощущая великолепное насыщение, я кусал землю эйфорично. Питалась каждая клетка моего организма, забывая о потерях. Сейчас Иной придёт в себя и снова набросится – взыграет ритм размножения. Вот «Гумус» несчастный!
Так и произошло. Неловко и тяжело в узком туннеле. Снова длинный и склизкий отросток пронзил меня, забившись едва ли не в моём животе, а руки мутанта схватили за бёдра так крепко, что я застонал, припав к земле. Я выстрадал и, наконец, с трудом двинулся дальше с набухшим животом. Иной, довольный, полусумасшедший уродец, держался за меня, думал, наверное, что могу вдруг исчезнуть, как дух и не с кем будет потешиться. Отплёвываясь, высовывая грязный язык, оно ползло следом, бормоча-шипя неясное. Не разродившееся создание болезненно выходило из меня, выбрызгиваясь. Иной, подставив шершавый и широкой язык, облизывал и поглощал органический продукт.
Мы проползли большое расстояние. Каждый раз выбирали путь, ориентируясь на способность носа и распознавая запахи. Мой нос почти не подсказывал верную дорогу, собирая запашистые рвения отовсюду. Но Иной с необъяснимой чёткостью указывал нужный туннель. Оно, верно, знало их, как свои три пары рук. Руководя мной, норовило поменяться местами, но в таком узком месте и со сверх гибкостью сделать этого было невозможно.
– Радиши… диши… Ты! Левши… праши…
Язык Иного, казалось, стирался об острые зубы, не позволяя ему говорить понятно.
– Попробуй телепатию, – вскипел я. – Только и можешь лезть!..
Сконцентрировавшись, я уловил слабые телепатические волны. Иной связывался с помощью силы, дарованной «борхам» самой землёй.
– Мои погибли… сгинул бы я, если во время бы не нашёл выход… Ты – Иной или вещество! Осторожно!
Мягкая и влажная земля провалилась, вместе с Иным я упал словно в каменный мешок, проткнутый большими иголками, теми, что, наверное, прокалывал землю диб… Кос!.. Снова моя память подводила, а в голове начинался бедлам. Это сравнение я не мог теперь вспоминать без головокружения и боли. Оно осталось из другой жизни…
– Мне надо наверх! – залепетал я отчаянно, подёргав Иного за ноги. – На поверхность, понимаешь?
Оно понимало, но ответить быстро не могло. Встав в полный рост, оно покрутило руками, хрустнувшими в суставах. Оно разминалось перед могучим рывком – я почувствовал сконцентрировавшуюся силу. Но, осмотревшись, Иной усиленно втягивал воздух.
– Неужели никто не знает, как выбраться на поверхность? Мне очень надо! – я сел в бурую грязь, не важно, быть может, в радиоактивную, облокотившись спиной о холодную земляную стену. Мучила жажда и мысли…
Он замер, закрыв свои большие и чёрные глаза.
– Выход есть, не здесь… у «кракхосов»… Но там мало кто выживает. «Кракхос» – не гуманен с «борхами». Иные там не водятся… погибают.
Мне бы найти единственную. Бовву! Слепого «краха». Она-то поможет, если заслужу, наверное… Наверное, НАВЕРНОЕ… пугали сомнения, изводили. Стоило «вырваться» из привычного ритма, как морозили кожу одни противные «наверное»…
Проигнорировав телепатическую связь в этот раз, Иной снова выпустил отросток, но теперь не возбуждённый, не склизкий. Принудив взять его в рот, оно схватило меня. Насытило обильным жидким выделением. Захлебываясь, я не знал, куда деваться. Ему нравилось истязать слабое существо, видно в моих страданиях он обретал спокойствие и, возможно, ничтожное счастье. Иного не интересовало ни моё имя, ни происхождение. Верно, создания в помойной бездне творили друг с другом неведомо что и в тайне радовались этому.
– Жаши… ты… – ухмыльнувшись, оно легло на спину, повернуло нос к туннелю – из него тянуло прохладой. Удивительно, но разгладилось лицо Иного. Будто вместе с испражнением оно выпустило и тревожные мысли из головы. Мы оба чувствовали себя загнанными пресмыкающимися. Удрав, потратили силу, измотались. Отдых был необходим. Но почему я думал теперь о нём вместо того, чтобы удрать отсюда? Быть может, ступить на стезю изгоя и жить в ИХ ритме?.. Но тогда я не смогу воссоединится с Горрой и тем более выйти на поверхность. О, Величайший «Колуро», дай силы!
– Иди, ползи… к НИМ! Среди НИХ есть тоже изгои… Бовва знает, что ты идёшь к ней… Не попадись! Рхак….
В голове моей затрещало. Словно мозг превратился в старую доску и треснул напополам. Кто-то или что-то прерывал телепатию.
Иной дышал медленно, ни одна черта его грубого лица не дрогнула. Но я знал, что оно не спало. Чувствовал забившимся чаще сердцем и взмокшей промежностью.
– Прости, – промолвил я, боясь, дрожа. – Я ухожу! Можешь… убить меня, растерзать, сожрать. Но я ухожу!
Не спуская с дремлющего мутанта глаз, я попятился к туннелю, из которого доносился запах протухшего мяса и чего-то трудно распознаваемого. Возможно, нефти… Оно свирепо приподнялось на руках, наблюдая за мной неопределённо, решая броситься. Но, чуть растянув уголки губ, отвлеклось на осыпавшуюся с потолка земляную пыль. Никто не преследовал, но чувствовалась вибрация, казалось, огромные «землеройки-кракхи» прорывали ходы неподалёку, скребя и долбя землю с камнями.
– Непоши… – только и пробормотал Иной. Оно прыгнуло, взметнув пыль. Зацепившись за каменные края, висело и вслушивалось, медленно крутя головой. Приближалась угроза, но неизвестно, с какой стороны. Вибрация усиливалась…
Я уходил стремительно, принюхиваясь. Почва здесь была жирной и чёрной, липла к стопам. Чутьё подсказывало, что ходы в этой части проделывали не руками. Туннель сузился, и я снова пополз. Наткнувшись на лиловую пахучую лужу и очень крупного, наполовину утонувшего в ней червяка-мутанта, вдруг понял: ПРЯЧЬСЯ… Легко разорвав тухлую плоть червяка, влез в него и притаился. Стена рядом обвалилась, и слышалось ни то шмяканье, ни то бульканье. Я представил, как второй червяк-мутант, найдя, мёртвого собрата и вредное чёрное вещество, повернёт назад. Но раздался пронзительно-жужжащий звук механизма, наверное, мобильной буровой установки, задавившей червяка… Я сидел, не шелохнувшись, зажав нос и рот, задерживая вырывающуюся рвоту. Некоторое время царила гнетущая тишина, затем бур зажужжал, и снова чувствовалась лишь вибрация. Выскочив из гнилой плоти, я упал на колени и выпростал скудное содержимое живота. Содрогаясь, я решил двигаться вопреки. Существование в бездне влекло за собой мутацию и озлобленность на живое, ещё немного и я стану жрать гниль, барахтаться в отходах и пить выделения… Если повезёт и моё существо примет столь жуткое бытие, то сделаюсь уродцем, Иным… Не бывать этому… Глаза мои заслезились, в груди защемило жутко, не хватало как червяку кончить жизнь, испив нефти!
Глотнув свежего воздуха из огромной дыры, я двинулся по туннелю дальше. Шёл долго, не сворачивая в другие ходы. Несколько раз возникала угроза увидеть бур или червяка, но миновало, слава великому «Колуро» – проходили стороной.
– Близко, очень близко…не попадись… Найди изгоев, найди «кракхосов», ОНИ питаются из куч… их норы больше, чем видел.
Кажется, я понял! Телепатическая связь возникает, находясь я в отчаяние.
Стоило мне начать сосредоточено слушать, как телепатия прерывалась, и мозг принимал лишь обрывки… Поэтому я приводил своё существо в расстройство и смятение, вызывал еле узнаваемые, а потому жуткие образы из прошлого и, возможно, грядущего настоящего… В прошлом меня видели игрушкой и делали что хотели, сейчас изменилось мало что. Игрушкой я не был – подчинялся заложенному ритму подземной жизни, но и сейчас со мной обошлись безобразно. Незаслуженно! И тут я невольно терпел тошнотворные излишки жизни выброшенного из-за глупого переворота… ОНИ ведь, восставшие «борхи», ничего не добьются, без «высокородных» они – ничтожество, не способное воспроизвести здоровое существо. Когда ОНИ осмыслят своё бедственное положение, то будет поздно – РИТМЫ их накажут! И накажут жестоко и правильно, потому что «дети подземелья» живут в земле «Колуро».
– Двигайся, двигайся, СУЩЕ… попадёшься и пусть… ОНИ помогут, только слушайся, моё СУЩЕ!
– Иду, иду, – пробормотал я устало, охваченный жаром. К ужасу моему пребывание в бездне уже начало менять СУЩЕ, менять меня! Температура тела поднялась настолько, что чудилось: закипит маслянистая жидкость под ногами… Упаси «Колуро», мои ноги утопали по щиколотку в это грязно-коричневое ли, чёрное ли, но вонючее неорганическое вещество. Я шёл, не соображая куда. Отравленные испарения сбили мой нюх незаметно, помутили сознание. Если я не глотну воздуха, то отравлюсь насмерть. Чем я заслужил это? Я мог бы остаться с тем уродцем, мог бы слушаться его как никак и, глядишь, выбрался бы в пространство загаженное хоть помоями… Недаром оно, сумасшедшее, слегка улыбнулось тогда… знало, наверное, что я задохнусь… хотя нет – знать наверняка не могло… Вдруг своим кричащим существом, забившимся в груди часто, я понял, что не двигаюсь и вообще нахожусь не в туннеле. Умер, наверное, превратившись в «гумус», поделом, хватит мучиться неизвестно где…
– Что с ним?
– Отравление, гы-гы! Проходит, главное пои водой… Мы его не заметили в туннеле, хотя чувствовали…
Сначала я ощутил покалывание по всему телу, по мне словно медленно проходились иглами, потом пробудил сильный разряд электричества, заставивший бурно дышать и двигаться.
– Гы-гы, очнулся? Пей…
Выхватив из длинной здоровенной руки большую металлическую ёмкость, я присосался к ней, как улитка. Вода была прохладная, обогащённая, и много!.. Я жадно глотал самую лучшую воду в своём существование.
– Насытись, гы-гы!
Длинная, усиленная рыжим металлом рука в перчатке принадлежала «борху»-мутанту. Оно сложило её ловко, насколько позволил растягивающийся материал костюма, «упаковало» в три погибели на левом боку. Одной рукой новый Иной готовил съестное – я понял это по бодрящему быстро уловимому запаху, а вторая у него так и оставалась сложенной. Возя куски сиренево-коричневого мяса тонким ножом по металлическому горячему листу, оно напевало. Хранились на деревянной полке бутыльки с разноцветным содержимым – приправы, наверное, подливы…
Мутированное, но складное в своём удивительном безобразии существо, затянулось в чёрную резиновую одежду, с глубокими карманами, с толстыми ремнями и футлярами, с большим отверстием для выхода органа размножения. Не для одного – двух, значит, пол он сохранил только мужской. И голова его, небольшая и круглая, тоже сидела в резине. Лицо, пепельного цвета с пятнами оранжево-синими, было плоское, с глазами инородца, узкими, но серыми. У него имелось только две руки, но очень длинных, гибких и сильных. По-моему, этот научился применять продукты мутации верно. Заметив, что я пришёл в сознание, он чётко спросил:
– Сам двинешься?
Попробовав двинуться, я обрадовано решил – ничего из функциональной системы не пострадало. Ощущалось лишь головокружение, и тело мучила слабость. Но в этом просторном помещение, чистом, пронизанном дрожащими лучами света от слабого огня на стене, не волновали примитивные недуги.
– Надо питаться, гы-гы, – затряслось оно то ли смеясь, то ли от внезапной внутренней боли. – Впереди дорога.
Помещение представляло собой комнату, вырубленную в камне, украшенную, обставленную знакомым способом. Где и когда я видел такое оформление, точно не помнил. Казалось, в ней сохранилось нечто трудно досягаемое, внешнее, – из мира с поверхности.
Я встал тяжеловато и приятно удивился, вздохнув освобождёно, шумно втянув чистый воздух полной грудью. Обнаружил на себе штаны с карманами и толстый широкий ремень, который держал их крепко. На нём, вероятно из дублёной кожи червяка- мутанта, толщиной в ширину ладони, располагалось несколько отделов, открывающихся легким движением пальцев.
– Поешь здоровой пищи, – позвал он, мотнув головой. – Придёт главный, и не успеешь. Я – Куфф… со мной можешь проще.
В резине он был, ради маскировки политой жидкой нераспознаваемой смесью, поблёскивающей слегка. Никакого терпкого мускусного запаха, кроме запашка влажной от пота резины от него не исходило. Угадать его помыслы или понять настрой – я не мог. Оставалось доверять… ого, впервые за долгое время я подумал о доверие, не о подчинении…
– Посмотри! – из кучи загудевшего и зазвеневшего скарба в углу он поднял нечто большое и круглое, в металлической оправе, отражающее свет огня. Довольно изменилось его лицо, стали круглее бледные щёки, видно он получал удовольствие, когда помогал. Передав предмет мне, наблюдал. Я увидел себя чётко и целиком. Разглядел жадно и недоверчиво, с разных сторон. Очень худой, потому что измученный изрядно, почти весь бледно-белый, а кое-где бурый от крупных ссадин с коркой, с очерченным резко подбородком, с кривоватым носом – стесанными на переносице, губами серыми и тонкими, потрескавшимися. Щуплая по меркам выращенного в капсуле «борха» грудь, выпирающие на рёбрах кости, плоский живот, глубокий пуп. Мышцы ног оказались развитыми относительно неплохо и руки могли поднять тяжёлое. Но по-прежнему моему телу, не получившему должного развития и роста, не хватало особого питания в капсуле. Я был «борхом» недоношенным, а потому слабым в сравнении с любым «борхом»- мутантом бездны.
– Нет энергии «Колуро», нет «места роста», нет привычных ритмов «краха», но есть только желание к выживанию и хитрость, – произнёс он невероятно звонко и, похоже, гордясь этим. – Мы научились распознавать ИХ ритмы и пользоваться слабостями. Через две тысячи наносов мы планируем ворваться в их «Бомма» – «хранилище силы». Торда захватил механический «буролаз», в него поместимся. Но топлива лишь хватит, чтобы добраться туда. Заправить и вернуться на механике… – продолжил он хмуро, призывая меня жестом пальцев начать насыщаться. – Пойдём пешими… главное уничтожить ненавистное «Бомма»! Радиоактивные вещества, содержащиеся в отходах из хранилища, способны поднять мощь за два-три наноса. Но потом неизвестно действие на организм. Я готовился к этому долго! И мои соратники тоже. Ты пойдёшь с нами – Эдь приказал, понесёшь взрывчатку.
Я поглощал отличную пищу, стуча зубами, наслаждаясь шуршанием-трением и славной твёрдостью качественного продукта во рту. Воды у Куффа – разной полно, пищи – тоже завались, обогащённой минералами и витаминами. Он ухаживал за мной торопливо и заботливо, как настоящий кровный соратник, лепетал без устали, волнуясь, наверное, если подёргивал головой и складывал-раскладывал руки… Здорово наблюдать за ним, лепечущим учащённо, прищуренным «борхом»-инородцем-мутантом. В заботе он видел смысл, на миг показалось, что этот смешной и длинный «худоба» не отойдёт ни на шаг, будет суетиться и переживать, как бы угодить гостю.
– Отмыли тебя полуживого – залез незнамо куда… «беляныш»! Нос не работает что ли? Отравленному поставили стимулятор, очистили от заразы, поняли, что издалека прибыл, мучился, как червяк… имя тебя дали? – спохватился Куффа, прищурившись, походя на крота. Подливая горючую жидкость в желобок на стене, он помолчал, вздохнув. – Не хочешь говорить – не говори, но прими к сведению… я также не хозяин себе. Я служу идее, не мысли о размножение – идее не старшего… Слушаешь? – Куфф приблизился настолько, что я ощутил запах влажной резины от пота мутанта, защекотавшего нос резче.
Насыщаться я перестал неохотно, сосредоточился немедленно, пораскинул особым веществом в голове с тревогой: имени своего либо не знал вообще, либо позабыл. Какой смысл «борху» называться именем, если подчиняется оно мудрейшим и правильным «высокородным»? «Колуро» не дал права владения имени «борхам», высшее их, НАШЕ блага – подчиняться и получать удовольствие в служение.
– Будешь «Безым» значит, – отмахнулся Куфф с презрением, скребнув потолок. – Нужда и существование в бездне кого угодно сломят и заставят переосмыслить… Заметил, как я говорю? Многие лишились языков, деградировав. Одного увидишь… нашего брата, не шути с ним и долго не смотри в глаза. Благодаря Эдю, нашему брату, мы сплотились, не лишились способности мыслить, действовать, помогать… Благодаря Эдю мы – те, кто есть. Эдь – придёт через пятьдесят-шестьедсят наносов, привезёт реактивы.
Несколько раз Куфф назойливо останавливал моё насыщение, но потом докучливо сетовал, что виноват. Вопросы засыпали мою голову, будто комкам земли с потолка, тяжелыми да мокрыми, но спросить Куфф толком не позволял. Видно, мало кто слушал его, суетливого, услужливого, видно, место худого «Длиннорука» в «бункере» определили давно.
– Поспи немного, снова вернись, жуй, пей, чуй, мы столько наносов израсходовали на сбор ингредиентов… очень много, столько не живёт изгнанный! – признался Куфф раздражённо. – Мы близко к НИМ, но незаметны, резину ОНИ не чуят, обработанную смесью из отходов. Тебя не обрабатывали – была причина, скоро Зобрэ заберёт, будешь нести часть груза. Ни о чём никого не спрашивай, ПРЕДУПРЕЖДАЮ! – последние слова прозвучали сдавлено, словно Куффа душили изнутри. – Выберешь любую мотку, съешь любой продукт, но никого не спрашивай, «Безым»! Только слушай и выполняй, как я.
Они: таинственный Эдь, болтливый взволнованный Куфф, Зобрэ, ещё иные «борхи» – собирались пронзить сердце искусственного «Колуро» в бездне. Не заботила их собственная жизнь. Ради единственного рывка ОНИ приготовились к неизвестному. И здесь нашлись существа, возжелавшие выспорить свои особенные ритмы.
– Между ИМИ да НАМИ – слой заражённой земли, – сквозь дрёму я продолжал слушать голос друга, уже осевший, а потому почти не докучавший. – На «буролазе» пройдём и вырвемся прямо под «брюхом»… Заложим кислородную взрывчатку…
Куфф лежал на полу, растянувшись, шуршал обрезиненными руками, что-то жевал, пил, причмокивал. Потух огонь на стене, а вместе с ним и мутант как будто заснул. По крайней мере, не издавал звуков. Спать я не мог, ощущая болезненную слабость, перерастающую в ноющую боль в теле и голове, похоже действовал или стимулятор, или будоражили всасывающие, обогащающие процессы организма. Но я знал, если поднимусь, то Куфф снова очнётся и заболтает до смерти. Что за измерения времени в бездне? Хотя и в общине измерение времени не трогало меня. От времени под землёй, пожалуй, остался только странный ритм-позыв, возвещавший о том, что ОНО улетучивалось безвозвратно.
Я вставал осторожно, чтобы не наступить на Куффа, который предпочёл лёжку на полу своему месту в соседнем помещении. Подлив горючего в желобок, я одновременно снабдил и печь, она нагревалась быстро. Масло, сделанное из червя и жуков, потрескивало. Гоняя мясо, съедобные корни и съёженных личинок по горячему металлическому листу, радовался, что готовлю сам себе. Наконец-то! Проснулся и Куфф; он зашмякал языком о губы. Взвившись, его рука ловко выхватила кусок жирной личинки с листа и закинула в рот, он зачавкал, заурчал, забубнил не то песню, не то считалку. Дожевав, объявил тоскливо:
– Осталось немного, лучше отдохнуть.

Горра ласкала меня во сне, призывая осеменить. Носила на плече, щекотала пальцами, обменивалась сокровенными мыслями, кормила из рук, купала в реке. Но огромная и сильная она вдруг превратилась в маленькое и костлявое существо, вечно хихикающее, злое, рыжее как порода металла. Постоянно голодное, ненасытное, извращалось со своими партнёрами – себе подобными, маленькими, слабыми, но амбициозными до неприязни. Тогда она перестала быть Горрой – какой-то Маррой, то ли Рыррой… Занной становилась она, мелкой, суетливой, противной, страстно до изнеможения трущейся о своего мерзкого партнёра, заросшего лоснящимися волосами, ощетинившегося колючками на подбородке и груди, пахнущего мускусом и кислыми зловонными выделениями от страха… Этот звался коротко, но мне не вспомнить как.
– Мы… мы… – захныкал Куфф монотонно на полу, словно больной и жаром объятый. – Ты спи, спи… – увидев меня в недоумение, он заплакал, сжавшись, сморщился, что старая кожура. – Мы… не станем ИМИ… – шурша резиной, мутант выплёвывал слова. – Не будем никого насиловать и переваривать, не будем делать отвары и поить деградантов. Нам не нужно вынашивать в НИХ своё семя… Мерзкие твари! Ты спи, спи… «Безым»! Спи… мало наносов осталось. Микроны одни!.. Питайся, сходи… и спи.
Набросившись на отличные заготовленные продукты, но теперь уже вместе с Куффом, замолчавшим и каким-то обиженным, я вернулся снова ко сну. Я спал и слушал друга сквозь сон.
– Тебя привяжут к спине Зобрэ, будешь нести груз и защиту. Не при каких обстоятельствах не скидывай ЕЁ, даже если заболят руки. Расстояние небольшое, но Зобрэ прыгает, когда не хочет бежать. Значит впереди препятствие… «Кракхосы» – слабые, мы вычислили их ритмы… Нападение на противоположный лагерь – они готовятся к слиянию. Глушат нас ультразвуком, чтобы забрать обессиленных и выносить в нас уродцев. Сейчас у них ритм размножения. Двойной урон, если во время слияния ударить в сердце… Они не ждут удара так близко. Моя кожа превратилась в корку под резиной, снять костюм – означает выдать позицию, ОНИ улавливают малейший запах живого. Мы слишком долго готовились к этому дню.

Одолевала сильная раздражающая вибрация, стало невозможно поддерживать сон, а потом и находиться в этом помещение.
Куфф стоял смирно в чёрной резиновой маске и звучно повторял одну и ту же фразу:
– Отправляемся, отправляемся!
В нос колотила ужасная вонь. Так, наверное, пахли вынутые железы…
– Собрэ! Зобрэ-э!
Огромная белая и лысая голова заглянула внутрь «бункера». Уши на ней, бугристой, с чёрными шишками, отсутствовали, а если и находились, то их, вместе с глазами, придавливало устройство, напоминающее разрезанную микросхему… одну их тех, что использовали в капсулах питания «кракхов». Это я знал – Горра рассказывала и показывала, нося меня.
– Зобрэ-э! – повторило оно басовито, выплюнув на пол красно-серое ещё склизкое мясо.
Куфф неожиданно стащил меня с лежанки, заставил вместе с ним макаться и лизать эту часть организма.
– Не смей выплёвывать, «Безым»! – забубнил Куфф, неистово облизывая сочащуюся из железы жирную багровую жидкость. – Пожалеешь, это дар… Знамение!
Зажимая рвотные позывы, я повторял как он – с хаотической точностью. Одна голова только высунутая вызывала неподдельный страх и трепет.
– Так… пахнет… коре-е… – болтливый мутант выпростал пёстрое месиво на пол. – Коре-ень Подзе-е-емника! – задёргавшись в судорогах как пресмыкающееся с отравлением, его снова вырвало, ударив о пол плашмя.
«Корень Подземника»! Вот он истинный запах желания!.. О великодушный «Колуро», если придётся терпеть выделение железы снова!..
Судороги схватили мои руки и ноги и завертели по полу как червяка в агонии.
Опомнился я только в железной прохладной банке – «буролазе», привязанный к твёрдой что камень, мокрой и горячей спине гигантского «борха». Зобрэ, головастый и здоровенный мутант, читал молитву своим басовитым голосом на непонятном языке, состоящим из искажённых знакомых слов. Для своей плотности он удивительно ловко крутил головой на триста восемьдесят градусов. Улыбался слегка, являя пахучую чёрную дыру рта, и подставлял «ухо-микросхему», когда видел, что я пытался говорить, перекрикивая механические шумы.
– Гарэ… «Беца» нужен выносливый, – бормотал он, стоило мне наклонить голову.
Машину трясло – носильщик Зобрэ бился вытянутой макушкой об искорежённое железо крыши. Ещё несколько ударов и головой начнёт скрести землю… «Буролаз» издавал дикий скрежет и гудение – работало сверло на износ и механизм двигателя вот-вот откажет.
– Топица плохэ… нетэ гарэ… – гигант плевался, но сохранял самообладание, осторожно поднося «ухо» к моим губам. Он мог покарябать-разодрать мне лицо своим визуально-слуховым аппаратом, поэтому выставлял словно каменный лоб, чтобы я бился в него…
Оказалось, что топливо, приготовленное Куффом, толком не испытывалось, оттого и «жил» мотор, как больное и старое существо. А я только руками двигал и ногами немного, оттёкшими. Поворачиваясь, видел, как неустанно говорил-шевелил губами, наверное, оправдывался друг Куфф, сидящий в кабине на передовой под толстым стеклом. Лидера Эдя не видел – оно, верно, вело машину за куском железа, выпиравшим валуном брони… Оно находилось внутри усиленного серым железом «яйца» – тесного пространства, наверное, с множеством рычагов… Приготовившиеся к десантированию три разных по габаритам мутанта были обмазанными вырванными органами. Они ждали команды Эдя напряжённо, не смея ни подняться с места, ни тем более заговорить. Как зомбированные они смотрели строго вперёд – на металлическую стенку машины с неизвестными мне символами. Вымазали и меня всего без возможности выбора – я чувствовал мерзкий запах, исходящий из-под резинового костюма, без отверстий для спускания шлаков. Испускал Зобрэ «нужду» прямо под собой – янтарная и вонючая лужа булькала большущая, по щиколотку затопила его огромную ногу в сапоге, сшитом из «ошмётков» червяка-мутанта.