Новый Ритм (Глава 5)

Темнело, а воздух холодел значительно. Моё промокшее тряпьё годилось с трудом, только закрывало кожу. На НИХ я видел неплохие «прикрытия» из разного материала. Синтетическое и кожаное тряпьё могло помочь не испытывать дискомфорт с меняющейся температурой… Линзы я медленно поднял на лоб, глаза болели – через стекло смотреть жутко неприятно. Какой великолепной была оболочка вверху; на ней «просыпались» бело-металлические пятна далёких Огненных Звёзд – детей братьев «Колуро».
– Выскакиваем и гоним к нам!
Из темноты развалин насторожено вышел усталый «низкорослик», будто с лёгкой раной под одеждой на ноге он двигался нескоординировано. Подтягивал ногу быстро и старался не выдавать болезнь. Эйфория, возникшая от нескольких выстрелов, прошла давно, и существа подустали. Но в назидание другим горластый самец ещё повысил голос. Выскочив, он прицелился. Издав изо рта звук – обманный выстрел, он побежал прямо на меня, заорав, словно лишённый рассудка, как бесстрашное химически изменённое существо. Прикрыв голову своими двумя сомкнутыми руками, я кинулся на него. Опешив, горластый выстрелил снова. Кусочек железа, пробив тряпьё, ударил мне в живот больно и застрял. Я взвыл, рассвирепев. Подняв первый попавшийся предмет, швырнул в обидчика чётко. Отлетев, он замер на земле.
– Бля… сваливаем внутрь и запираемся. Этот вряд ли уйдёт просто так.
И Самцы предпочли отсидеться за решётками. Видно родная мне темнота препятствовала их неразвитому зрению. Свет знакомого круглого Белого Камня, брата Огненной Звезды, высвечивал на небе многие предметы, делая их рельефнее, изменяя цвета. Внешний мир сильно отличался от подземного, контрастов здесь было великое множество и существа – одной слабой комплекции, тоже отличались цветом.
Тряпичная оболочка на мне намокла и холодила тело. Не мешало бы насытиться. Ворвавшись внутрь, выломав дверь, я вызвал крики испуга и всхлипы существ поменьше, с ними прятались и детёныши. Маленькие ничтожные выводки жались к самкам, пряча глаза, боялись. Самцы были готовы защищать выводок насмерть. Похватав подручные предметы, вытянулись, насколько позволял скелет и напряглись, насколько сократились мышцы. В каждой клетке кто-то прятался, дрожа не то от холода, не то от страха. Хранилище клеток и помёта не было случайным местом отсидки верхних существ. Оттуда они, прямо из клеток, могли, оказывается, уходить. Навешенные пологи на стенах – не украшение, а прикрытие. Когда я возвращался, то замечал: в клетках оставалось меньше существ, они просачивались в соседние, закрытые от глаза отсеки. «Сущность ритмов с ними», я искал… И этот бесплодный поиск сердил меня больше боли в животе. Существо я выбрал специально одинокое и убогое, подумал: никому её не будет жаль. Она имела в ущерб развитые лицевые кости. Лобная будто нависала над носом, перебитым в переносице, видно на неё нередко претендовали. Узкоплечая и головастая, с абы как уложенными волосами… Убогим это существо оставалось и в разуме – она говорила сама с собой и, казалось, не боялась. Накрывшись толстым куском материи, она сидела покорно и вроде ждала разрешения её собственного ритма. Губами она сжимала белый дымящийся стерженёк, взгляда влажного и пристального от меня не отводила. В камере отсутствовал выход к незримому отсеку, её, раскуривающую неизвестное сухое растение, окружали стены. Ритма на познание этого вида у меня хватит, поэтому я неторопливо наблюдал, приноравливаясь выдернуть слабые металлические прутья.
— Убирайся, тварь! – кричали из клеток, стуча по прутьям хаотично и глухо. Внутри горели небольшие огни, сжигали принесённое из невидимых отсеков, я-то чувствовал, поддерживали тепло.
— Прочь, прочь! – возмущались они неистово. – Вернись к своим, ГАД.
— Пусть берёт больную… может, уйдёт потом?
Голоса переросли в шёпот, а вскоре утихли, слышалось только потрескивание огней в клетках, завывание ветра и журчание воды снаружи.
Встав, моя избранница скинула покрывало, потушила душистую «дыминку». Обмотана она была лишь плотным прилегающим материалом, но не достаточным, чтобы сохранять тепло в надобной мере. Огонь она не разводила и ничего кроме покрывала и крупного вещмешка из химически выведенных волокон у неё не было. Быть может, потому она зазвенела ржавой железякой-препятствием на решётке, чтобы попросить тепла у меня.
— Заходи, насилуй, сколько хочешь, — попросила она протяжно, улыбаясь слегка, словно стыдясь полости собственно рта. Влага, выступившая на её глазах, мерцала, но отчаиваться существо не собиралось, видно заработала некая защитная реакция…
Маленькую угловатую и уродливую я был готов растерзать, но пыл свой умерил – экспериментировать можно было сколь угодно. Это создание послушалось бы любых приказов, послужило бы моим ритмам отчаянно и довольно. Оно страдало долго, мучилось никчёмностью, ненужностью окружающим. Глядя на неё сверху вниз, я испытывал удовлетворение от внезапно появившейся у меня власти.
— Меня никто не хочет, — вдруг зашептала она, обнажив обтянутые тонкой бледной кожей молочные железы. — Я – твоя, сделаю, что скажешь… или не умеешь говорить?
Я притиснул к себе её хрупкое тело немедленно. Она не сопротивлялась, греясь от меня, подрагивая. Мои длинные пальцы чуть не вырвали ей грудь, когда я помял её тёплые железы. Она тихо запищала, изогнувшись.
— Наполни меня! – попросила она, повернувшись и задрав подол. – Хочу выносить твоё семя или умереть.
Я взял её как существо низшее – без особой прелюдии ритма размножения, вонзился со всей своей рвущейся внутренней болью и страданием. Моё семя вырвалось внутрь этой уродливой самки, и я знал, что в ней вот-вот зародится жизнь. Отстранив её к стене, я дышал запалёно, пот с меня тёк горячий, капая на каменный пол.
— Ты – мой бог! — улыбнулась она широко, закатив глаза. – Скажи – я пойду за тобой.
Я должен был изъясниться на языке «низших». Оставив в ней семя, я обрёк её на большее страдание – теперь она принадлежала мне, и отказаться от неё я не имел ритма.
— Гид…е-е пи….сща? – с трудом произнёс я своим неприспособленным языком.
Она заволновалась, щупая свой промокший подол двумя руками. Часть семени вышла, впитавшись в тряпьё. Но тревожило её иное — не думала, что плод начнёт развиваться с такой скоростью…
— Ты промок, нужна одежда, — увещевающим голосом сказала она, блеснув по-прежнему влажными глазами. По её натянутым мышцам рук и поведению, словно поддетому внезапной химической активностью, я понял: она была готова извиваться, как разморённый червяк на влажной и прохладной земле. Это недолговечное и скоро стареющее костлявое тело изготовилось служить моим ритмам.
Кусочек железа выпал из моего живота, звякнув о пол, – клетки регенерировали, как следовало мутанту. Вглядевшись в металлический деформированный шарик на полу, она ахнула, прикрыв рот руками. Изумление и жалость виделись на её полу прикрытом лице, мерцали в глазах, слабое существо делило мою муку, хотя в полной мере боли я теперь не испытывал. Прислонившись ко мне, обнимала мой живот, дыша тревожно и тепло. Прохладной и гладкой была её щека. Высунув маленький розовый язык, горячий, она зализывала мою рану несмотря на то, что ранение уже не кровоточило. Действие это нравилось, поэтому я не отталкивал самку, а чертил на стене образ места, куда держал путь. Нализавшись засохшей крови и пота, самка подмылась водой из бутылки. Погодя сгребла в центр камеры тряпки и кучу сухих веток. Глядя любопытно на мой рисунок на стене, развела огонь с помощью крохотного металлического устройства, в котором действовал и кремний.
— Не знаю, где оно? – покачала она головой, озабоченная. Заползли на её крупный лоб морщины. – Спрошу… когда уйдём…
— Ги-деее пи…сща? И эттто… — оттянув часть своей тряпичной оболочки, я ждал ответ.
— Недалеко, — кивнув, шепнула она успокоено.
— Ух-хо… ди-им, — я сплюнул, зарычав, так неприятно было выуживать из памяти знания прошлого… Мне казалось, что язык вот-вот порвётся, если продолжу выговаривать эти «обрывки».
Погрелись мы теперь вместе около огня, сидя на тряпье. Я бы ушёл в чуткий сон, даже ощущая её конечности на себе, но она не смыкала глаз. Я знал: существа внешнего мира ночной ритм переносили во сне. Но она оказалась напряжена неестественно. Молчала, сопя, затем вдруг вскочила и воскликнула с испугом:
— Если начнут стрелять, если окружат?
Я не понимал: зачем переживать за меня так навязчиво? Потянув её к себе, покачал головой. Я брал низшее существо в качестве помощника, которым воспользуюсь, не пожалею. Замотав головой, я как бы ответил на её вопрос. А вообще помощник мне полагался! Зря, что ли, перенёс испытания? Я думал, что не выберусь, сварюсь заживо, когда углеродосодержащая оболочка начала стремительно таять… Точно – сначала я задыхался, воздуха не осталось даже в пузырях в слое, потом кипяток проник и, казалось, прожжёт спину насквозь. Кричал я сильно, дёргаясь, как на раскалённом металле. Сосредоточившись на боли, старался, словно её перекричать. Пообещал себе: если выживу, то обязательно найду существо, на котором вымещу злобу страданий. Но когда выжил, выбравшись в огромное холодное не ограниченное пространство, то пожалел… воздух едва не разорвал лёгкие, сам чуть не замёрз, не ослеп. О лучшие ритмы великого «Колуро» — я обнаружил укрытие — груду из камней и деревянной породы. Пролежал я там долго, вдыхая холодный воздух осторожно, адаптируя лёгкие сосредоточенно. Выбирался наружу медленно и снова осторожно, тренировал зрение и организм. Питания не хватало, покидали силы, но за ритмы пребывания под землёй приобрёл способность сохранять энергию, опустошая специальные запасы организма. Я потерял в массе тела, ослабел, но не погиб. Наконец вышел, привыкнув. Нашёл я пищу интуитивно – в некоторых завалах с пёстро окрашенными частями, оставались съедобные предметы, сделанные с помощью добавления химических ингредиентов пригодных в пищу. Шоколад, молочнокислые и мучные, хоть и засохшие продукты — быстро восполняли потерянную силу.
— Эй, людишки! – крикнула она, хохоча истерично, постукивая по прутьям передними конечностями. – Памятники на крыше или на стенах — в каком городе? Вы спасены, если скажете! Это единственная возможность освободиться… запомнить, кто постарался для вас.
Никто не спал. Шепотки «заскакали» в камерах неугомонно, напуганные существа повторяли одно и то же, спрашивали, волнуясь. Наконец, решили говорить чётко.
— Библиотека имени Пушкина… вряд ли сохранилась, конечно… — послышался женский голос, по тону бодрый и внушающий верный ритм.
– В Омске! – бросил какой-то самец примирительно. — Километров семьсот будет. По указателям надо смотреть…
Она взирала мне удовлетворённо глазами существа преданного беззаветно. Её уродство не волновало ни на микрон, быть может, и сам я изменился, став безобразным, не похожим на прежнего «борха».
— Я вожу машину, посмотрим, — закивала она, разглаживая неравными пальцами своё усталое лицо, на котором пролегали мерцающие тени.
Согревшись, я пошёл наружу, а за мной спокойно и уверенно двинулась она. Я не оглядывался, но чувствовал – за нами наблюдали из клеток внимательно и вопреки притуплённому ночному восприятию, думали облегчённо: миновал тягостный ритм.
Необычно быстрыми и ловкими были её движения в темноте. Она могла легко споткнуться и повредить кожный покров или функциональную систему, но специально перемещалась без остановки. Мы шли недолго, в основном забирались по камням. Подхватив её, вздохнувшую и напугавшуюся, я несколькими прыжками преодолел расстояние. Слепил непонятной природы свет, ни огня, ни движения электронов, но глаза слипались. Днём я терял чуть ли не половину силы своего зрения, а ночью приходилось тоже несладко. От линз глаза уставали. Всё же лучшей среды для глаз не находилось, чем замкнутое пространство.
— У тебя слёзы, сотру… — она медленно промокнула пальцами выделения слёзной железы.
Напитавшись «остатками» в обёртках и сменив оболочку на более тёплую и шерстяную, я двинулся теперь вслед за ней.
— Я – Барби! Барби… называй меня так, если сможешь, — повторяла она, оборачиваясь, искренне веря в мою сомнительную способность говорить на их языке. Так живо менялось её бледное и овальное лицо, когда смотрела снизу вверх. – Называй мысленно, думай о Барби, когда обращаешься…
«Барби» — имя примитивное, но спорить ритма не требовалось.
Бойкость в шаге худой и довольной самки «низших» почему-то внушала уверенность. С остервенением облазив несколько холодных «железяк» с платформой для перевозок, она выбрала одну. Предварительно проверив мелкие тайники, заставила «железяку» загудеть, издавать звуки нездорового механического существа.
Мы двигались в несколько раз быстрей, чем способен был перемещаться я. Внутри «железяки» я не поместился, но устроился свободно на платформе, названной Барби «кузовом». Ветер дул сильней, выл, как живой. С неба, обсыпанного сверкающими комочками, посыпались капли холодной воды. Накрывшись драной и стёртой «брезентиной», пытался представить какое это расстояние — «около семьсот километров». В результате применил срочное «сохранение энергии» — ушёл в короткий сон. Тряслась «железяка» будто бы специально. Когда я видел образы, знакомые и такие приятные, хоть и расплывчатые, то вмиг просыпался – «железяка» чуть не подрыгивала, без конца меняя направление. Барби сидела как замороженная, не двигаясь, глядя строго вперёд. Механизм, видно, был примитивным не сродни «буролазу» «кракхов», раз она с лёгкостью контролировала её.
Перестала «железяка» тарахтеть среди руин похожих на те, что мы покинули. Занимался рассеянный бело-синий свет – раскалённый родственник «Колуро» обладал непознаваемой для земных существ мощью. Предметы вокруг принимали бледные цвета, очерчиваясь, нагревались медленно. Становилось заметно теплей. Спрятав глаза за тёмными линзами, я разглядел чёрные норы среди остовов и рытвин. Застучало внутри моей груди, охватила тревога – я вертел головой, не зная куда смотреть и что предпринять. Отбросив «брезентину», резко выпрямился. Не из этого ли «города» я попал под землю? Не отсюда ли начались изменения? Где Горра? Она не связывалась порядком! Как я выполню заложенный ритм, если мне не помочь верно? Выпрыгнув, я заглянул в кабину. Барби моргала устало, глаза её покраснели, виднелись в них крохотные жилки. Оторвавшись от сидения с трудом, она выбралась, пошатываясь. Лицо самки приобрело сине-красный оттенок, под глазами пролегла темень. Пахло от неё кисловатым выделением потовой железы. Двигаться она могла и даже не жаловалась на усталость, но теперь наблюдать за ней стало мне неприятно. К чему мучиться? Видно эти существа не могли жить, не принуждая страдать подобным себе или что странно крайне — самих себя. В этаком огромном пространстве каждый может соблюдать свой ритм. Кормиться и двигаться так, как позволяют функции организма. Пищи – множества. После потери связи с истинным «Колуро», существа верят вымышленному и уповают на него. Привычные уклады разрушены, оставалось создать новые.
— Не обращай внимание… — отмахнулась она, всхлипнув, пряча припухшие глаза. Барби шмыгала носом, и когда я приложил руку к её твёрдому лбу, то ощутил неестественный жар. Требовался особый химический продукт, который за считанные наносы снял бы воспалительный процесс. Виной ему послужил холод и мокрота вокруг, существа внешнего мира совсем не переносили низкую температуру и повышенную влажность.
— Ги-де-е хи-им… — забеспокоился я, остановив её, прижав к себе. Она горела, пуская из глаз влагу, облизывая пересохшие губы. Потерев ей лоб, быстро обвёл пространство рукой.
— Не знаю, — пожала она плечами, дрожа от озноба.
Осторожно подняв Барби на руки, я помчался. Ближайший склад «тряпок и продуктов» нашёл нескоро. Она уже не издавала ни звука, но не погибла – я чувствовал ритм сердца. Пришлось перебрать множество продуктов, мои вкусовые рецепторы языка моментально распознавали необходимый продукт. Прейдя в себя, она приняла пилюли неохотно, кривляясь, будто мышцы лица не слушались. Завернув самку в толстый слой сухого тряпья, найденного под крышей, принёс пищу. Питаться ей не хотелось, только спать.
Мы провели под крышей долгий ритм. Свет снова сменился ночью. Но за сменой природного ритма я не следил, лезли в голову иные мысли.
Завёрнутая в спуд из шерсти Барби выздоравливала. Среда не менялась: капли падали с неба с некоторым интервалом. Звуки хлюпанья снаружи пробуждали бдительность, казалось, к нам приближались. Вслушиваясь, я испытывал тревогу, в этом «городе» меня приняла Горра, значит, здесь могли обитать не только «кракхи», но и разные «борхи», вырвавшиеся на поверхность. Что ж, если придётся лишить ритма жизни нескольких «борхов»-мародёров, защититься, то я сделаю возможное. Со мной не справится обыкновенный «борх» в одиночку. Мысли о возможном поединке между мной и существами из-под земли вызвали прилив адреналина. Сейчас, в ночной ритм, я точно не знал куда деваться. Напряжены были мышцы, сила наполняла тело.
Барби проснулась, услышав, наверное, как я шуршу обёртками. Она проголодалась явно — я слышал звуки её пустого живота.
— О-ох! – вдруг протянула она раздосадовано.
Живот её требовал испражнения. Откинув взмокшее изнутри покрывало, она вышла на улицу почти не слышно. Жар спал – химические вещества поворачивали вредные процессы вспять, но злоупотреблять ими не следовало. Переохлаждение всё же напомнило о себе – она кашляла, вернувшись. Растирая плечи руками, снова легла, закутавшись. Вяло приняв принесённые мной продукты, она успокоено разговаривала сама с собой – я не слушал, думал и думал, глядя на неё. Приятно было смотреть на неё, избежавшую летального исхода. Приятный ритм — ощущать себя спасителем пусть и такого ничтожного существа. Её мучила жажда, конечно, ведь она употребила столько сладкого. Воды здесь находилось много, в пластмассовых ёмкостях, но я внезапно решил, что не могу бездействовать лишь переходя от стекла к стеклу и наблюдая за изменениями снаружи. Раскрыв её, я намерился выпустить адреналин.
— Ой, снова… скорый какой! — тихо усмехнулась она, задрав длинный подол. – Спасибо тебе, Бог, бери, сколько хочешь…
Она стонала, завывая, подёргивалась, гладя мою спину тёплыми конечностями. Пахло от неё сильней. Отовсюду.
Напоил я её семенем вдоволь. Отвернувшись, она всё же не смогла выпить целиком, плевалась, бросая на меня сверкающий взгляд искоса хитрого существа. Запив, наконец водой из ёмкости, уселась, закутавшись снова. Уходить с ней можно было и сейчас, но не исчезала вероятность, что сделается хуже ослабленному организму. В качестве профилактики я снова дал ей продукт, запечатанный в бело-серую целлюлозу. От неё разило выделениями, я не мог позволить, чтобы со мной водилась пахучая самка низших. Чтобы отыскать металлическую ёмкость пришлось изрядно пройтись по огромному блоку, припоминается, названного ей «Ме-ега». Даже на одной уцелевшей стороне «Ме-ега» можно было потратить множество наносов: таким запутанным оказалось разделённое на отсеки пространство. Здесь не раз копались «низшие» и прикладывали конечности «борхи», указывал на это запах помёта и следы от жидких испражнений. Внутри постройки никто не прятался, исходившей вибрации я не ощущал, но было видно: совсем недавно здесь блуждали «низшие». Искать нужно стаю «низших», заметно, что ОНИ обитают лишь вместе — кормиться и существовать поодиночке им в тягость.
— О чём думаешь, Властелин? – спросила Барби. – Кого и что мы ищем?
Дунув, я выпростал из носа скопившуюся слизь – продукт распада, препятствующий дыханию. «Прыжки» температуры и повышенная влажность вредно влияли на моё состояние. От неожиданно-пронзительного звука моего носа, она вздрогнула, отпрянув.
Я искал существо, похожее на самку-Барби, но значительно породистее. Искал единственную; к ней я прикоснусь и узнаю точно до боли в груди и трепета – это ОНА! Необязательно знать нынешней помощнице моё назначение, к тому же вряд ли смогу доходчиво объяснить этот ритм. Рабская приверженность ко мне этой самки – внезапный химический процесс, который я не могу объяснить, только принять, как должное.
— Ищ-щу-у… що-о Бар-рб…! – произнёс я тяжело и рыча, исказившись. Мой взгляд выхватил из пестроты, разбросанных в отсеке предметов, цвет похожий на огонь…
— Рыженькую захотел?! — усмехнулась она слабо. – Найдём. След поймаешь? Мы жить не можем одни, наткнёмся на какую-нибудь резервацию… Через месяц будет теплее, лето ведь на носу.
Лето, лето… меня будто жаром обдало изнутри. Ни в тот ли ритм не стало меня на поверхности?
— Верно, верно… жду тебя и твои трофеи… Берегись!
Встрепенувшись, как мокрая птица, я схватил Барби за конечность и потянул.
— Погоди ты, Шустрик! – засеменила она, чуть не падая. – Зонт хоть возьму.
Мы отправились вглубь «города», но вскоре Барби погасила механизм, чтобы не привлекать внимание… Вибрация ощущалась на земле и во влажном воздухе, зыбкость подступала ко мне волнами. И впитываясь под кожный покров, заставляла сердце колотиться гулко, отдавать в голову. Явно её создавала не серая туча, заполонившая полнеба. Даже звуки после небесного электрического явления не могли взволновать меня настолько сильно. Резервация существовала точно так же, как в предыдущем месте. В неё вторглись «борхи», сбежавшие из-под земли. И построили нечто вроде центра по добыванию рабов. Вибрация исходила из-под земли… приложив к ней ухо, я понял в смятении: неверные «борхи» заваливали туннели, чтобы «кракхи» не выбрались наружу и не расстроили их НОВЫЕ ритмы. Разумная пассия могла помочь, послужив наживкой… мой запах неестественного «борха» привлечёт внимание стаи, я вряд ли исполню долг.
— Зачем тебе? – вдруг спросила она, видя моё напряжение, чувствуя настрой.
Объяснять смысла не было, легче изобразить. Иные таинственные ритмы взяли надо мной верх, сознание молчало.
Наклонившись, я стал рисовать на мокрой земле пальцем быстро-быстро.
— Может не выйти, ты знаешь, какие они?.. – испугавшись, залепетала она как деградирующая, через нос. — Просчитал скорость, у меня внутри уплотнение… — зарыдала она, судорожно касаясь своего живота. – Вот-вот я ходить буду с трудом, а ты хочешь – бегать… Как я рожу тебе в таткой обстановке?
— Брр! – вскинулся я. Раздражал её вопль больного существа, к тому же могли услышать… Да, мысли подсказывали нежелательный ритм: если промедлим, то помощница Барби погибнет, не разродившись, и моё существо придётся вытаскивать, разрезав живот. Навязчивые мысли трогали глубоко и ускоряли ритм сердца до такой степени, что я не мог на месте устоять – дышал запалёно и двигал руками хаотично.
— Не шучу, — она подняла серо-зелёную тряпичную оболочку, показав белый живот. Он действительно стал больше и выпирал её пуп.
Глядя на изменение, я представил с диким восторгом, что родиться СУЩЕСТВО. Моё: сильное, с генами мутанта, коричневато-серого цвета, с пигментными пятнами, будет сначала со вздутым припухшим лицом, сморщенным, складывающимся в жалкие гримаски. ОНО будет беспокойно шевелиться, кряхтеть, кидать мутный чёрный взгляд, искать того, кто зачал…
Из моей груди вырвался глухой стон: действовать следовало немедленно. Блага великому ритму «Колуро» — я экипировался, запасшись режущими предметами и жгучей приправой пепельного цвета, которую не выносили ни «борхи», «ни кракхи». Оставалось найти горючую смесь. Запах её исходил от «железяки», но если забрать изнутри: ни то что с места не двинется, а вообще тарахтеть перестанет.
Дальше я двинулся без «железяки», пошёл осторожно. Барби последовала за мной неуклюже, придерживаясь за мою руку, ох как скоро развивался плод… несколько смен их ритмов света – и самка погибнет от разрыва живота… нельзя её пока знать об этом. Расположившись низко в завале, я наблюдал за развернувшимся вдалеке «загоном рабов», постройку ОНИ превратили в «хранилище низших». Нет, из них не варили слизь для питания паразитов, как в бездне, не видел я отсюда ни дымящих труб, не чувствовал и специфического запаха, — ими пользовались, выращивая потомство, прибегая к химической мутации, шли в расход найденные реактивы. Виднелись брошенные в беспорядке разные металлические ёмкости, большие и маленькие, железные, темнеющие на свету, а возле них копошились крохотные фигуры «борхов», облачённые в разноцветные тряпичные оболочки.
Ветер выл над головой, меняя направление, я то и дело – залегал и выглядывал, вдыхая воздух осторожно.
— Эй, что с тобой, Бог? — ласково окликнула она, потрогав меня за голову. Я тотчас пробудился от дремоты… О неверный ритм невидимых паразитов – я проваливался в сон бесконтрольно. Воздух с поверхности усыплял, а быть может, я заболевал одним из их малопонятных недугов? На поверхности мне оставаться не стоило, хоть съешьте черви внутренности… Температура моего тела поднялась, борясь с враждебной обстановкой, самку я прижал к себе, пусть погреется по возможности.
— Ой, горячий какой, ты не болен? – пролепетала она, стушевавшись. – Слушай, я описаюсь…
Отстранившись, Барби задрала тряпичный слой и, покраснев, отвела глаза. Вылив журчащую пахнущую струю, легла на меня снова. Мешкать дальше не имело смысла. Моя вторая рабыня ждала, содержась в «загоне плодоносителей». Из глубины моего разума мчались полезные мысли, рождающие образы всё ещё живых и воюющих Куффа, Эдя, и этого… здоровяка, не помнил уже как звали… — воздух видно и снабжал мозг кислородом неправильно, одно ГОРЕ здесь! Мутанты обмазывались жидкостью из органов противника, маскируя свой запах. Несколько временных периодов им выиграть удалось. Рискну, сам «Колуро» велит и я, позаимствую идею павших. Но как ни мучай больное существо самки, придётся отвлечь внимание — Барби не останется без наложенного ритма, пусть действует пока возможно.
Встал я вместе с ней рывком.
В «железяке» содержался ценный нефтепродукт – горючая жидкость. Отсосав её через шланг в найденную пластмассовую ёмкость, я изобразил на земле схему действий.
— Вдруг попадусь, убежать я не смогу далеко! – пробубнила она, испугавшись. – Они меня запрут в неизвестно куда…
Вытащив длинный резак, я проделал резкое движение, заставившее воздух свиснуть. Барби сглотнула, замолчав. Но я не собирался её пугать – показал, что сделаю с «борхами», которые сбегутся на огонь… Только выжду момент. Со вздохом раздражения я указал на кабину «железяки».
— Подождём до ночи?! – произнесла она, вздрогнув, сложив руки на вздутом животе.
До ночного ритма самка спала, закутавшись в тряпьё, во сне она бормотала неясное, вспотев. Развивающийся плод начал вмешиваться в привычное устройство её организма. Мы выжидали в маленькой постройке – хранилище съедобного и несъедобного. Сквозь затуманенное моим дыханием стекло я наблюдал за обстановкой снаружи, прикидывал, с какой стороны вторгнуться к «борхам» с наибольшей эффективностью. Терять преданного помощника не хотелось крайне, до ноющей боли в животе. Из уродливой самки внешнего мира я «вылеплю» «борха»-помощника – раба, служащего хозяину блаженно.
Проснувшись, Барби вяло следила за мной, не поднималась, бледным было её лицо. Просвечивали на коже висков синие вены. Она страдала, эта больная вот-вот отяжеляющая самка. Существа подземного мира могли очерчивать границы своего страдания, отделять его от себя. Но увечные обитатели внешнего мира оказались лишены такой способности.
— Тааак-к, на!.. — сплюнул я искажённо. – Не… — я тряс коробку с пряностью, не открывая крышку.
Порошок мог помочь только на очень близком расстоянии. Мог сбить координацию настолько, что отказывались подчиняться мышцы, а дыхательные пути – принимать воздух.
Она закивала, тяжело вздохнув. Одолевал Барби ритм внутренней опустошённости. Что ж – такое у неё существо, такая бедная рабская страдальческая сущность… Я смотрел на неё с омерзением и восторгом одновременно. Претила моему жёсткому укладу её слабость, внутренняя и телесная. Мои внутренности ужа начало глодать необъяснимое сомнение. Я поклялся себе одним чётким и сильным движением исполнить задуманное, пролить чистую обогащённую подземную воду на грязный «источник», выбившийся в неверном месте.
Ночь была озарена ярким и вредным светом, но компенсировало состояние воздуха — он сделался мягче и теплее. Временами возникающая вибрация доносила пронзительную и навязчивую жалобу, словно Горра, не способная связаться телепатически, передавала эмоциональное состояние. Вибрация, смутный зов, — исходили поодаль от «загона рабов», туда и следовало двигаться.
— О-о, в дорогу!.. – Барби встретила меня шумным восклицанием, смысл которого я не понял – мысли мои занимало потаённое…
Слепящий свет раздражал, даже линзы толком не защищали. Я, прищурившись, смотрел на дорогу, высвеченную не то белым ни то бледно-жёлтым светом. Барби управляла «железякой», разговаривая сама с собой. Из глубины её болеющего меняющегося существа поднималась боль и пригасить её она могла только напрягая голосовые связки. Вертя обтянутый кожей штурвал, она вдруг начала задыхаться и стонать.
— Один я не справлюсь! – мысль будто сверлом пробуравила мне мозг.
Заглянув внутрь кабины снова, я исследовал её крупный живот. Следующее движение существа она не перенесёт, не позволят внутренности поддерживающие плод.
— Я щас, щас… прости, щас… — залепетала она, вспотев как после тяжёлого насильственного труда. Заведя «железяку», указала головой назад.
Вернулись на прежнюю землю. Она медленно и неуклюже пошла по изображённой мной траектории, дышала слышно и свистящими рывками. Пронзительная и тоскливая жалоба продолжала звучать, призывая вернуться… По влажному воздуху зов проходил словно мелкой приглушённой поступью как шаги по торфяному настилу.
Злость и сила нарастали во мне вместе с неотвратимой жаждой власти. С двумя пластмассовыми ёмкостями я рванул на территорию «загона». ОНИ: неверные «борхи» — не все, но некоторые устремились на запах, ветер дул слабо, но доносил подробности лихо. Гогоча, как безумные, стрекоча, как насекомые своими неловкими маленькими ртами, понеслись в круговую свалки, понеслись за Барби. Мне показалось, что её уже растерзали и мой ритм не сработает, но я попытался успокоиться, напряг тело и сжал кулаки.
— Как оказ… рх!..
Проверяющий охранник, неосторожный «борх», свалился, шипя, громко булькая, c множеством колющих ран. Он истекал кровью быстро, напорами струи вырывались из его как будто уменьшившегося тела. Нагнувшись, с лёгкостью я вырвал один орган, вытащил второй, сдавил склизкий «камень запаха» сильно, обмазал им грудь и лицо, в жёлтом ночном свете походящим на мховую квашню. Мой сгустившийся запах я превратил в ИХ…
Доносился кашель и дикие чихи, сдавленные и громкие крики стали оглушать местность. Пробив несколько отверстий в «хранилищах» реактивов, я ощутил: они приносили вред, не защищала даже моя мутированная природа. Мгновенные испарения, а тем более контакты с этими жидкостями могли отравить-обжечь если не насмерть, то покалечить изнутри. Сжавшись, я напрягся.
— Прочь, прочь! – я скорчился, схватившись за живот.
Спазмы, схватившие лёгкие, перебрались в полость живота. Я свалился, кашляя и сжимаясь сильней. Сконцентрировавшись с трудом, позволил организму мгновенно установить причину боли и «отрезал» её в угол тела – хранилища болей. Не ритм болеть – только исполнить заложенное… Я столько носил в себе могучих ростков и стану червяком, если не позволю им расцвести…
Бросив две пустых ёмкости, я освободился от лишней одежды. Контрастируя, запахи пота и крови разъярили. Вскочив на четыре конечности, я рванул к стенке «загона». Подпрыгнул. И цепляясь за выступы древесины и ржавого железа, полез наверх.
— Р-рвак! Глак! Брын! – ёмкости запрыгали, сталкиваясь друг о друга гулко, вспыхивало содержимое в них, выплёскивалось пузырями, испаряющимися, урчащими. Мою спину обдало горячим ядовитым паром, мигом вскочили на ней заболевшие волдыри. Хаотично залазили по стене блики от вспышек, поползли как червяки, загорелись пристройки от выплеснутой жидкости. Крики не унимались. «Борхи» понеслись обратно. Быстрей и громче качал кровь мой двигатель ритмов в груди, виски застучали. Ворвавшись через окно на верхний ярус, я схватил валявшуюся железу (видно ей воспитывали себе подобных) и саданул двух «борхов». Сложившись, они хватали воздух на полу. Размозжив им черепа, я сбежал по лестнице на ярус ниже. Пахло здесь отвратительно – за «низшими» не убирали ни помёт, ни жидкие испражнения. Они таки и томились в своём неугасающем зловонии, запертые в клетках поодиночке. Адреналин бился во мне, находя выход в резких движениях злости. Примчавшихся «борхов» я резал неистово. Подпрыгивал я высоко, доставая до деревянного потолка — пола верхнего яруса, хватаясь за свисающие цепи, ловко перебираясь по ним, раскачиваясь. Управляемым камнем я слетал вниз, давя забегающих «борхов». Они отлетали от меня, раня несильно, вспархивали, ударяясь о клетки глупой головой и ломающимися хрустящими конечностями. Перепуганные, задыхающиеся в ядовитом дыму «низшие» существа, стонали глухо, что-то кричали, захлёбывались, плюясь пеной. Проломив пол «борхом», я спрыгнул на нижний ярус. Сквозь нагнетающийся едкий и вонючий дым я разглядел существо с волосами цвета огня, краски на стенах… Она стояла на корячках жалко, кашляла, издавая мерзкие внутриутробные звуки, мотала головой, одурманенная, разбрасывая по плечам длинную скатанную и сальную ржу волос. Слёзы брызгали из её глаз. Колотилось моё сердце — едва ли не стучалось о кости грудной клетки, чудесная и одновременно паршивая горячая струя вливалась внутрь меня, покалывая внутренности. Дыхание перехватывало, вот-вот я не выдержу дыма.
— Это ОНА… ОНА!.. Давилась от гари и жара… — осенила меня горячая мысль.
Выломав железные прутья, я вынул её из клетки быстро, но осторожно – в животе самки созревала жизнь. Точнее две жизни, причём одна – полноценная, а вторая погибнет при рождении…
В её обильно слезившихся глазах я уловил блуждающий страх перед неопределённостью – такой возникает, когда существо гадает: живо ли будет, погибнет ли? Притупляющее разум, душащее организм действие дыма и моё неожиданное появление помогли избежать ещё трудностей — она потеряла сознание. Придерживая самку осторожно за спину, слегка придавил к себе, чтобы не повредить хрупкое тело. Покинув задымлённый «загон», побежал к Барби. Она лежала на спине и, покалеченная, кричала; её лицо было искажено от невыносимой боли. Водя медленно глазами, находясь словно в пустоте, её уже бесполезно стало включать в какие-либо даже ничтожные ритмы. Преданная Барби потеряла чуть ли не половину массы тела, высохла не то от боли, не то высосал мой плод… Очень жаль, сильно жаль – она служила искренно, любя, во славу ритмов «Колуро». В груди моей заныло, а в горле не то от поглощённого дымного воздуха поселилась горечь, когда я свернул ей шею, чтобы не мучилась.
Живот её проминался изнутри, гуляла кожа, вздымаясь кое-где. Плод, созревший и полный ритма, готовился выбраться и вот-вот задохнётся… одной рукой я разрезал живот Барби резаком, вынул за пуповину маленькое неустанно двигающееся и пищащее существо. Придавив его между грязной «ржой» и собой, помчался прочь, рванул на встречу зову, который усиливался.
— Возьмите образец кожи и крови! – призывали «борхи» соратников, бросившихся за мной в погоню.
— Вырастим мутанта на поверхности…
Я убегал, двигая ослабшими ногами, а за спиной — я улавливал краешком глаза — будто в чёрном жерле шипело и стреляло химическое пёстрое пламя, рассыпаясь дождём искр по сторонам. «Борхи» преследовали неотступно, неслись выносливо и сердито, слышались вырывающиеся из глотки хрипы. Сам я дышал нелегче: громкое дыхание подменялось свистом напряжённого горла. Левая рука, придерживающая маленькое кряхтящее существо и вонючую самку «низших» — оттекла и болела в локте. Зря не захватил верёвки, привязал бы ИХ к себе, двигался бы живей, не заботясь о «грузе». Во рту пересохло так, что горько было облизывать полость, в ноющих мышцах воцарялась пустота, вот-вот сведёт на НЕТ запас выносливости. Ноги гудели, шмякали о землю стопами, будто по привычке, стукали о камни, как деревянные, теряя ритм. Замерзало моё горло и густые слюни, расплываясь по щекам и губам, засыхали коркой. Бессознательно и с какой-то незрелой жестокостью как бы помогающей отвлечься от боли в мышцах я представлял, что сделаю с этой самкой под землёй. Сделаю с ней противно-приятное ИХ законам естества, превращу в заложницу неведомого, таящегося в темноте и только последние остатки памяти будут навещать её, когда…
— Преследовать! – доносилось из-за спины.
Но я бежал в лихорадочном полузабытье, отгоняя смутные предчувствия, никого не слышал, а лишь предвкушал ВСТРЕЧУ… Моя рука словно бы закостенела, но клетки на коже выделяющей липкую среду помнили, ЗУДЯ. И этот непрекращающийся зуд будто бы имел тоже память и жаловался, жаловался… Я выполнял заложенный ритм, испытывая священный восторг, наряду с болью в горячей груди выбивалось и ликование, неудержимое и сильное.
— Только бы донести, только бы не ослабнуть! – заклинал я себя жестоко, слыша быструю поступь и голоса. ОНИ стремились окружить и уже предпринимали попытку выбрать иной путь — видно с тревогой ощущали вибрацию, которую чувствовал я, и понимали, чем ОНА грозила.
Какое прошёл я расстояние – одному «Колуро» известно, внутри кипело, вот-вот упаду, расшибусь на скорости, обессилив, позволю растерзать своё усталое тело.
— Здесь… верно! Отходи медленно, ОНИ видят, ОНИ – окружили!
Меня будто переключило, закачав новый и мощный прилив адреналина, восполнив силу. Развернувшись, я пошёл приставным шагом, готовый одной свободной рукой разорвать кого угодно. Мельком огляделся: валялись возле не разрушенной постройки расколотые каменные «низшие», этих, наверное, изваяли в честь известных и достойнейших.
— Разделайтесь с ним! – загрохотали повсюду призывы подступающих «борхов».
— Возьмите образец крови, заберите плоть!
Внимание моё и реакция были обострены настолько, что я видел, куда и на какую маленькую рельефную грань сваливались капли пота с их судорожно дёргающихся голов и рук.
Взметнувшийся поблизости угловатый осколок от стены, был крупный и невероятно тяжёлый, но полетел с такой скоростью, что показалось: внутри он – пуст. Осколок сбил насмерть одного выбившегося вперёд «борха», затем другой, камень, поразил второго. Загоготав от страха, «борхи» пустились наутёк врассыпную, повизгивали как ошпаренные, удирали на четырёх конечностях.
Стояла в округе мёртвая тишина: ни угадывалось не единого копошения. Поддаваясь незримой, но вездесущей субстанции, всё ещё залитый вредным светом, внешний мир замер. Но, быть может, это я ничего не слышал, кроме внутренних позывов, кроме голоса прежнего — великого и правильного РИТМА. Передо мной, как древний призрак, восстала Горра, поражённая, лишённая левой руки наполовину, обожжённая, с бледными шрамами на теле. Но по-прежнему – прекрасная могучим телом, правящая, внушающая грандиозный РИТМ. Она надвинулась на меня вплотную, снисходительным взглядом окинула подобранных мной существ, полной рукой властно прижала к своей мягкой груди с восемью набухшими сосками, тёплыми, приятными, пахнущими молоком. Ощутив бархат тонкой кожи её груди, я успокоился. Со вздохом облегчения я погрузился в сладке забытьё. Мучения и скитания неизвестно где — позади. Позади боль и сомнения. Исчезла тревога бесследно, ликовало от радости сердце, плывя в благой зыбкости ритмов «Колуро». Горра приняла ожидающую потомства самку неохотно, урча недовольно, и если бы не моё умоляющее лицо, то отшвырнула бы её что камень. Нащупав сухими губами тёплый сосок материнской груди Горры, маленькое существо утихло, сосало слышно, захлёбываясь от жадности. Сосал и я медленно, водя, купаясь языком в сладкой жидкости, так славно заполняющей рот. Вместе с молоком Горры я узнал и ответы… С лёгкими слезами невероятной тихой радости на глазах я слушал… Бовва теперь не обижалась – благодаря тектоническим изменениям можно было пробраться в пространство с мутным воздухом, можно навестить родственницу, питающую органическое отвращение ко всякой печали, разделить крутой нрав… ИМ был нужен адреналин – бьющее через край шумное веселье на манер истязания не всегда сладкого, но забористого. Куфф, Эдь… Зобрэ — не выжили, но и не мучились — их сущности освободились от бремени ритмов бездны, перейдя в иное измерение — бестелесное, идеальное для путешествия. И тот неизвестный мутант, который меня таскал всюду – скитался и теперь по свалке в поисках изгнанных, мало ли кого ему придётся ещё потаскать, ритмы ведь – сущность непредсказуемая.
О блаженство питания, несравненное благо, неудержимое ликование – ОНИ излечили меня. Ни боли от заживающих ран, ни дикая усталость в ноющих подрагивающих мышцах, не могли вторгнуться в моё блаженное забытьё. Этому внешнему полному бушующего кислорода миру и пёстрых красок я предпочёл тихую земляную темноту со скупыми цветами окружающего. Неторопливо погружаясь под землю, я ощущал сильную, рельефную и прекрасную руку Горры, в удовольствии величайшем как разнообразие подземной жизни я наблюдал смутные видения; они передавали благодать и говорили тихо:
— Исполнено, исполнено, отдохни, а затем задай НОВЫЙ РИТМ…