"Расскажи о себе". (Глава 2)

Сидя в капитанском кресле, он смотрел в широкие прямоугольники иллюминаторов командного отсека, протянувшиеся вдоль всей передней стены- от пола и до высокого потолка, открывая обзор глубокой, бездонной черноты, зияющей перед крейсером, словно бесконечная пропасть- мрачная и мертвая, и думал, об утекающем времени. Искорки звезд светились прямо по курсу «Гремящего»- редкие, крошечные, далекие. Справа чернота космоса разбавлялась далеким шарообразным скоплением Юннимус, а слева был виден самый край их родного звездного скопления- Герра, выдвигавшегося из темноты космоса, подобно усыпанной яркими огнями, огромной массе света, имевшей резкую грань, с беззвездными пространствами Пустоши.
Эскадра находилась в дали от крайних звездных систем Герры, двигаясь на марше, вдоль созвездия Альмар, мимо границ Сообщества Марра, уходя к намеченному ранее сектору Пустоши, для проведения боевых учений.
Теперь все изменилось- они уйдут обратно к Герре.
За двенадцатью массивным терминалами приборов, расположенных по всей протяженности просторного, ярко освещенного командного отсека, сидели деятельные операторы, в синих комбинезонах младших офицеров, и с черными, выпуклыми наушниками на своих головах. Каждый из них выполнял отведенную для него роль в предстоящем изменении курса крейсера и всей эскадры.
Были слышны голоса команд, и частые пискливые сигналы приборов.
Ему удалось задуманное, казавшееся почти невозможным, почти немыслимым, и возникшая световая аномалия рядом с кораблями эскадры, и внезапные перебои в работе резонансной связи, пришлись как нельзя кстати, практически решив исход дела в его пользу.
И теперь, стоя на плоском возвышении «мостика», рядом с молчаливым Ясенем Восточным, наверное обдумывающим адекватность принятого адмиралом решения, Грок смотрел в обзорные иллюминаторы, и с растущим нетерпением ожидая ответа от группы координаторов.
Задуманный им маневр эскадры, это не поворот мчащегося по автостраде автомобиля- внося в свое движение почти незаметные изменения, корабли эскадры начнут долгий, можно сказать «ленивый» поворот, и такое- же долгое и «ленивое» торможение.
На то, чтобы отклониться от прежнего курса и лечь на курс к ближайшей звездной системе, эскадре потребуется без малого две недели, но внося в свой путь, пусть даже незначительные изменения, корабли уже через трое суток отклонятся далеко от прежнего курса. А как полагал Грок, в этом и заключалась их возможность спастись- уйти из Пустоши как можно скорее и, как можно дальше.
Укрыться среди диких миров приграничного Сообщества Марра, за облаками водородных туманностей, потеряться для грозного и не зримого врага.
Его внутреннее чутье, ни разу не обманувшее Грока за многие годы, подсказывало ему, что именно в Пустоши, на большом расстоянии от звездных систем Герры, находится то, что так сильно напугало его.
Конечно, некоторые из офицеров уже шушукаются между собой, и наверное называют его «старым дурнем»- пускай.
Потом, когда эскадра спасется среди миров Герры, они могут отправить его, хоть в лазарет, с последующей отставкой по недееспособности, но не сейчас!
Ни теперь.
Проклятая Пустошь смотрела на него из черноты космоса, внимательным, и как казалось Гроку, оценивающим взглядом.
Ему казалось, он был почти в этом уверен, что кто- то могущественный и таинственный находится с ними совсем рядом, строит свои угрожающие планы и готовится нанести роковой удар, все еще оставаясь не обнаруженным.
Эти размышления, питаемые его личным предчувствием, мало опирались на имеющиеся в распоряжении Грока факты. Начни он излагать перед офицерами крейсера свои доводы, основными из которых был его сон и слова сумасшедшего канонира, то ни о каком повороте эскадры речь бы даже не зашла.
Единственным кто охотно выслушал бы его слова, был бы главный врач корабельного лазарета.
Но Грок уже все взвесил и все для себя решил.
И удача, была на его стороне.
Голоса операторов заполняли атмосферу командного отсека монотонным, крикливым гомоном. Яркий свет белых, круглых светильников, вмонтированных в низкий, белый потолок, высвечивал круглые клепки в рифленом полу, холодной сталью блестел в глянцевых серых стенах, делая все помещение отсека похожим на огромный, железный гроб.
Странное сравнение, с неприязнью подумал он, и тут- же мысленно исправил собственную мысль, внеся в нее торопливое и опасливое изменение.
Ящик.
Это похоже на большой, железный ящик!
Грок перевел взгляд с иллюминатора на дальний пульт резосвязи, где стоял капитан второго ранга Микееч, о чем- то говоривший оператору- связисту.
Долго, долго возятся, раздраженно отметил Грок про себя.
Ему стало тоскливо.
Как- то все происходило ни так скоро, как бы ему хотелось.
Долгие согласования с экипажами других кораблей эскадры приносили для него беспокойное и мучительное томление, словно он сидел возле кабинета стоматолога, придя по причине удаления безнадежно разрушенного зуба.
Такое сравнение своих чувств ему то же показалось не приятным, и даже вызывающе неприятным, как если бы он обрисовал их теперешнее положение совершенно безнадежным.
Его тоска неизъяснимым для Грока образом, показала ему новую свою грань, и он вдруг вспомнил свое детство, а именно тот день, когда был еще сопливым мальчишкой, ожидавшим конца лета, чтобы отправится в школу, в свой первый учебный год.
Яркое воспоминание того лета оказалось неожиданно живым и успокаивающим, можно сказать- радостным.
В тот день из- за отсутствия облачности, небо представлялось Гроку бездонным морем, чистым и охваченным солнечным светом, с той лишь разницей, что оно висело у него над головой, а не плескалось возле его ног. То был действительно восхитительный день, и прекрасная погода не являлась причиной этой прелести, а лишь внося добавление- благостное и кричащее радостью.
Он стоял на тропинке, возле широкого газона, хорошо подстриженного и ухоженного, стоял завязывая шнурок на своем зеленом сандале, когда рядом с ним из травы глянуло на него, что- то светлое и блестящее. Сначала Грок посмотрел на неожиданный блеск в траве, без особого интереса- надо было торопиться домой, потому, что мама уже позвала его в окно их одноэтажного дома, выкрашенного в желтый, веселый цвет, позвала громко и требовательно, а значит медлить было нельзя, и если бы не капризный сандаль, так не вовремя распустивший шнурок, то Грок был бы уже в доме, прокричав свое «мама, я пришел».
Никакой спешки, конечно- же не было и он мог поиграть во дворе еще немного, штурмуя оловянными солдатиками картонную «крепость» в своей маленькой песочнице, но Грок хотел показать маме, что он «послушный сын», что ее слова означают для него главное и решающее значение, а значит его быстрый отклик в гостиной- «мама, я пришел» будет означать его послушание- безоговорочное, как исполнение приказа, а вместе с тем и его любовь к ней.
«Послушный сын».
Так говорил его отец.
«- Грок, любви без послушания, не бывает».
А он очень любил маму, и всегда хотел подчеркнуть эту свою любовь к ней. Иногда эти проявления сыновней любви выглядели неуместными и смешными, но для Грока это было неважно.
В ясном и прозрачном воздухе весело звенели на ветру, подвешенные у самого входа в дом, серебряные колокольчики, и их перезвон тонким эхом разносился над низкой верандой, быстро угасая в густых зарослях, растущего рядом ветвистого вяза.
«Веселый день», говорили колокольчики.
«День сказок».
И сейчас посмотрев в траву на, что- то блестящее и интересное, он решил отвлечься, всего лишь на секунду, выяснить, что- же там такое лежит, что привлекло его внимание, заинтересовало своим отраженным от солнца светом.
Присев, Грок обеими руками раздвинул торчащую, обрезанную траву, и его взгляду открылась горстка круглых бусин- белых словно снег зимой, сияющих отраженным светом, и на вид гладких, как виноград. Местами между бусин выглядывала толстая, белая нить, с запутавшимися в ней короткими, усыхающими стебельками травы.
Сначала Грок понял, что он нашел- мамины бусы, а потом светлая радость, потопившая в нем все остальные чувства, засветилась в его сердце, привнеся ему еще больший смысл, чем послушание.
Пару дней до того, они с мамой играли здесь в мяч, но из- за внезапно начавшегося дождя, пришлось спешно убежать в дом, бросив резиновый, синий мяч валяться на грязной, грунтовой дорожке, возле лужайки. А после, мама с огорчением объявила, о пропаже своих бус.
Грок тогда смотрел в ее светлое, овальное лицо, и видел в нем следы темного, горестного огорчения, наполнившего мамин взгляд и слушал звуки ее голоса.
Эти бусы подарил ей папа, на День Весны.
И бусы не были искусственными, подделкой и безделушкой, которых полным- полно в магазинах для дам. Отец привез ей эти бусы с Мадийского побережья в прошлом году, и каждая бусинка в этом ожерелье была настоящей морской жемчужиной.
Гроку вспомнился разговор отца и матери в тот день, когда поздней весной, вечером, при грохочущей грозе, отец явился домой из долгой командировки, и вручил ей этот подарок.
Они говорили в прихожей- с отцовского черного плаща стекали струйки дождевой воды и под его ногами доски паркета блестели умытым лаком, как новые. А мама пыталась стянуть этот плащ с его круглых, мощных плеч, улыбаясь и произнося слова- радостные и полные света.
Потом в руках отца и появилось это ожерелье- необыкновенно красивое, с золотым замочком, набранное из белого, крупного жемчуга, и мама говорила «ну, зачем, это же очень дорого», хотя Грок видел, что она крайне рада такому подарку, и этот ее мягкий упрек, ровным счетом ничего не значил, ни для нее, ни для отца.
И вот, теперь Грок смотрел на найденное в траве ожерелье, потом осторожно взял его вместе с мелким, травяным сором, и осознав свою находку, помчался под звон колокольчиков к дому, ликующе крича- «мама, мама»!
Она вышла в коридор, ему навстречу- взгляд ее карих глаз был встревоженный, но через секунду- другую, мама увидела в его руке большую горсть белого жемчуга, и лицо ее осветилось для Грока самым теплым и родным светом.
Не в силах молчать, маленький Грок повторял и повторял ей одно и то же, желая, чтобы этот ее свет продолжал светить в его сердце, наполняя его чистой и самой сильной радостью, которую ему, когда бы то ни было, удалось испытать за все прожитые годы:
— Мама, я нашел твои бусы! Я нашел твои!…
Чей- то голос вывел его из оцепенения.
Он вздрогнул.
Операторы за пультами управления продолжали вести разрозненные переговоры, Микееч уже подошел к другому терминалу и, что- то там высматривал на синем, выпуклом экране, возвышаясь над головой младшего офицера, сидевшего за консолью.
Грок удивленно уставился на стоявшего рядом с ним, капитана «Гремящего».
Все еще оставаясь под впечатлением неожиданно возникших воспоминаний, не полностью избавившись от призрака далекого детства, он посмотрел в лицо Восточного.
Его поразило то, что событие о котором он забыл, и которое совершенно стерлось из его сознания, как стертая пыль со стекла, неожиданным образом возникло перед его глазами, вспыхнув в душе, давно забытыми детскими чувствами.
И еще.
Эти чувства оказались свежи, словно все, что Грок сейчас вспомнил происходило с ним здесь и теперь.
— Что?- спросил он у Восточного.
На рябом лице капитана «Гремящего» отражалось выражение непонимания, наверное даже испуг, природа которого была Гроку не понятной.
— Господин адмирал, вы сказали мне, чтобы я рассказал вам, о себе.
— Не понимаю,- Грок наблюдал за глазами капитана, за их ни то испуганным, ни то растерянным выражением.- Я вам ничего не говорил.
Ясень Восточный уже открыл рот, чтобы произнести, какие- то слова, когда один из операторов, громко воскликнул:
— Прямо по курсу! Световая аномалия!
Грок посмотрел в большой передний иллюминатор- в блеске редких звезд, темноту по курсу «Гремящего» разбавило зеленоватое свечение, вытянутое и похожее на раздутое веретено. Слегка развернутая относительно звездного скопления Герра. Свечение нежно- зеленого света оставалась недвижимым, и в его центральной части оно усиливалось, заглушая звездный свет, маячивших за ним, звезд.
— Удаление ноль- ноль- дробь- пять стандартных единиц!- громко объявил оператор.
— Что это еще такое, черт бы его побрал?- в голосе капитана Восточного прозвучало не скрытая растерянность.- Дозиметристы, что у вас?
— Фон излучения во всех диапазонах неизменен, господин капитан!- ответил ему другой оператор.- Все в пределах нормы.
— Это же буквально перед нами, под самым носом!- Ясень Восточный не сводил своего взгляда с иллюминатора.- Радиационную защиту на полную мощность!
Он повернулся к стоявшему рядом Гроку, произнес:
— Через пять минут мы в это войдем.
Грок ничего ему не ответил.
Он видел приближающееся световое пятно, слышал резкие выкрики операторов у своих консолей, и чувствовал знобящий холод на своей спине.
«Расскажи, о себе».
— Передайте всем кораблям эскадры «на нас напали»!- голос Грока осип, и проскрипел в его горле болезненно и глухо.
Он закашлялся.
— Не вижу причин, господин адмирал…
И Грок закричал ему прямо в лицо, гневно и теряя самообладание:
— Немедленно! Черт бы вас побрал!
— Смею напомнить вам, что здесь я…
— Передать приказ по всем кораблям эскадры! На нас напали!- закричал Грок операторам, и уже не обращая внимания на слова Восточного.
Пока капитан «Гремящего» искал для ответа нужные слова, в командном отсеке зазвучала прерывистая боевая сирена, а еще через несколько секунд оператор с крайнего левого терминала связи, обернулся в сторону «мостика» и прокричал:
— Резосвязь не действует, господин адмирал! Не могу связаться с кораблями эскадры!
Капитан Восточный молчал.
Грок смотрел перед собой в иллюминаторы командного отсека, на быстро растущую в них светящуюся зеленую «кляксу», и впервые за свою службу растерялся.
А еще к его растерянности- внезапной и предательской, словно выбивающей землю из- под его ног, прибавилось чувство обреченности- холодное и тяжелое, как надгробная плита. Глядя на это свечение, Грок испытал острое, детское желание закрыть лицо руками, попытаться оградить себя от надвигающегося ужаса, как делал он, когда- то еще ребенком если его, что- то сильно пугало. Это воспоминание коснулось его сознания, открыло забытое, будто навеянное извне, некой неумолимой и проникающей во все силой.
— Три минуты до соприкосновения,- выкрикнул один из операторов.
Зеленое свечение надвигалось на крейсер подобно призрачной вуали, раскинувшейся посреди черного, мертвого пространства, и эта «вуаль» должна была вот- вот накрыть «Гремящий», как крыло неумолимой судьбы.
— Две минуты до соприкосновения!
Сквозь писк приборов и шум голосов, Грок неожиданно и отчетливо услышал слова своего отца, сказанные им пропасть лет назад, так давно, что память о них давно покрылась седой пылью времени, и исчезла в череде лет, казавшихся ему бесконечными.
— Нельзя брать в жены девушку «из низов», сынок.
Он вздрогнул как от удара под- дых, глянул на стоявшего рядом с ним Восточного, но тот сейчас смотрел в лобовые иллюминаторы, где на смену черному космосу, пришло нежное, зеленое сияние, а на лице капитана «Гремящего» застыло выражение опасливого недоумения.
Грок мог поклясться в том, что голос отца явно прозвучал с ним рядом.
В эту секунду его мысли и чувства начали проваливаться в вязкий кисель из воспоминаний и слов.
— Она всегда будет тянуть тебя ко дну, Грок,- снова прозвучал голос его отца.
Грок вспомнил.
«Теплый вечер».
Так он называл про себя последнюю встречу со своей Асалель.
Даже запах ее волос вернулся из небытия, и тихий, сухой шум ночного ветра за занавешенным тяжелыми шторами окном, в спальне чужого дома.
Это воспоминание- острое словно бритва, полоснуло Грока по живому нутру, вскрыло спрятанное, показало ему забытое- нежность, ласку, и желчь.
Там было, что- то еще.
Что- то наполнявшее эту ночь своим присутствием.
«Отметина».
Он вспомнил.
Этой «отметиной» был звук маленького игрушечного пропеллера, прикрепленного к длинной палке во дворе того дома, среди густых кустов сирени, на краю узкой, бетонированной дорожки, с беленным, щербатым бордюром, и именно звук изогнутых лопастей, той детской игрушки, наполнил собой, как казалось Гроку, весь мир забытой ночи, летал под потолком темной комнаты, как будто подглядывая за ним…
— Капитан! Крейсер стоит!
Ясень Восточный перевел свой растерянный взгляд с иллюминатора на офицера, у терминала навигации.
— Что?- голос капитана прозвучал сипло.
— Скорость корабля на нуле, капитан! Я не знаю, но…
— Это невозможно. Ваши приборы врут!
— Я проверил по оптике, капитан. Относительно звезд мы стоим!
Грок слушал, не в силах заставить себя, что либо сказать. В его горле сжался удушливый спазм.
Корабль не мог моментально остановиться, это физически невозможно.
И тем ни менее он хорошо расслышал слова офицера- оператора.
Далекий, сухой треск пропеллера покрывал собой звуки боевой сирены, но Грок не искал источник этого неуместного здесь звука. Он уже внутренне принял его, как неизбежную реальность, как и то, что «Гремящий» неподвижно замер на месте, нарушая все известные законы физики.
Отрывистые звуки боевой сирены, коротким эхом отражались от стен командного отсека.
— Включите маневровые!- голос капитана Восточного дал «петуха».- Работайте маневровыми! Курс два- пять- ноль!
В этот момент, когда Грок таращился на зеленное сияние в лобовых иллюминаторах, там резко и прямо вспыхнули две ярко- красные линии, прямо по курсу эскадры, оставив призраков малинового цвета в его глазах.
И тут же от терминала «контроля» закричал оператор:
— Эскадренный крейсер «Тяжелый» ведет огонь из плазменных орудий!
— Куда они палят?- Ясень Восточный схватился обеими руками за поручень «мостика».- Связь! Мне нужна с ними связь!
Грок продолжал смотреть перед собой в иллюминатор на зеленой свечение в космосе.
Еще несколько ярких линий резанули аномалию перед эскадрой- космолеты вели огонь из плазменных орудий по не определенному врагу.
Он встал на ноги.
— Господин адмирал!- Ясень Восточный повернул к нему свое одутловатое, рябое лицо и с раздражением в голосе, крикнул.- Что мне вам рассказать? Что вы хотите услышать от меня? Вы потеряли над собой контроль!
Грок смотрел на него с чувством оторопи и устрашающего его самого, понимания происходящего.
В тот самый момент, когда он собирался, что- то сказать Ясеню, и его сознание уже сложило эти слова, прямо посреди командного отсека, в самом проходе между вторым и третьим терминалом, возник яркий, изумрудного цвета тонкий луч. Он бил из пола в потолок и было похоже на то, будто кто- то направил на корабль мощный фонарь и просветил его, словно космолет был сделан из прозрачного стекла.
Это сравнение с происходящим, родилось в воображении Грока сразу, как только он увидел этот неподвижный, зеленый луч, возникший поперек прохода между терминалами, совсем близко от сидящего за пультом управления оператором.
Тут- же, спустя пару секунд еще три таких- же луча пронзили палубу отсека и замерли каждый на своем месте, ярко светя дрожащим изумрудом.
— Открыть огонь из плазменных орудий- прямо по курсу!
— Господин капитан, орудийные палубы не отвечают!
— Что происходит?
— Атака!
Грок неподвижно стоял на месте, глядя на появление новых лучей, возникавших то тут, то там, на начавшуюся панику среди людей за пультами управление, слушая крики и видя непонимание в удивленных и испуганных лицах операторов.
— Маневровые включены! Курс два- пять- ноль. Мы стоим, господин капитан!
Паника- худшее, что может случиться на корабле.
Хуже пожара.
Хуже войны.
Грок усвоил этот урок много лет назад, когда командовал подавлением мятежа на базе «Спиральной».
Ему приказали «сделать по- тихому», и он сделал это, расстреляв всех, кого удалось захватить в ту подлую и мрачную ночь…
Усилием воли- почти невозможным, почти истошным, как вопль, Грок постарался сбросить с себя вязкое оцепенение, и воспоминание о мятеже помогло ему взять себя в руки.
— Торпедный!- крикнул он, постаравшись придать своему голосу всю властность на которую только был способен.- Торпедный!
— Что… Вы не можете...- лицо Восточного дергалось, его губы побелели.
С этим все понятно, решил Грок.
Капитан скис.
Тряпка.
Сопляк.
Он не увидел ни кого за пультом управления «торпедного» терминала, и уже приняв решение, быстрым шагом, почти бегом, выскочил с капитанского «мостика» в третий проход, где еще не было зеленых лучей и путь казался единственно надежным, и схватив в ворот кителя первого попавшегося ему оператора, спешившего куда- то удрать, встряхнул его, крикнув:
— Кто такой?
— Лейтенант Арчи… Арчи Замятин, господин…
— Терминал!
— Связь.
— С торпедами управишься?
— Управлюсь, господин адмирал.
— Давай за мной, парень. У нас мало времени.
Грок боялся, что этот чернявый лейтенант, которому на вид было не больше двадцати пяти лет, сейчас сбежит бросив его здесь, но тот напротив, двинул вместе с ним ко второму ряду терминалов, толкаясь с налетавшими на них операторами.
Они быстро оказались, где надо- Замятин упал в операторское кресло, синего терминала управлением атомными торпедами, что- то там включал, крутил блестящие циферблаты настроек.
Крики вокруг них становились громче, не прекращались.
К черту страх.
Грок смотрел на действия Замятина, и внутренне наливался не высказанной злобой- не понятно к кому.
— Давай сынок,- он по- отцовски положил на плечо оператора свою правую руку и с удивлением заметил в ней хромированный пистолет, не помня, как и когда успел вытащил его из кобуры.- Разнесем этих мерзавцев к чертовой матери. Залп всеми аппаратами, дистанция сорок километров. Нам достанется, но мы их спечем, как пирожки.
— Торпеды могут не взорваться, господин…
— Почему?
— Нет связи. Дистанцию от корабля не выставить.
— К черту дистанцию. Установи таймер торпед на пять секунд от старта до взрыва. Смелее, сынок. Мы…
Его кто- то прервал.
Чья- то рука с силой сжала левое плечо Грока, и резко повернувшись он увидел перед собой капитана Восточного.
— Вы арестованы,- Восточный говорил поспешно, его глаза казалось вот- вот выскочат из глазниц.- Я приказываю прекратить, и…
Грок резким движением выбросил руку с пистолетом вперед, и упер ствол оружия прямо в потный лоб Восточного.
— Пристрелю, дурак!
На секунду ему показалось, что его палец сейчас же нажмет на курок.
— Пшел к собакам! Сопляк.
Восточный отшатнулся от него, и бросился побежать по проходу от терминалов, крича что- то.
— Ну? Чего ты там копаешься, сынок?
— Ввожу данные в первую батарею торпед. Всего- двадцать шесть торпед первого залпа. Пять секунд до взрыва, от старта… Мне надо три минуты, господин адмирал. Три минуты и…
Три минуты.
Грок замер на месте.
Иногда «три минуты» могут оказаться слишком длинными.
Как тогда, на «Спиральной».
Мятежникам не хватило всего лишь пяти минут, чтобы поднять с базы свои тяжелые истребители, и Грок нанес по ним удар с низкой орбиты- били «в упор», из плазменных орудий крейсера «Зов карчи», вися над их головами.
А потом он лично расстреливал, перешагивая через трупы и стирая, о жухлую траву кровь со своих ботинок.
Тридцать лет назад.
Его карьера стремительно полетела вверх, и быстро став адмиралом, Грок был назначен командующим Второй Эскадрой Содружества Талм, став «отцом командиром» ведущим с подчиненными разговоры «без погон», похлопывая некоторых по плечу, и иной раз позволяя себе сальные анекдоты под общий, одобрительный смех.
Это после «Спиральной» он вдруг решил стать «отцом командиром».
После той крови на ботинках.
Но сейчас главное дать залп- по позорному ужасу прошлой ночи, и не важно кто там кричит, и вопит истошно, за его спиной.
Ничего не важно сейчас.
«Три минуты».
Хорошо тому, у кого есть время.
Времени не осталось.
— Расскажи, о себе.
Эти слова- властные и настойчивые, прозвучали в его голове подобно набатному гулу вырвавшемуся из большого, медного колокола.
Грок вздрогнул, пальцы его правой руки конвульсивно сжались и револьвер, давно позабывший о своей способности стрелять, сухо грохнул выстрелом, прямо над ухом оператора Замятина, сидевшего у «торпедного» терминала, и этот паренек от внезапного испуга уткнулся лицом в клавиши пульта управления, бормоча одно и то же «что».
Пуля ушла, куда- то в потолок.
Грок отступил на шаг, держа пистолет перед собой, вертел головой по сторонам, видя мечущиеся по проходам между терминалами людей, и яркие жгуты изумрудного света пронизывающие пол по всей площади контрольного отсека.
И слышал крики.
И видел упавших, скорчившихся на полу, до которых ни кому не было ни какого дела.
Повинуясь стадному рефлексу, офицеры- толкаясь и что- то крича, бежали в сторону выхода, к открытому, бронированному люку.
Непостижимое предстало перед Гроком в виде Слафы Желудя, скорчившегося возле кресла оператора по другую сторону прохода, возле терминала «связи»- без фуражки, темные волосы прилипли к выпуклому лбу. Руками тот держался за блестящую стойку радара, пустые штанины его форменных брюк двумя скомканными тряпками жалко лежали на полу, словно кто- то надел на безногого инвалида офицерские штаны, а из- за правого плеча Желудя, непонятно откуда взявшись, торчала голая, желтая рука, с неправдоподобно длинными, мощными пальцами, и эти пальцы, оканчивающиеся острыми, грязно- серыми ногтями, впились в его подлобье, ниже черных бровей, погружаясь в темнеющие глазницы и выдавливая из них густую, бурую кровь.
Желудь кричал.
В общем гвалте и шуме боевой сирены, Грок не разобрал его слов.
— Кто ты?- закричал он, водя револьвером по сторонам, и ему казалось, что сердце вот- вот разорвется от своего частого и надрывного биения.
Ответа не было.
И тут он увидел, как прямо из спины Замятина, уже начавшего снова, что- то крутить на пульте управления, вырвался и ушел в потолок яркий и чистый луч зеленого цвета, а сам Замятин вздрогнул, откинулся на спинку кресла, и теперь этот луч перешел на макушку его всклокоченной головы.
Глядя на судороги парня, Грок попятился назад, налетел на низкую перегородку между рядами терминалов и опрокинувшись навзничь, полетел головой вниз, и рухнул на пол, больно ударившись затылком. Он быстро и по- мальчишечьи на четвереньках заполз под ближайший терминал и буквально столкнулся с сидевшим под консолью оператором.
Лысый, дородный дядька, в мундире лейтенанта- электронщика таращился на Грока своими бесцветными, выпуклыми глазами и в его неподвижном взгляде читалось истошное «не шуми».
Так они с минуту и глазели друг на друга, не двигаясь, молча слушая звуки хаоса над своими головами.
Что- то стекало от затылка Грока к его согнутой шее, щекоча кожу черепа.
— Надо уходить,- хриплым шепотом сказал он оператору.- Сейчас.
Тот истерично замотал своей головой.
Пистолет Грока куда- то исчез, потерянный им при падении, а в голове начало звенеть тонко и противно.
— По моей команде…
Он не договорил.
Тело Грока парализовало, скрутило мощной судорогой, а взгляд уловил изумрудный блеск над его головой, как будто включился луч мощного фонаря, бьющий снизу, из- под самого Гроковского живота- вверх, в стальную панель пульта управления, сделавшуюся сейчас потолком.
Грок повалился на правый бок, смешно поджав под себя ноги. Его недвижимый взгляд парализованных глаз, видел мелькание кистей рук отползающего назад оператора.
И его колени, в синих, измятых брюках.
И…
— Расскажи, о себе.
Кишки Грока свело мучительно и страшно и его вырвало.
Он лежал правой щекой на рифленом, холодном полу, глядя в прошитую выпуклыми заклепками серую панель пульта управления и чувствуя, как по его щеке стекает то, что еще секунды назад надежно находилось в желудке.
И не имея сил и возможности противиться происходящим в нем переменам, Грок словно бы раздвоился, предоставив одному себе продолжать безучастно лежать на полу и таращиться перед собой, а себе другому- возникшему из небытия времени и событий, рассказывать и вспоминать, как если бы у него вдруг прорезалось бы неудержимое желание поговорить и вспомнить, о себе.
Тот- второй Грок, пришел с яркими образами прошедших лет, с забытыми чувствами и надеждами, листал их, как листают толстую, пожелтевшую книгу, украшенную разноцветными картинками- яркими, правдоподобными, настоящими.
На секунду Грок даже забыл о своем страхе.
Он увидел нечто новое для себя, хотя ничего нового в том не было, и напротив, все восставшее в нем теперь, обозначило собой некую радость от встречи, некое печальное чувство ностальгии по забытому и вдруг воскресшему из глубин ушедшего времени, со своими переживаниями, образами, и болью.
Что- то настойчиво лезло ему под правое ребро, расталкивая непослушную плоть острыми, твердыми пальцами.
Именно пальцами.
Грок был в этом уверен.
И не имея возможности закричать от рвущей его боли, и внутренне замирая от ожидания еще больших страданий, он каким- то таинственным образом находился сейчас и в другом месте, где в тишине ночи слышался приглушенный и сухой стрекот, игрушечного пропеллера.
Прерывистое дыхание Асалель слышится в темноте комнаты, а его собственное- сдержанное и затаенное, переполняет его грудь настойчивым желанием.
— Любимый.
Ее голос- мягкий и доверчивый прозвучал словно песнь весеннего ветра, и в нем были и радость близости, и вера в счастливое будущее, и…
Грок уже знает- она не будет его женой.
Потому, что это может повредить его планам на жизнь, разрушить красочную картинку скорой карьеры, нарисованную перед ним его отцом.
Он знает об этом.
И знает, что с завтрашнего дня станет избегать ее, словно навязчивое, унылое приведение.
— Грок, ты любовь моя.
И он слышит в себе заглушаемый похотью укор совести, замечает едкий яд стыда, и тогда его напор становится решительнее, а движения увереннее.
Он чувствует как дрожат пальцы его правой руки, пытающиеся расстегнуть пуговицы на ее блузке, и как под тонкой материей сильно бьется ее доверчивое сердце. А потом было все- теплое, трепещущее тело Асалель, и радость обладания ее теплом, и приятное осознание ее стыдливой неумелости, когда Грок по- хозяйски вошел в нее…
Потом, уже под самое утро, сидя на краю кровати и куря сигарету, он старался не смотреть в ту сторону, где в свежей темноте бледнело ее лицо, а обнимающие его руки девушки- тихой и счастливой, ласково гладили его грудь.
— Грок, если у нас родится мальчик, то как ты хотел бы его назвать?
А он, от внезапно напавшего на него приступа смеха, потому, что все это показалось ему действительно смешным, старается не выдать своих чувств, и дождавшись утра, уйти из ее дома навсегда, спрятав произошедшее в самый дальний уголок своей памяти, и наглухо закрыть туда дверь.
Асалель.
Она потом так и не вышла замуж, и детей у нее не было.
Она работала, где- то на заводе электронных компонентов, иногда пила, и как- то раз попала под проходящий по улице автобус.
Он узнал об этом спустя много лет, когда непонятно зачем, решил тайком навести, о ней справки.
Тогда ему казалось, что память о ней уйдет вместе с ушедшей Асалель.
Но та ночь, старательно им забытая, вернулась теперь, и он слышит ее голос- доверчивый и счастливый, словно у нее были основания для такого счастья.
— Назови сама, как хочешь.
Ее руки обвились вокруг него, словно желая оградить его от любых огорчений, своей любовью- верящей в надежду.
Грок дергается от дикой боли- что- то лезет в его нутро, ломая на своем пути гибкие, хрустящие ребра, и пламень ослепительной боли толкает его туда- к своему другому Гроку, в стремлении спастись и укрыться от воцарившихся мучений.
— О!- он слышит это «о», в каждой клетке своего существа.- Еще. Еще.
Новое, ужасное чувство возникает в его спине, и твердое понимание происходящего касается сознания Грока.
Там, из его спины, под натянувшимся синим сукном, растет нечто, удлиняется и крепнет, со своими пальцами, знающими, что и как следует делать.
Страницы его жизни сменяют одна другую, шумят голоса людей, когда- то ему знакомых, и проходят события, от которых давно не осталось следа.
Рифленый пол перед его лицом блестит бардовой лужей, натекшей от лежавшего в шаге от Грока, притихшего оператора- электронщика, и в этой густеющей крови, лежит выдавленный глаз- белый, с бесцветной радужкой вокруг большого, черного зрачка, и безобразные ошметки чего- то красного, прилипли к его пожелтевшей, округлой поверхности.
Ужасное пришло.
Он уже не ищет, как с этим бороться, потому, что борьба тут невозможна. Грок- содрогаясь от конвульсий и слыша собственный задушенный крик, больше похожий на невнятное мычание, хочет только одно- скорейшего прекращения страданий.
Но боль не прекращается, и картинки прошлого плывут перед его воображением, сменяясь и внося новые, по прежнему яркие чувства.
— Это. Расскажи.
И он видит и рассказывает.
Тот- второй Грок, явившийся из ниоткуда.
Они сказали ему «сделать по- тихому», это значит «не оставляя свидетелей».
Грок получил такую директиву от командования Флота, когда его крейсер «Стремительный» шел от созвездия Паука.
Ближе всех к базе «Спиральная».
Это правильно- не оставлять свидетелей мятежа.
К чему общественности знать, о подобных происшествиях?
Это плохо отразится на репутации всего Содружества Талм.
«Сделать по- тихому».
Он не вышел с мятежниками на связь.
Не стал выставлять ни каких предварительных условий.
Вместо того, «Стремительный» снес на своем пути жалкую разведывательную станцию «Окно- 3», вышел на орбиту планеты и без предупреждений засыпал мятежную базу бомбами и уничтожил их истребители ракетами. Его плазменные орудия в считанные секунды выжгли все живое, находившееся на открытой местности базы, а последовавший за этим десант, довершил полный разгром мятежников.
В плен удалось взять немногих- двести пять человек.
И его помощник- крайне удивленный и растерянный от услышанного от Грока приказа, долго артачился, не желая «пачкать руки». Тогда Грок сам подал пример.
В ушах Грока зазвучали его собственные, гулкие шаги, эхом тонущие в длинном коридоре базы, обложенном синем, глянцевым кафелем.
— Не надо быть тряпкой,- сказал он тогда своему помощнику.
Он обходил лежавшие в коридоре тела, хрустел ботинками по осколкам разбитых окон.
— Приказы надо выполнять, Мурей. Да, это не приятно. Возможно, что не совсем законно. Но пожар следует тушить до последней искры.
Что- то холодное и подвижное, медленно и неспешно наматывает его кишки на большой кулак, и чувствуя, как рвется внутри его плоти тонкая ткань, оглушенный нескончаемой болью, Грок кричит, но вместо крика из его раскрытого, перекошенного рта течет почти неслышимый звук шипения.
И он видит, видит свою руку с лучеметом, и горящий на его узкой крышке зеленый огонь индикатора.
Мятежники, в синих и оранжевых мундирах Космического Флота Талм, согнанные в просторное помещение пустого склада, мечутся в свете уцелевших на потолке, белых фонарей, а Грок- не прицеливаясь, словно забавляясь, стреляет по ним, наполняя пол склада неподвижными телами и кровавыми лужами.
Десантники из его группы, то же открыли огонь на поражение- били в упор по безоружным мятежникам, и Грок испытал чувство поддержки и удовлетворение собой, как тем, кто исполнил начальственный приказ.
Десантники стреляли из штурмовых лучеметов, и все было быстро кончено.
Но первым начал он- Грок.
Грок- командир.
Грок- молодец.
Грок- надежный солдат.
— О!- голос, от которого все существо Грока дрожало в приступе ужаса, был доволен.- Грок- командир. О! Еще. Еще.
А когда его десантники грузились на штурмовики, он подошел к Мурею, неподвижно стоявшему возле догорающего остова истребителя, и по- дружески похлопал его по покатому плечу, сказав примирительно:
— Все закончилось, Мурей. Все будет, как обычно.
Грок чувствует движение губ на своем лице, означающее доверительную улыбку, и видит окаменевшее лицо помощника, который не нашелся, что ему ответить.
А после, Грок вытирал ноги от налипшей к подошвам ботинок грязных, бурых сгустков, и глядя на черную, жирную копоть, лежавшую на листьях поникшей травы.
В вязкой, нестерпимой боли, летят перед ним страницы прожитой им жизни, и ему кажется- мучительно и отчаянно, что эти страницы никогда не закончатся, и его страдания будут продолжаться бесконечно долго, бросая Грока в отчаяние недоумения, этой чудовищной пыткой.
Он рассказывает и рассказывает, и не может прекратить этот свой рассказ, глядя в движение прошлого перед своими глазами, прислушиваясь к звукам голосов доносящимся от туда, и одновременно с этим утопая в боли пришедшей к нему извне.
— Мама, мама, я нашел твои бусы!- его маленькие ручонки протягивают матери горсть бело- матового жемчуга, и Грок наполняется искренней и самой сильной в своей жизни радостью, которую после никогда не мог испытать.
Розовые стены прихожей в их доме, с отсветом солнечного света, льющегося через большое окно рядом с входной дверью, приносят Гроку тихое чувство счастья, и он сквозь боль, слышит это чувство- надежное и родное, которое означает «ты дома».
Его сотрясают предсмертные судороги.
Выросшая из его спины мощная, бледная рука, обхватила голову Грока остроконечными пальцами, и последнее, что он услышал в своей жизни, был оглушительный треск его лопнувшего черепа.

******* *******