Я забыл. (Глава 5)

Стоя перед зеркалом, возле шкафа в своей капитанской каюте, Чак смотрел на отражение своего лица, на щеках, под носом и на подбородке которого, уже обозначились первые ростки черной щетины.
Он стоял босой на теплом, рифленом полу, в трусах и в свежей майке, что предусмотрительно уложила ему в сумку мать, и думал, о завтрашнем дне- беспокойном и полным не ясных предстоящих хлопот.
Конечно, если полковник действительно выполнит свое обещание и в шесть часов утра к «Шершню» подойдут обещанные Спавиком машины…
Неожиданно Чака посетило легкое головокружение, едва уловимое и робкое, как осторожная птица сидящая на подоконнике окна, а следом за ним его тело вдруг испытало необъяснимую легкость, словно вес для него перестал существовать, превратив гравитацию в ничто.
Это странное состояние продолжалось с ним короткое мгновение, и так- же быстро пропало, не успев напугать Чака, своей внезапностью и необычностью.
Спать, спать, тут- же решил он, отшатнувшись от зеркала.
Был трудный день, но все сложилось так удачно, так славно…

******* *******

… Но все сложилось так удачно, так славно.
Чак улыбнулся, посмотрел в темный иллюминатор, за которым непроглядную ночь рассекали лучи Радужных Пространств.
Это зрелище было завораживающим.
Это было красиво.
На это он мог бы смотреть целую вечность, но ведь завтрашний день будет таким трудным, таким тяжелым, и следует хорошенько отдохнуть, чтобы справиться, чтобы все сложилось так- же удачно, как сложилось сегодня вечером.
Славно и удачно.
Он уже собирался лечь в расправленную кровать, под которой стоял накрытый крышкой желтый эмалированный ночной горшок, с нарисованным утенком на выпуклом боку, когда в дверь его каюты, кто- то настойчиво постучал.
Это было ни к стати.
Совершенно ни к стати.
Чак недовольно покосился на входную дверь, на мелкие блестящие головки шурупов, удерживающих ее хромированное полотно, на веселые картинки, прилепленные к этой сверкающей полировке, каким- то озорником, и подумал, что в принципе, можно и не открывать дверь никому, а сделать вид, что он давно лег спать, и…
В дверь с той стороны снова постучали.
Хорошо.
Он откроет.
Но если это разносчик товаров, то Чак пошлет его ко всем чертям! Повадились шляться по ночам, будто для них дня нет. Космолет, это не проходной двор, куда можно вот так запросто придти и трясти своими сумками, набитыми всякой ненужной мелочевкой- лимонадом, водкой и порнографическими журналами.
Он поправил на себе зеленую пижаму, на левом карманчике которой висела белая, глянцевая бирка, с надписью «капитан космолета- Чак Флоббер», глубоко вздохнул, убеждая себя в своем терпении и в прежнем сохранении вежливости, и испытывая затаенное раздражение, открыл входную дверь каюты.
В тусклом свете притушенной люстры, висевшей посреди широкого коридора «Шершня», на пороге каюты Чака, стоял Слушатель- светло- серый костюм, галстук «бабочка», в черных, лакированных туфлях на толстой, резиновой платформе, он стоял и смотрел в лицо Чака, улыбаясь доброй и все понимающей улыбкой.
Слушатель!
Чака словно ударило током.
Как он мог, о нем забыть?
Ведь он обещал Слушателю, и даже намеревался к нему забежать перед отлетом, но все как- то не сложилось. А теперь Слушатель, этот инициативный добряк с открытым, слегка вытянутым лицом- всегда чисто выбритым, с понимающими, проницательными глазами, пришел к Чаку сам, и теперь этого нельзя исправить, нельзя отменить, а остается только краснеть от стыда за себя и за свою проклятую забывчивость.
— Я… Я забыл!
Чак буквально выдавил из своего горла это слово, которое впрочем не могло оправдать его неучтивого, совершенно недопустимого отношения к Слушателю.
— Я могу войти?
Он еще спрашивает!
Как будто кто- то может ему воспретить!
— Конечно, конечно,- и Чак поспешно, испытывая стыд за свою забывчивость и неловкость от создавшейся- нелепейшей ситуации, отступает вглубь капитанской каюты, давая дорогу уже делавшему уверенный шаг, Слушателю.
— Не помешаю?
Слушатель ищет взглядом, куда он может пристроить свою тонкую, черную трость, с черной, сверкающей рукоятью, по форме напоминающую Чаку, ни то голову льва, ни то полированное, эбонитовое яблоко, а может и вовсе ни то и ни другое, а нечто необъяснимое, то, что воображение Чака не в силах описать, а значит и обозначить хотя бы приблизительный образ, этой диковиной и невозможной формы.
Чак жестом приглашает Слушателя за большой стол каюты, и поспешно придвигает к гостю самый крепкий, самый надежный стул из стоявших возле стола, с высокой, изогнутой спинкой, отливающий красным, полированным деревом.
Слушатель садится на стул, его черный пиджак расстегнут и белая, ослепительно белая сорочка выделяется на фоне всего, что есть в этой бесцветной каюте, сияя ровным и уверенным светом.
И еще булавка, приколотая к воротничку его ослепительно белой сорочки, кажется еще более ослепительной, еще более невозможно яркой, но лишь с той разницей, что алмазная головка булавки сверкает бледно- зеленым светом, от чего по унылым стенам каюты расходятся во все стороны призраки салатовых бликов, подчеркивающих каждую неровность стен, каждый их малейший изгиб, и тогда в эти ямки на матово- синем пластике, стекается призрачная тень, чтобы обозначить собой некую брешь из мира Чака, в неведомый мир Слушателя.
Чак присел на соседний стул, старается смотреть в лицо Слушателя, и не может. Его взгляд борется со внутренним стыдом, и ускользает в сторону, где на противоположной стене висит портрет старого капитана, в потрепанном, синем кителе и смятой, плоской фуражке прошедших времен.
— Ну, что же вы, молодой человек,- в голосе Слушателя нет упрека, и от этого Чаку становится еще отвратнее, еще более невыносимо стыдно, ведь Слушатель действительно не упрекает его, движимый самыми бескорыстными и высокими намерениями, и понимает его безвыходное положение.- Я понимаю, молодость забывчива. Вот, пришлось мне самому идти за вами. Ведь в последний раз вы так и не явились ко мне. Помните?
И Чак вспоминает, что да, действительно, было такое, и он почти уже пришел к ожидавшему его Слушателю, и это можно расценивать, как обещание придти, но какая- то глупая случайность, чей- то неуместный крик помешали выполнить ему обещанное.
— Вас трудно разыскать,- глаза Слушателя, всегда внимательные, всегда с выдержанным взглядом, смотрят на него и Чак не знает, он никак не может вспомнить, что- же могло ему помешать и воспрепятствовать явиться к Слушателю вовремя, чтобы избежать такой ужасной, невыносимой неловкости, и беспомощного, отвратительного чувства стыда.- Вы мне нужны. Наша самодеятельность не может обойтись без выполненных обязательств. Иначе как? Иначе все сорвется. Спектакль придется отменить, но ведь это невозможно.
Это действительно невозможно, и Чак все это отлично понимает, ведь любое дело начинается с принятых обязательств, хоть перед собой, хоть перед другими людьми. А Слушатель больше, чем «другие люди», и на нем большая ответственность, и подводить его недопустимо и стыдно, и не простительно. И пусть Слушатель все равно простит, и не утвердит свой упрек Чаку, и его самодеятельность не может быть сорвана, ибо есть у Слушателя великое множество вариантов и способов к выполнению любого обещания, кто бы ему и, что бы не обещал.
Но простит ли себя Чак?
Он смотрит на портрет старого капитана и сквозь невыносимо острое чувство стыда, слышит чей- то крик из далекого прошлого, и натужный рев корабельных генераторов с нижней палубы:
— Мы прорвемся! Еще один заход, братцы! По местам стоять…
— Капитан, крейсер нашел нас радаром!…
— Еще заход!- и кто- то хрипит, почти предсмертно, а корабельная сирена визжит, оглушая уши своим пронзительным, стальным визгом.- Не уйдешь…
— Торпеда! Торпеда!…
И рослый, бородатый человек, с разбитым, залитым кровью лицом, уткнулся сейчас в угол, сбитый силами перегрузок, словно бесчувственный куль, и по рифленому полу тянется к нему через весь «эфирный отсек», безобразная, кровавая мазня.
— Мы идем!…
Чак вздрогнул и с усилием перевел свой взгляд с портрета на сверкающую зеленым светом, алмазную булавку Слушателя.
Здесь такое бывает- чувства и слова из прошлого никогда не умирают, они живут рядом, своей непонятной, загадочной и грустной жизнью.
Чак видит, как рука Слушателя кладет перед ним на стол потрепанную, картонную папку- толстую и раздутую от количества скрытых в ней бумаг, и он знает, что каждая из этих бумаг есть ни что иное, как список действующих лиц в этой великой самодеятельности, и где- то среди покрытых серым, старым картоном имен, есть и его собственное имя, а значит Чак не забыт, и обязательно подтвердит свое участие и, даже закрепит свои обязательства их исполнением.
Потому, что Слушатель ничего не забывает.
И он не забывает ни, о ком.
Перед Чаком на белый глянец стола, с нацарапанным, кем- то словом «Цапля», ложится раскрытая папка Слушателя, и в ней Чак видит сложенные по одному листы писчей бумаги, исписанные синими чернилами- ровным и аккуратным почерком.
— Так, так,- бледный указательный палец Слушателя, с чистым отполированным ногтем, скользит по листу вниз, мимо имен, событий и судеб.- Лора Смиг. Угу. С ней все понятно- странная особа, и не очень заметна. Балей Вол. Скучен. Такой смотрится лишь однажды, «на разок». Вы, молодой человек, в своем роде везунчик. Не многие могут решать участвовать им в самодеятельности или нет. Но вы решили, а значит… Нурри Хадсон. Хм. Очень пунктуальный и аккуратный, молодой человек. Впрочем, скучен, хотя со временем мог бы, мог бы… Он явился вовремя, не заставил себя ждать. И все, о себе рассказал. Обычная жизнь, обычного молодого человека, любящего свою маму и желающего удивить собой весь мир. Это банально. Но то же сгодится, ведь любая самодеятельность нуждается в своей массовке.
И Чак вдруг понимает, что смотрит в темный двор окруженный мрачными тенями высоких деревьев, и там, за поворотом узкого тротуара, где призывно маячит одинокая лампа на фонарном столбе, видна стена его дома, а точнее- не его, а дома в котором жил Нурри, и на этой стене, в пяти рядах окон, погруженных в глубокий ночной сон, светится одно, а за светлой занавеской этого окна находится кухня, и в ней пахнет жаренными котлетами из телятины, и мама Нурри сидя за кухонным столом, неподвижно смотрит на настенные, круглые часы, глазами наполненными терпением и надеждой. Темный двор раздвигается перед ним, и он неожиданно слышит за своей спиной мелодичный женский голос и в окружающей Нурри темноте, кто- то уверенно берет его за левое запястье, говоря странное:
— Красавчик. Расскажи, о себе.
Темный двор меркнет, и погружается во мрак боли и отчаяния.
Чак вздрогнул.
Ему становится прохладно.
Словно в капитанскую каюту, откуда- то извне, вливается зимний холод, превращая ее в мертвый, немой склеп.
Палец Слушателя скользнул до последнего имени в списке, потом Чак увидел другой список, но уже с иными именами и своими судьбами.
— Ваша мама шлет вам привет, молодой человек,- в голосе Слушателя слышится нотка надежды, успокаивающая возможные беспокойства и непонимания.- Она уже с нами, и принята в самодеятельность. Удивительная женщина. Сколько можно узнать удивительного, от одной только матери.
— Как?- теперь Чак посмотрел в глаза Слушателя, не понимая какое отношение к этой грандиозной самодеятельности может иметь его мать.- Разве она?…
— И она,- Слушатель улыбнулся ему своей успокаивающей и все понимающей улыбкой, в которой видится Чаку гораздо большее, чем является открыто.- Случайная встреча. Почти удача. Она ждет и вас, молодой человек. Возможно, что даже больше прежнего. Да. Больше прежнего. Несомненно.
А Чак почему- то испытал недоверие к словам Слушателя, какое- то малодушное сомнение в услышанном от него, и посмотрев внимательно в лежавший перед ним список, прочитал- «Тальма Флоббер. Много несущественного. Выслушано. Посредственно».
Он не понимает.
Конечно- же, мама не великая актриса, и она не прочитала уйму пьес, но он совершенно точно знает ее заботу, о нем и, о сестре. Наверное даже большую заботу, чем об отце, вечно пропадающем в глубинах черной Пустоши.
— Сестра,- острый как бритва ноготь указательного пальца Слушателя, резко перестает свое движение, надрезая имена и бумагу, а он сам теперь смотрит в лицо Чака, и о, чем- то загадочно улыбается.- Интересно. Посмотрим, посмотрим. Но вот ваш друг- Дрог. Интересный молодой человек. И он мог бы сыграть в нашей пьесе, и возможно, что даже без осложнений.
«Без осложнений».
Чак задумался, он лихорадочно пытается осмыслить, что- же именно Слушатель хотел сказать этим своим- «без осложнений», и какие могут быть «осложнения» у Дрога, если Слушатель решит включить его в свой спектакль и явится к нему со своей папкой бумаг?
И он видит ревущего навзрыд Дрога, размазывающего сопли и слезы по своему одутловатому лицу, и его слова, произнесенные прерывисто и истерично:
— Понимаешь, Чак? Отец сказал, что я ему, как неродной! Как бракованный сапог!
И вот эти слова Дрога, как бы открыли для Чака незримую дверь в завесе скрывающей реальность от реальности, и он видит глазами Дрога- из темноты его спальни, стоявших в коридоре родителей Дрога, и свет от желтого ночника падает на лицо мрачное отца, делая его черные, густые брови одним целым.
— Он ведь как бракованный сапог. Я каждый раз содрогаюсь от мысли, что это мой сын. Лучше бы его подменили в роддоме, тогда все сразу же объяснилось!
— Тише, тише… Что ты такое говоришь?!- но в голосе матери нет решительного осуждения.
Она почти с ним согласна.
Она почти готова признать, что он прав.
Признать, что Дрог им не свой- чужой.
— И в кого у него этот тип лица?- отец говорит и в его голосе Дрог, смотрящий через щель в приоткрытой двери, слышит твердое убеждение, сродни приговору.- Ни на кого из нас не похож…
И вот Дрог рыдает, стоя возле оторопевшего Чака, и его боль и отчаяние висят между ними, отравляя бедой вечернее небо.
— Никому, слышишь? Никому не говори,- Дрог пытается перевести дух, но его рыдания еще рвутся из груди, еще грызут его под сердцем, тихо превращаясь в затвердевающий горестный кисель.- Я тебе, как другу об этом сказал! Как другу!
— Я… Я ни кому, Дрог! Никогда! Ни слова. Клянусь. Могила!
Это было вечером, когда они возвращались с уроков, и им было тогда по шестнадцать лет. И Дрог в тот вечер поклялся, что обязательно станет пилотом, чтобы никогда не возвращаться домой.
Никогда.
«Ни при каких обстоятельствах».
«Даже подыхая под забором».
— Ну, так что- же?- Слушатель смотрит на него, терпеливо и выжидательно, а его острый ноготок начинает тихо постукивать по листу бумаги оставляя на ней неглубокие ямки, и как бы случайно ударяя в два написанных слова в графе «не учтен»- «Дрог Овражный».
Нет, так нельзя.
Чак еще не понимает, что толкает его в сердце, заставляя задыхаться от негодования и протеста, но он пытается встать со стула, а ноги, сделавшиеся ватными и непослушными, не дают ему этой возможности.
— Хорошо. С ним разберемся потом, молодой человек. Но он мог бы рассказать много интересного, этот наш- занятный Дрог. Не понимаю, что вас так встревожило- все идет как должно идти, и никто не против. Даже ваш отец рассказал, о себе,- на лице Слушателя появляется миролюбивая, дружеская улыбка, словно тем самым он хотел сказать Чаку- «молодой человек, если даже ваш отец рассказал о себе, то вы можете полностью положиться на меня во всех непонятных вам вопросах».
Но ни отец, ни мать, не стали бы принимать участие, пусть даже в самой грандиозной самодеятельности Слушателя.
Чак это понял совершенно отчетливо.
У них была собственная жизнь, и свои- собственные решения.
И вдруг, Чак на мгновение, на короткий миг увидел своего отца, сидящего на полу ярко освещенного коридора в жилом комплексе космолета, и невозможную руку выросшую из его спины между лопаток, и пальцы этой голой, мощной руки, вонзив острые ногти под кожу отцовского лица, чуть ниже залитых кровью бровей, сдиравшие скальп с его головы.
Это было короткое видение, но оно словно ударило Чака в лицо- наотмашь и хлестко, тем самым пробуждая и усиливая его протест.
Он стал напрягать все силы, чтобы подняться, чтобы перестать смотреть в раскрытые списки Слушателя, в которых под словами «Тальма Флоббер», холодея от жалости и пронзительного отчаяния, Чак увидел отвратительные подробности из жизни матери, и ее последующие, и услышал ее сдавленные рыдания, в погруженной во тьму комнате, и то как она пытается после, выглядеть «как обычно», выглядеть «как надо», «выглядеть как все», продолжая носить в себе вросшую в нее горечь и отвращение к себе самой.
Лицо Чака сковывает неожиданная судорога, его дыхание рвется из груди резкими выдохами, и вот в этих его выдохах, слышаться его слова- упорные, решительные, задушенные:
— Не согласен. Я против. Я отказываюсь…- увиденное еще только коснулось его воображения, еще только рождало осознание и реакцию на страшные, безобразные образы.
— Почему?- в голосе Слушателя не слышно упрека или раздражения.- У каждого своя жизнь и свой рассказ. И вы расскажете мне, о себе, и вольетесь в общую самодеятельность и эта пьеса станет нашей- общей пьесой. Никто не может самовольно отказаться от своего участия в ней. Надо только расписаться, вот тут.
Ослепительный зеленый свет от алмазной булавки, сверкающей в воротнике Слушателя, казалось заставляет все нутро Чака цепенеть, сковывая его мысли и подавляя собой его чувства. Но Чак пересиливает этот навязчивый поток образов и чувств, он уже зацепился за, что- то родившееся и забившееся в своей груди, нашел опору этому протесту, и ему удается взглянуть в лицо Слушателя, и он видит его большие, черные зрачки, и в них живые всполыхи Радужных Пространств.
Он поднимается изо стола на свои дрожащие ноги, его мутит и качает словно пьяного, но Чак упорно смотрит в эти бездонные Радужные Пространства, слышит шум голосов и событий живущих там во мраке, и наконец, словно толкая себя в пропасть, он кричит Слушателю в лицо, холодея от чувства обреченности и странного удовлетворения обреченного на смерть:
— Ненавижу!
Радужные Пространства вспыхнули сумбуром света и тени, и пропали совсем.
А Чак, стоя на не твердых ногах, и боясь ускользнуть из внезапно объявившейся реальности, продолжал и продолжал повторять одно и то же слово, как заклинание против злых и коварных сил:
— Ненавижу! Ненавижу…
Но то был не крик, а всего лишь слабый и хриплый шепот.

******* *******

Чак окончательно очухался и, даже смог утвердиться на своих ногах, напротив дверцы шкафа, держась за нее обеими руками, стоя в луже собственной мочи, и глядя в висевшее перед собой зеркало. Он ошалело и, ни то радостно, ни то готовясь разрыдаться, все еще повторял это спасительное слово- «ненавижу». Чакн словно врос в алюминиевый пол капитанской каюты и не обращая внимания на возникшего рядом с ним Дрога, и его испуганные, приглушенные причитания, радовался своему пробуждению от внезапного и ужасного кошмара.
— Чак, Чак! Твою мать! Очнись, друг. Ты чего? Что с тобой?
Дрогу удалось, взяв дрожащего Чака под локти, развернуть к себе лицом, и Чак- глядя в округлившиеся глаза друга, тихо и совершенно не нормально засмеялся.
— Дрог! Дрог!
— Говори тише. Что с тобой случилось? Ты как, вообще?- вид у Дрога был растерянный и потрясенный.- Все нормально. Ты сошел с ума. Так бывает. Хорошо, что я решил к тебе заскочить. Чтоб я сдох! Если тебя услышат, то сюда прибежит весь экипаж. Я закрыл дверь, чтобы они не ломились.
Но в каюту никто не ломился.
— Слушатель. Сука,- Чак едва сдерживался от слез.
Его била противная, нервная дрожь.
— Кто слушатель? Какой слушатель? Где- слушатель? Рассказывай. Я все пойму.
— Я… Я не сошел с ума. Дрог. Со мной все в порядке!
— Ты стоишь в своей моче и говоришь, что с тобой все в порядке. Предположим. Но Чак, ты трезвый, а значит это не нормально. Это совсем не нормально. И говори тише. Давай- ка садись вот сюда, на стул, соберись с мыслями.
Дрог разложил откидной стул, крепившийся к левой стене каюты, рядом с изголовьем кровати, усадил на него дрожащего Чака, и прильнув ухом ко глянцевой поверхности входной двери, долго прислушивался к тихой атмосфере коридора. При этом он предостерегающе поднял указательный палец своей правой руки и держал его почти у самого носа Чака.
— Вроде бы все тихо,- сказал Дрог повернувшись от двери.
Он стоял и какое- то время молча обдумывал сложившуюся ситуацию, и приняв решение, тихо и категорически, произнес:
— Чак, ты мой лучший друг. Мы с тобой столько прошли, столько всего было. У меня никогда не будет такого друга как ты. Знай это. Но если ты сошел с ума, значит мы уже никуда не летим. Ты согласен со мной?
— Я не спятил!
— Не ори! Сделаем вот, что. Сейчас я принесу тебе «поломойку», ты все здесь уберешь и приведешь себя в порядок. А я организую нам крепкий чай и буду ждать тебя в кабине пилота. Там единственный люк, и прекрасная шумоизоляция. Расскажешь мне все, что с тобой происходит и после этого мы решим, что нам с этим делать. Тебя устраивает такое предложение?
Чак согласно кивнул головой.
— Ну и вонь,- Дрог фыркнул, словно кот, и добавил.- Закрой за мной дверь. И никому не открывай.
Не прошло и пяти минут, как он вернулся назад- с зеленым бочонком автоматической «поломойки», вокруг которой был намотан ее резиновый черный шланг с белой, плоской насадкой, и после вышел в коридор «организовывать крепкий чай».
Все еще дрожа и чувствуя во всем теле отвратительную слабость, Чак вымыл пол, сходил в душ, что находился на нижней палубе, рядом с корабельным «складом», и переодевшись в свою повседневную одежду, ставшую сегодня его рабочей одеждой, поднялся на первый ярус «Шершня», и трижды постучал в закрытый, выпуклый входной люк кабины пилота.

******* *******

— Это все,- закончив говорить, Чак не глядя на Дрога, отхлебнул из желтой, эмалированной кружки остывший чай без сахара, и умолк.
Все было сказано.
От начала, с момента его встречи с той проклятой незнакомкой после вечеринки, и до сегодняшнего визита к нему в каюту, невозможного Слушателя.
Сидя в кресле пилота, он откинулся на его мягкую спинку, расслабился, ожидая слова Дрога, как окончательный и бесповоротный вердикт.
Дрог стоял прислонившись задом к приборной панели правого терминала управления- кресло здесь было только одно, а зажатая в его руке пустая кружка, вызывающе маячила перед Чаком, на выпуклом выступе защитного колпака штурвала.
Дрог выслушал рассказ Чака молча.
Прихлебывая чай.
Он лишь изредка хмыкал, и только однажды, когда Чак начал говорить, о «звездном водовороте», казалось удовлетворенно пробурчал «прекрасно».
И Дрог ни разу его не перебил.
А теперь Дрог крутил в пальцах своей правой руки отливающий синим цветом, маленький гладкий шарик, размером с большую горошину, и в его взгляде читался жгучий интерес.
— Значит ты нашел эту штуку в своей каюте только, что?- спросил его Дрог.
— Да. Когда начал мыть пол. Он лежал на полу. Я бы его и не заметил, если бы не наступил.
— Может он там уже валялся?
— Не валялся. Я бы его увидел. Не было его там. Этот шарик появился теперь. И до появления этого Слушателя его там не было. Это точно.
— Красивая вещица. Такую трудно не заметить. Похоже на металл. Хм. И, что это по- твоему? — Мне плевать, что это! Как мне теперь быть? Я сойду с ума, Дрог. И это страшно, до жути. Я боюсь возвращаться к себе в каюту.
— А ты тихушник. Про ту незнакомку рассказывать мне не стал. Не доверяешь?
— А кто в такое поверит? Как в это можно поверить?
— Можно,- Дрог перевел свой задумчивый взгляд с «горошины», на лицо Чака.- Я тебе верю. Мы с тобой уже много лет друзья, и ты ни разу мне не наврал. К тому- же я видел твои царапины на руке- сразу, еще тогда. И это не ты сам себя оцарапал. Твои ногти были чистые, ни кожи под ними, ни крови я не заметил. Но, учитывая то, что ты мне сейчас рассказал- держался ты молодцом. Я бы, наверное, бился в истерике. Не знаю. Хотя вряд ли. Я истерик не люблю. Напился бы и не пошел домой. Это точно. Кто нибудь еще об этом знает?
— Нет.
— Виолла?
— Ни за, что!
— Значит об этом знаем только мы с тобой. Хорошо. В такое дело нельзя приглашать людей со стороны. Тебя упекут в сумасшедший дом. Сразу. Без вариантов. И он, этот Слушатель, знает о твоих родителях.
— И, о тебе то же.
— Это плохо. Хуже не бывает. Вот ведь сволочь, какая.
— Дрог, а я то тут при чем?!
— Я не, о тебе. Я об этом твоем Слушателе. Смотри, что у нас получается. Пропала космическая эскадра. Это- раз. Пропал, как минимум один выпускник летного училища- Нурри. Это- два. И я думаю, что ни он один исчез накануне приглашения поучаствовать в поисках эскадры.
— Ты как- то странно на все это смотришь. Какая связь между тем, что происходит со мной и пропавшей эскадрой? Чепуха. Тут, что- то другое.
— Например? Брось глупить. Связь прямая. Тебе видятся именно космические видения, понимаешь? Космические! Значит и причину искать надо в космосе. А, что из серьезных происшествий в космосе, мы имеем сейчас? Пропавшую эскадру. А эскадра, брат, это не гнилой автобус. Ее голыми руками не возьмешь. Ее, вообще, сложно взять, хоть голыми руками, хоть ни голыми… Теперь я уверен в том, что если бы не позвал тебя той ночью, когда эта бабенка уводила тебя неизвестно куда, то и ты пропал бы. Так- же, как пропал наш Нурри. Если мы не будем верить друг другу, то сгинем. Это я совершенно точно знаю. Может тут весь расчет в том, чтобы перещелкать нас по- одиночке,- Дрог достал из кармана своих синих, форменных брюк пачку сигарет.- По- одиночке.
— Не надо. Опять пожарная тревога включится.
— Не включится. Я ее уже отключил.
— Дай и мне одну. Нет, две дай.
Они закурили.
Легкий ветерок под потолком, вылетавший из широкого раструба системы вентиляции, весело гонял по отсеку сизый табачный дым. Пепел стряхивали на пол и похоже, что это никого из них особенно не беспокоило.
— Теперь никаких секретов, мой недоверчивый друг,- Дрог говорил спокойным и вполне серьезным голосом.- Чуть, что- сразу говори, мол так и так- привиделось страшное. Обсудим.
— Что ты обо всем этом думаешь?
— А ты?
— Ничего,- честно признался Чак.- Я не знаю, что мне думать. Но спать буду здесь. К себе в каюту не пойду.
— Это все глупости. Если к тебе опять заявится приведение, то оно тебя и тут найдет. Иди и выспись, хорошенько. Завтра много дел.
— Что ты об этом думаешь?
— Я? Что я думаю? Ну, у меня имеются две версии, и обе они не очень. Так, на уровне фантазий.
— Выкладывай. У меня версий- ни каких.
— Хорошо. Предположим, что мы имеем дело с неким новейшим оружием, которое воздействует прямиком на мозг человека и морочит ему голову,- при этом вид у Дрога был серьезный, говорил он вдумчиво, и это вселяло в Чака смутную надежду на то, что вот- вот и все загадки сейчас разрешаться сами собой.- Кто- то тебя дурачит. Это следует из твоих слов. Согласись, что изображать из себя, какого- то придурка- Слушателя, выглядит глупо. Зачем это? А твое видение «космического водоворота», вообще, не укладывается ни в какие рамки рационального. Таких «космических водоворотов» не бывает. Вопрос- зачем тебе все это показывать?
Дрог изобразил на своем вытянутом лице выражение гипертрофированного вопроса, и его лицо при этом вытянулось еще сильнее. А челюсть отвисла.
— И зачем, по- твоему?
— Ни зачем,- просто ответил тот.- Чепуха получается. Но у этой чепухи есть один фактор, не вписывающийся в теорию, о «новейшем оружии»- твоя «незнакомка». Это не галлюцинации, не призрак в тумане. Она была настоящей и физической, и именно она воздействовала на твое воображение, вцепившись тебе в руку. Я видел ее уходящую, со спины, так что могу поклясться в ее абсолютной реальности. Видимо ей для воздействия на кого- то, необходим тесный физический контакт. Теперь напрашивается вывод, что мы имеем дело не с неким «секретным оружием», а с неким мощным разумом, и этот разум может воздействовать на человеческое воображение. В том числе и через кого- то. Она тебя к себе в койку не звала?
— Не смешно.
— А, что? Как вариант ловли человеков- вполне. И так. Гипотезу, о «секретном оружии» приходится выбросить на свалку, как несостоятельную. Потому, что вряд ли даже трижды «секретному оружию», необходим посредник между собой и целью. Тогда это уже не оружие, а дырка от бублика. На мой взгляд. Разберем вторую гипотезу- чуждый разум. Первый раз ты видел видения именно через контакт с «незнакомкой». Но сегодня ее здесь не было. Ты был один в своей каюте, стоял в трусах и хотел писать, когда к тебе пожаловало привидение Слушателя. Значит, «незнакомка» является обычным проводником, чьего- то воздействия на тебя. Она только инструмент, и для этого самого «чуждого разума», этот инструмент не является условием обязательным. Я так считаю. Тебя могут достать и при непосредственном контакте, и дистанционно. Спрятаться нельзя. Возникает следующий вопрос- с какого рода чуждым разумом мы имеем дело?
Чак весь подался вперед, ожидая услышать сногсшибательные выводы друга.
— И?
— Это пока остается загадкой.
Чак досадливо скривил свой рот, сказал:
— Я то думал, что ты скажешь, что- то стоящее.
— Для того, чтобы сказать, что- то «стоящее», необходимо располагать информацией об этом самом, о «стоящем», а у нас из фактов только твои царапины и мокрые трусы. Согласись, что этого не много для определяющих выводов. Мы имеем дело с чем- то, что можно назвать- эфемерным, очень сильным и проникающем повсюду. Возможно, что в нашем физическом мире твоего Слушателя, как бы и не существует. И нам не за что потянуть эту веревочку.
— У нас есть синий шарик.
— Вот! Это доказательство того, что наш противник имеет возможность влиять на физический мир. Если, конечно- же, эта штука появилась в твоей каюте из- за него.
— Можешь не сомневаться.
— Хорошо. Примем это за факт. А, что означает сей факт?
— Он оставляет после себя следы.
— Кажется ты снова в «седле», парень. Именно! Он оставляет после себя следы. Некий синий металл, или это керамика, или я уж и не знаю, что это такое. От его визита, пространство рождает эту синюю дрянь. А это уже улика против него. Это уже вещь, за которую можно потянуть!
— Не много мы из этого вытянем. Мы даже не знаем, что это такое.
— Узнаем. Как только появится возможность, я изучу эту «горошину» в нашей корабельной лаборатории. Что нибудь узнаем. А пока мы можем смело утверждать, что столкнулись с некой сущностью, способной в своих целях управлять людьми, а так- же выходить дистанционно на прямой контакт. И этот Слушатель, или кем там является эта сущность, оставляет после себя нечто похожее на металл синего цвета. Мы не знаем откуда эта сущность, какие у нее цели и как мы можем с нею бороться. Такие дела, мой друг. Такие вот, дела.
Пару минут они оба молчали.
Тусклый свет лампы дежурного освещения, придавал всей кабине пилота мистический вид, и Чаку казалось, что Слушатель может пожаловать сюда в любой момент, устроив им обоим очередное свое, фантастическое представление.
— Знаешь, о чем я сейчас подумал?- спросил его Дрог, гася окурок своей сигареты, о тупой угол пульта управления, и кладя раздавленный окурок на серебристую консоль.
— Не представляю.
— Нурри ушел и пропал. Надо полагать, что он стал жертвой. Твоя «незнакомка» поймала тебя в другой стороне города, через пару кварталов от предполагаемого места исчезновения Нурри. Это может означать, что, либо она сначала атаковала Нурри, и потом расправившись с ним, атаковала тебя, либо орудия Слушателя, и в том и в другом случае были разными. Два разных человека, подчиненные Слушателю. Это понятно?
— Ну и?
— Если Нурри и ты атакованы одним «инструментом»- назовем их так, то это одно. А вот если атаки были сделаны двумя «инструментами», то мы имеем дело ни с чем иным, как с вторжением.
— Ерунда,- отмахнулся от него, Чак.
Мысль о «вторжении» показалась ему слишком угрожающей, и слишком фундаментальной, больше похожей на страшную сказку.
— Тупица. Это же лежит у тебя под носом! Два эпизода атаки произошли на площади, примерно равной одной пятидесятой площади всего города. Это я посчитал «навскидку». Получаем два «инструмента» Слушателя в четырех, может в шести кварталах. Понимаешь, о чем я говорю? Это может означать, что только в нашем городе таких «инструментов», как минимум сотня! Как минимум. А, что происходит в других городах? А по всему миру? Или здесь, на территории «Скалы»?
— Это паранойя.
— И кто мне об этом говорит?- усмехнулся Дрог.- Кто мне об этом говорит, Чак? И ты шарахаешься от очевиднейших вещей, приятель. От вопиющих. На нас кто- то напал. Это очевидно. Теперь очевидно. И судя по всему мы имеем дело с тихим вторжением. Вот же дерьмо! А я хотел спокойно отработать навигатором, лет пять, потом перевестись в военный флот, жениться, обзавестись «семейным очагом».
— Обзаведешься. Потом.
— Потом- суп с котом. Твой Слушатель устроит нам всем хорошенькую жизнь. И это мы еще не знаем, как давно он начал захватывать наш мир.
— Ну, у тебя и размах.
Еще около часа они спорили друг с другом, озвучивая соображения- одно хуже другого, курили и пили горячий чай из термоса Дрога. Настроение у Чака несколько улучшилось, его страхи по- немного отступили.
По крайней мере он уже не шарахался от собственной тени.
И вот, когда Дрог, воодушевленный мыслью, о «вторжении», начал вслух развивать свой план «борьбы со Слушателем», в люк пилотской кабины, кто- то снизу постучал, и в этом стуке почудилось Чаку нечто вежливое и даже деликатное.
Дрог резко слез с пульта управления, его глаза сделались, наверное в два раза больше, чем обычно, и шагнув ко входному люку, молча его открыл.
— Не помешаем?- услышал Чак вежливый голос Стита Стены.
Электронщик легко забрался в кабину пилота, подвинув Дрога в сторону. Следом за Стеной из люка вылез молчаливый Валей Россх, а за ним рыжая Марка Лойла и Турна Видная.
Молча наблюдавший эту картину Чак, испытывал не хорошее предчувствие катастрофы, должной вот- вот грянуть.
— Привет, шизофреники,- в черных глазах Турны Видной светилось веселое понимание.
— Прежде, чем обсуждать свои ненормальные секреты, надо выключать селектор внутренней связи,- серьезно посоветовала Марка Лойла, поочередно взглянув сначала на Дрога, а потом на сидевшего в кресле пилота Чака.
— И они трезвые,- лаконично произнесла Турна.- Оба.
Без малейшей иронии, Марка ответила ей:
— Тем хуже для нас всех.
— За всю свою практику в космосе, я ни разу не сталкивался ни с чем подобным,- расплывчато проговорил электронщик.- У нас намечается интересное приключение, дамы и господа. Как вы думаете, Валей?
— Хм,- этим самым «хм» старый турбинист решил пока и ограничиться, что говорило, о его нелюбви к поспешным выводам.
К утру я буду в военном госпитале, обреченно подумал Чак, и закурил вторую сигарету.
В конце концов, должно же это было, как- то разрешиться.
Рядом с ним встал Стит Стена, и заглянув в лицо Чака, он вежливо поинтересовался:
— Я могу взглянуть на ваши царапины, капитан?
Чак задрал левый рукав своей рубашки, и отлепив один из трех широких пластырей, наклеенных им после принятия душа, продемонстрировал электронщику свои глубокие царапины. Вид у царапин был так себе- вокруг них кожа покраснела, кровавая корка уже подсохла, а само левое запястье заметно припухло.
Следом за электронщиком, на царапины капитана взглянули все, кроме Дрога, угрюмо примостившегося возле правого иллюминатора отсека, и по- видимому готовящегося к сокрушительным дебатам с членами экипажа.
Судя по выражению лица Дрога, он был готов драться до последнего довода.
— И ты точно видел, ту «незнакомку»?- спросила у Дрога, канонир Турна.- Или она тебе спьяну почудилась?
— Видел,- лицо Дрога не дрогнуло.- Она уже убегала от нас, когда я подошел к Чаку.
— Убегала?
— Уходила. Быстро уходила.
— Понятно.
— А я могу взглянуть на чудесную «горошину»?- очень тактично спросил Стит.- Возможно, что это кое, что прояснит.
Дрог передал ему «чудесную горошину», и она не долго задержавшись на ладони электронщика, пошла гулять по рукам экипажа.
— Понятно, понятно,- загадочно и бесцветно проговорил Стит, глядя на застывшего в кресле Чака.- Это интересно.
— Вы все слышали?- угрюмо спросил Дрог.
— Со слов «почему чай без сахара»,- с ухмылкой ответила ему Видная.- Селектор был включен на полную громкость. Я как раз собиралась засыпать.
— Значит все слышали,- только теперь спохватившись, Дрог шагнул к тому месту, где он еще недавно сидел на пульте управления, и нервно выключил селектор.- Ну, и что дальше?
— И этот ваш Нурри, так и не вернулся?- поинтересовалась Марка.
Очень она сейчас была серьезна.
Чак с некоторым интересом смотрел на нее, стоявшую рядом с турбинистом.
Возможно, что в госпиталь его увезут не утром.
К вечеру, наверное, увезут.
— Нурри сгинул, пропал совсем,- Дрог был категоричен.- Хотя, прошло ни так много времени. Но на сборы он не явился. Полиция объявила розыск.
— Угу,- Стит задумчиво кивнул.
Марка вернула Дрогу синюю «горошину», сказала:
— Я знаю, что это.
— И я знаю,- в ровном голосе электронщика не прозвучало ровным счетом никаких эмоций.- Это металл. Называется фейролл. Он открыт сравнительно недавно, и крайне редок. И крайне дорог. Такая «горошина» тянет на хорошую горсть бриллиантов.
Все удивленно уставились на него.
— Стит, вы это точно знаете?- с надеждой в голосе спросил у него, Чак.- Это точно фейролл, как вы выразились?
— Выражаются матом, а я сказал, капитан,- улыбнулся тот.- Я видел фейролл всего пару раз. Это он. Его ни с чем нельзя спутать. И он вот так просто, валялся на полу в вашей каюте?
— Да. Я его не сразу заметил. Мне было не до того.
— Эта ваша находка- самое удивительное, что могло появиться здесь.
— Тогда и я удивлю вас,- сухо проговорила Марка, и расстегнув две верхние пуговицы своей синей, форменной блузки, явила им висевший на ее груди медальон.- Это папин подарок. Он подарил мне эту вещь два года назад, и сказал, чтобы я никогда и ни при каких обстоятельствах не снимала его. Он даже потребовал от меня обещание не снимать этот кулон. Папа бывает странным, но в тот раз он был странен, как никогда.
Все потянулись к ней, пытаясь по- лучше рассмотреть «папин подарок», и Марка Лойла держала кулон в руках, давая всем возможность хорошенько рассмотреть этот кулон- круглый, размером с большую монету, синего, ультрамаринового цвета, с гладкой, блестящей поверхностью.
— И кто у нас папа?- спросил ее электронщик, наклонившись к ее груди и с интересом рассматривая кулон.
— Он космо- геолог,- ответила Марка таким тоном, словно ее отец работал таксистом или поваром.- Он привез его со своей командировки. И просил не афишировать.
— Вы- богатая невеста, Марка,- сказал ей Стит.- А ваш щедрый папа не уточнял при каких обстоятельствах этот дорогой металл попал к нему в руки?
— Не уточнял.
— И вы его постоянно носите и ни разу не снимали со своей шеи?
— Ни разу не снимала. Я сдерживаю свои обещания.
— У вас замечательное воспитание, моя прелесть. Замечательное. И я думаю, что ваш отец знал, о чем говорил, когда брал с вас такое обещание. Он больше ничего не сказал вам об этом кулоне?
— Сказал, что отлил его сам.
— А, о его обнаружении?
— Нет. Ничего не говорил.
— Интересно, интересно. Ну, что- же. Будем добывать знания своим лбом,- электронщик выпрямился, и неторопливо закурил.- Ваш папа определенно, о чем- то знает.
Марка промолчала.
— Капитан, вы не забыли?- неожиданно заговорил турбинист, обозначив тем свое присутствие в кабине пилота.- В шесть часов утра придет машина с деталями для ремонта, а потом припрутся заправщики. У нас завтра трудный день.
Турна Видная глянула на свои наручные часы и усмехнувшись, сказала:
— Завтра наступило два часа назад.
Чак не мог понять, чем- же собственно, разрешиться для него весь этот неожиданный разговор с командой.
— Что вы решили?- спросил он.
Под сказанным «вы», Чак как бы подчеркнул свою обособленность от экипажа, и поняв это, смутился.
— Ничего не решили,- сказал ему турбинист Валей Россх.- Потом будем решать,- и добавил, улыбнувшись.- Прорвемся.
Чак впервые за все время знакомства с Валей Россхом, увидел его улыбку- асимметричную.
Когда тот улыбался, то его рот кривило влево, правая бровь взлетела вверх, а левая сползла вниз, придав левому глазу турбиниста лукавый и не хороший прищур.
Стит уточнил:
— Валей хотел сказать, что мы уже все обсудили там- внизу, пока слушали ваш интересный разговор. И мы единодушны в том, что вы- капитан, не сошли с ума.
— Да. Мы это допускаем,- усмехнулась рыжая Марка.
— А принимать, какие либо решения, сейчас невозможно,- продолжал Стит.- Мы слишком мало знаем.
— Будем держать ухо востро,- твердо заявил Валей.
— Именно,- поддержал его Стит.- Давайте отложим все обсуждения на потом. У нас будет много времени, чтобы во всем хорошенько разобраться. А пока- никаких секретов. Это касается всего экипажа. Ни каких! В этом Дрог абсолютно прав.

******* *******