"Живые звезды". (Глава 9)

Из слов Риса следовало, что он пропал на корабле, когда «Шершень» держал курс, куда- то в район созвездия Ведьмы, для атаки на большой транспорт Конфедератов.
Он рассказывал Чаку, о многих событиях той- давней войны, о жизни на своей родной планете, и о своем экипаже. Чак узнал от него много любопытных подробностей прошлых, далеких лет, и в его воображении рисовалась интересная и пестрая картина Содружества Телм столетней давности.
Знал ли Чак о том, что в некоторых мирах Телм было принято поощрять учеников окончивших школу с отличием, коротким отдыхом на планетах- курортах?
Чак этого не знал.
А слышал ли он, что на планете АЛ- «сто пять» построили гигантскую эфирную турбину для перемещения планеты на более близкую к своей звезде орбиту, но, что- то у них там пошло ни так, и планета погибла в огне?
Чак и об этом не слышал.
А знает ли он, что означают бронзовые «стрижи» на его форме?
Оказывается, еще в самом начале войны, когда Конфедераты напали на ближайший к ним мир Сумрачных Небес, жители той планеты, не имея ни каких шансов против огромной и мощной эскадры противника, выставили против Конфедератов все, что имели в своей скромной обороне- сорок два истребителя легкого класса «Стриж».
«И эти парни не отступили».
Сорок два легких истребителя, выстроившись в боевой строй атаковали флагман вражеского флота- крейсер «Победа». Они падали на него, и уже погибнув под убийственным огнем плазменных орудий, как живые звезды чертили свой путь в никуда. Их так и назвали- «живые звезды».
Именно тогда.
Ни один из «Стрижей» не смог причинить ни какого вреда флагману Конфедератов, но погибая они не изменили свой строй и каждый выполнил заход к своей смерти.
После этой битвы, в Содружестве Талм, как и в других сообществах миров Геры, экипажи военных космолетов стали носить вышивки с изображением «Стрижей».
Конфедераты то же присвоили себе такие символы, но это было уже потом, когда война вышла им боком.
Чак и этого не знал.
Он слушал Риса, удивляясь почему такие интересные факты могли пройти мимо него, и почему об это и многом другом никто и нигде не рассказывает широкой публике?
Рис оказался интересным собеседником, рот у него закрывался редко, так как общаться Теплый любил, и не имел привычку останавливать свою речь, даже если она начинала удручать собеседника. Он много шутил, иногда его шутки были пошлыми, а иногда имели неожиданно глубокий смысл.
И Чак был откровенно рад этой встрече, и заметил в себе появление большей уверенности в их удручающем приключении по палубам «Шершня», надеясь, что скоро все это закончится и они, наконец, смогут вырваться из замкнутого круга ежедневных скитаний по кораблю.
А еще Рис рассказал ему о «них».
Говоря о тех, с кем он тут встретился, Теплый называл этих существ «они» или «те», и не употреблял по отношению к ним прозвищ или названий.
— Я видел их здесь только однажды,- говорил Рис Теплый.- Недели три назад, на первой палубе. Они ростом с собаку, тело такое- же, и покрыто серым мехом, как у меховок. Мое счастье, что они не могут бегать. У них всего три лапы, похожие на паучьи, и они ходят медленно, хромают, что ли. Но за то у них есть маленький рот и я видел в нем акульи зубы. Они вышли из Турбинного отсека, когда я только спустился на палубу,- Рис похлопал по висевшей у него на ремне кобуре.- Спасся бегом. Пришлось бросить свою сумку с вещами. Но одного такого я убил. Это точно. Я тебе, Чак определенно скажу, место здесь поганое и надо держать уши востро, а нос по ветру. Только так, приятель.
Нет, Чак таких здесь ни разу не встречал.
Нет, он не слышал подозрительных звуков или следов.
Слушая рассказ Риса Теплого, он вспоминал скелет в разорванном синем комбинезоне и валявшийся возле стены револьвер, с пустым, запылившемся «барабаном».
Рассказать об этом самому Рису, у Чака не хватило духа.
Да и, как такое можно ему рассказать?

******* *******

— У Сама Жербье всегда в каюте много порнографии. Он в каждом космопорте сразу начинает справляться, о местонаходжении дешевых шлюх. Старый извращенец,- Рис Теплый держал в руках цветной журнал с большими- во всю страницу, фотографиями голых девиц, и с интересом их разглядывал.- Вот, эта особенно хороша. Посмотри на эти титьки, Чак. Это не титьки, это же фантастика!
Они стояли посреди тесной каюты, некогда принадлежавшей, некоему турбинисту Саму Жербье, где после разместилась Турна Видная.
Свой фонарь Рис поставил вертикально на полку, и его яркий луч освещал почти весь потолок каюты, и этого света было вполне достаточно для подробного осмотра помещения и находящихся в нем вещей.
Фонарь Чака стоял на полу в коридоре, разбавляя окружающую темноту вокруг себя, ровным, белым сиянием.
— Хорошо, что мы водой запаслись,- сказал Чак, впрочем заглянув в журнал, который Рис сунул ему почти под его самый нос.- Да. Замечательные титьки.
Воду они набрали, аж во все пять термосов Чака, но она оказалась протухшей.
Как всегда в последние дни.
Но со времени встречи с Рисом, которая произошла пять дней назад, Чак все больше наполнялся надеждой на скорое возвращение обратно к экипажу- теперь в столовой каждый день имелась вода- хоть залейся, но с противным, тухлым душком.
— Мой папаша любил волочиться за девицами. Даже в старости. Не понимаю почему мать с ним не развелась. Наверное из- за его характера.
— Добрый был?- вежливо осведомился у него Чак.
— Веселый. Но у него чувство юмора было не совсем хорошее. Нас из- за его шуток и в гости- то не звали. Он и стихи любил,- Рис перевел взгляд с журнала на глянцевую дверцу вещевого шкафа, вид у него сделался задумчивым, и он изрек.- «Если малые чресла, то судьба преподнесла». В, чем- то мой папаша был фаталистом.
Осмотр четвертой палубы ничего полезного для них не принес.
Спустившись на третий ярус, Чак первым делом проверил наличие воды в туалете и в душевой- воды там, конечно- же не оказалось, и после зашел в смежный отсек.
Рис Теплый гремел, чем- то жестяным на «складе», производя обыск без церемоний- громил, выворачивал и бросал.
Шуметь он не боялся.
День назад, случайно обнаружив в вещевом шкафу канонира три коробки патронов, Рис Теплый сразу приобрел уверенную в себе осанку, речь его сделалась громче, а шаги шире.
— Я теперь со своей артиллерией могу смело смотреть в будущее,- говорил он Чаку, счастливо улыбаясь ему во весь рот.- Пусть только сунутся ко мне!
Но тем ни менее, они никогда не оставались для «ночевки» ни где, кроме четвертой палубы «Шершня», выбирая для своего отдыха личные каюты экипажа, и наглухо закрывая за собой двери кают.
Чак, ложась спать оставлял свой фонарь включенным, и предпочитал для сна свою каюту- капитанскую, в которой не было иллюминатора, в отличии от Риса, любившего «спать под звездами», как Теплый сам об этом и говорил.
Рис Теплый селился на каждую «ночь» в отсеке с иллюминатором, закрывал дверь на защелку и, как думалось Чаку, не выходил из каюты до самого своего пробуждения.
Бродить вдвоем по темному космолету было не в пример веселее, чем в одиночестве- Чак почти перестал думать, о Слушателе, о «незнакомке» и, вообще, обо всем связанном с прежними страшными событиями в своей жизни.
Он упрямо не хотел думать об этом, предпочитая заниматься повседневными заботами связанными с выживанием на проклятом «Шершне».
Часто они проводили время в долгих беседах на разные, отвлеченные темы, даже спорили друг с другом, до ругани, до крика. Часто рассказывали друг другу смешные истории, которые могли припомнить из своей жизни, и тогда Чак видел, что их общение с Рисом носит откровенный и дружеский характер, когда невозможно скрывать свое истинное лицо, и нет нужды в притворстве, потому, что друзья откровенны друг с другом. И Чак рассказал Рису, о злосчастном Слушателе, и обо всем с этим связанным. Он даже поделился с ним своими страхами, которые до этой поры не произносил вслух, а именно о последних словах услышанных им от сестры, о потере памяти их матери и, о страшных снах самой Виоллы. Рис слушал его внимательно, не перебивая, а потом сказал, что это самое необычное, что он когда либо слышал в своей жизни, но оно может многое объяснить относительно происходящего с ними на корабле.
И об этом они то же говорили- много и жарко, выдвигая массу предположений и гипотез, и тут- же, сразу, с тем- же пылом разбивая их вдребезги, приводя, как им тогда казалось, неопровержимые факты и логические выводы.
Они много, о чем говорили в те долгие дни, сидя в пустых коридорах безлюдного космолета.
Прошло две недели со дня их встречи, и вдруг Рис Теплый заметно приуныл.
Из прежнего разговорчивого оптимиста, он превратился в молчаливого человека, мучившегося, какими- то своими- тайными мыслями, вгонявшими его в уныние и печать. Чак увидел в нем эти перемены, но с расспросами к Теплому не лез, приняв решение, что тот сам поведает ему, о своем мучительном состоянии.
Если захочет.
А может быть у него просто заболел зуб?
Чак ждал два дня, наблюдая за Рисом, молчал и ни о чем его не спрашивал, но на третий день не выдержал- этому следовало положить конец, и выяснить, что- же такого могло произойти, и по какой причине появились эти перемены в его поведении?
Они как раз сидели в столовой, попивая протухшую воду, когда сам Рис Теплый неожиданно сказал Чаку:
— Нам надо разделиться, Чак.
Только, что прикуривший сигарету, Чак замер выдыхая табачный дым и оторопело глядя на Риса.
— Что?
— Разделиться нам надо, вот что.
Чак почувствовал, как у него от услышанного похолодело нутро.
— Это тебя с тухлой воды так расперло?- он постарался непринужденно усмехнуться, но получилось это у него плохо.- Что за вздор? Зачем? Мы идем. И идем хорошо.
Рис Теплый молчал долго, а Чак с ошалелым ожиданием смотрел на его бородатое лицо, не понимая, что такое могло произойти с ним, какая муха его укусила? Но в словах и интонациях Риса он услышал некую уверенность, нечто, что оправдывало это странное решение, о «разделении».
— До нашей встречи, ты каждый день находил воду?- спокойно и грустно спросил у него Рис.
— Нет. Были перерывы. И на долго. Но вода снова появлялась.
— Угу. Появлялась,- Рис Теплый смотрел на Чака с нескрываемой печалью во взгляде своих черных глаз.- Дай сигарету, Чак.
Ну, это уже совсем выходило за всякие рамки!
Чак полез в нагрудный карман своего потрепанного, вонючего комбинезона за пачкой сигарет.
Через минуту, он смотрел на то, как Рис прикуривает, как Рис с наслаждением выдыхает струю табачного дыма, как Рис печально уставился в потолок.
— Это хорошо,- проговорил Рис Теплый.- Зря я тогда бросил курить.
Он молчал еще долгую, мучительную для Чака минуту, и после спросил:
— Ты не замечал за последнее время, какие нибудь перемены, Чак?
— Какие перемены? При чем тут это? Ничего я не замечал. Идем по кораблю, и все как всегда.
— Как всегда,- Рис затянулся сигаретой, задержал дым в себе и потом медленно его выпустил, тонкой, туманной струей.- Дай мне пачку сигарет с собой. Иногда так хочется, просто спокойно посидеть и покурить.
Чак наклонился к сумке, вынул из нее пачку сигарет и протянул ее Рису.
— И зажигалку. У тебя их три.
Чак дал ему и зажигалку.
Что- то с Рисом было не в порядке, что- то его сейчас мучило и не отпускало, и Чак никак не мог понять этих пугающих причин в перемене настроения друга.
А Чак считал Риса своим лучшим другом.
— Как- то я остался ночевать в каюте Жербье,- заговорил Рис.- У него там много интересных журналов. Так вот. Я точно помню, что положил тогда один из журналов на пол. Бросил его там и увидел, как он лег на полу. На следующий день я увидел этот же журнал на том- же самом месте, что и днем раньше. А так быть не могло. У нас же здесь несколько перемен во времени каждый день происходит, и мы никогда не возвращаемся обратно туда, где были недавно. Никогда. Тогда я решил проверить это. Видишь вон ту надпись на холодильнике?
Чак оглянулся назад и глянул на плоскую дверцу белого холодильника, и увидел нацарапанную на ней, чем- то острым, односложное матерное слово, несущее собой смысл выражения «устал».
— Это сделал я,- сказал Рис.- Ножом. Три дня назад. Я думал, что ты это заметишь.
— Как же так?- Чак ошеломленно смотрел, то на сидевшего перед ним Риса, то оглядываясь назад к холодильнику, с надписью на дверце.- Этого не может быть!
— Не может. Но это так. Я об этом долго размышлял, и думаю, что нам необходимо разделиться, если мы хотим выбраться отсюда. Понимаешь?
— Зачем? Подожди. Может быть…
— Не может. Все просто. Получается следующее. Мы с тобой из разных времен, для каждого из нас есть своя дорога, пусть так- свой путь, своя реальность. Я говорю, как понимаю. Но в какой- то момент наши пути пересеклись и теперь мы ходим по кораблю вместе, и наши реальности зациклились. Уже нет перемен с кораблем. И перемен не будет, пока мы не умрем здесь от старости, Чак. Поэтому я и сказал тебе, что нам необходимо разделиться и выбираться в свое время, по одиночке. Каждый пойдет своим путем. По- другому не получится. По- другому тупик. Финиш. И к стати, если тебе захочется приятно скоротать время, у Жербье в шкафу лежат три бутылки коньяка. Их было десять.
И Рис, всматриваясь в лицо поникшего Чака невесело посмеялся.
Все было сказано, и решение оставалось только одно- разделиться.
А через пару часов, они уже стояли на четвертой палубе, возле проема межъярусной шахты, и в левой руке Рис держал не большую, розовую сумку, которую они нашли в каюте ядерщика, уже раздутую в своих матерчатых боках от термосов, наполненных тухлой водой, пачек сигарет, нескольких окаменевших брикетов сушеных бананов, и от двух бутылок коньяка, почти силой навязанных ему расстроенным и растерянным Чаком.
На ремне, с правого бока Риса свисал включенный фонарь.
— Ну, прощай Чак,- они крепко пожали друг другу руки.- Уже не свидимся. Будем держать ухо востро, а нос по ветру,- он улыбнулся, и эта его улыбка оказалась снова той- же- открытой и почти веселой улыбкой, какую Чак видел у Риса в день их первой встречи.- Как говаривал мой папаша- «мы здесь гости, но не надо спешить с уходом».
Чак смотрел на то, как Рис подходит к шахте, как закинув ремни сумки на свое плечо, хватается руками за гладкие, блестящие поручни, и свет от его фонаря выбивает на рифленом полу серые, длинные блики.
— Рис!
Тот остановился, уже поставив одну ногу на перекладину лестницы и посмотрел на стоявшего рядом Чака.
— Они,… они доберутся до тебя, Рис! Эти- с тремя лапами. Я видел. Я видел это!
Чак задохнулся от охватившего его волнения и умолк, глядя в лицо друга.
Рис, долгие мгновения молчал, а потом на его лице появилась, почти веселая улыбка.
— Спасибо, что сказал. Я буду внимателен. Ты хороший парень, Чак Флоббер, и я рад, что мы встретились. Удачи тебе, Чак.
И они расстались.
Навсегда.

******* *******

Холод был невыносимый.
В луче фонаря, стены и потолок искрились от мелких хрусталиков инея, стальные перекладины лестницы стали для Чака настоящим орудием пыток, а его негнущиеся, заиндевевшие пальцы рук отказывались слушаться, и могли разжаться в самый неподходящий момент, грозя сбросить его вниз, вместе со ставшей чудовищно тяжелой сумкой.
Каждый раз при выдохе, изо рта Чака вырывалось облако пара.
В надежде хоть как ни будь утеплиться, он раздобыл в каютах на четвертой палубе все, что мог использовать в качестве замены теплой одежде, и влез в три майки и в два комбинезона, но голова и руки так и остались не защищенными от мороза, что превращало его попытки сохранить часть тепла, почти в тщетные.
Если бы он мог, то обмотал бы вокруг себя и матрац.
Но с матрацем лезть по лестнице было совершенно не реально.
Теперь Чак стал ни только замерзающим, но еще и движения его сильно напоминали движения неизлечимо больного инвалида- неуклюжий, «растолстевший» в корпусе, с непослушными ногами и руками, вынужденный тащить на себе тяжелую сумку, он лез сейчас по ступеням лестницы, спускаясь с третьего яруса корабля на второй.
Он мог только гадать о том, что случилось с системой отопления «Шершня», и почему жилые отсеки корабля, вдруг превратились в мерзлый, железный склеп, но не находил этому, ровным счетом ни каких объяснений.
Оставаться на месте значило для него мучительную и долгую смерть.
Чак мог бы устроить в одной из кают для себя, нечто похожее на теплую нору из матрацев и тряпок, но это приковало бы его на одном месте, лишив последней надежды на перемены к лучшему.
На спасение он уже не расчитывал.
Последнюю ночь, проведя в ледяной капитанской каюте несколько невыносимых часов, укрывшись двумя матрацами и собранными по отсекам простынями, Чак все равно не смог уснуть, дрожа от холода и, как в лихорадке стуча зубами.
А еще его отчаянно мучила жажда.
Вода в металлических термосах замерзла, превратившись в сплошной лед, до которого не представлялось возможности добраться. Но не смотря на это, полагаясь на то, что мороз может внезапно, снова смениться на тепло и растопить этот лед, Чак оставил все пять термосов в сумке, три из которых были уже пусты.
Карабканье по лестнице вверх и вниз теперь казалось бессмыслицей- холод из жилого комплекса корабля не отступал.
И Чак с пронзительным ужасом думал, о предстоящей ему ночи, такой- же невыносимо морозной и мучительной, как и предыдущая ночь, с той лишь существенной разницей, что вчера у него еще оставались некоторые силы бороться за свою жизнь, а теперь он испытывал чудовищную скованность в конечностях и бессилие, от которого ему хотелось лечь и умереть, чтобы прекратить эту затянувшуюся, изощренную пытку.
Так- же и мысли Чака стали похожи на неподвижный студень- думать, о чем бы то ни было он не мог, терпя страдания морозом и продолжая борьбу за свою жизнь.
Слушатель?
Какой Слушатель?
Где Слушатель?
Плевать ему на Слушателя- разжать пальцы, сжать пальцы, одна нога на перекладине, другая целится ниже, ища опору.
Не Слушатель был сейчас ему страшен, а тот темный уголок в глубине его души в котором созрело и окрепло одно единственное, но взвешенное решение- добраться до капитанской каюты, выпить оставшуюся бутылку коньяка, и дать морозу окончательно добить его и остановить эти не имеющие смысла страдания.
Чак, наконец- то, спустился ко второму ярусу и прыгнул вперед на пол палубы, и потеряв равновесие едва не упал, но успел прислониться к правой стене коридора, и устоять на ногах.
Пальцев рук он почти не чувствовал.
Лямки сумки врезались ему в левое плечо, как железные и острые тиски.
Надо постоять, решил он.
Постоять и придти в себя.
Немного.
Пять минут.
И покурить.
Обязательно покурить.
Болтавшийся на его поясе фонарь, тускло светил Чаку под ноги, предательски сбавив яркость своего луча.
Сука.
Чак озлобленно постучал по фонарю окоченевшим ребром ладони- без перемен.
Очевидно что, либо с магнитным полем космолета произошли роковые перемены и корабль тихо умирает, либо умирает сам фонарь, а значит вместе с ним умирает и Чак.
Он начал беззвучно посмеиваться- сам над собой, над своим бестолковым упрямством, над судьбой- несговорчивой стервой, которая все таки, настигла его здесь.
Сволочь.
Постояв несколько минут на месте и чувствуя, как рвущая боль разливается от его ступней выше к голени, Чак толкнул себя вперед и шатаясь, словно пьяный, двинулся по коридору в столовую.
Этот ритуал ему надо исполнить до конца.
Обязательно.
Всенепременно.
Иначе теряется смысл всего, что было до этого, а до этого было много чего, слишком много и даже еще больше…
Завернув за поворот Чак замер на месте.
Точнее сказать, он еще успел сделать шаг вперед, нет- пол шага, когда его глаза увидели их.
Блестя в тусклом свете угасающего фонаря, на Чака смотрели круглых глаза, каждый величиной с грецкий орех. Это было первое, что он увидел перед собой, то, что приковало его к полу, заставив испытать внезапный приступ животного страха.
Три куля, каждый размером со средней величины собаку, снабженные по одному блестящему, внимательно смотрящему глазу без белков, ворочились с боку на бок, толкаясь и по своему спеша в его сторону, только, что вывернув из- за поворота узкого коридора, левой стены столовой. У этих существ действительно имелись паучьи ноги- длинные и крепкие на вид, каждая с двумя крупными суставами, и покрытые длинной, редкой шерстью, такой- же серо- стальной, как и их костлявые тельца, с безобразно большими животиками.
Эти паучьи лапы, как успел рассмотреть Чак, заканчивались кривыми и острыми когтями, и эти когти, словно загнутые, черные ножи, при каждом шаге существа, издавали сухой, лязгающий звук, сразу напомнивший ему, о скелете в грязном, разорванном комбинезоне.
Существа явно торопились, толкая и наступая друг на друга, они неуклюже ковыляли на своих паучьих лапах, и в их разинутых ртах блестели белым глянцем, треугольные, акульи зубы.
Чак подавил в себе шок от внезапной встречи с ужасающей опасностью, вспомнив про висевший у него на поясе лучемет.
Оружие способное выжечь в металле приличную дыру, в данных обстоятельствах обеспечивало ему гарантию полной безопасности.
Движением плеча вниз, он сбросил сумку на пол и полез к ремню, чтобы отстегнуть лучемет.
Загустевшая кровь шумно пульсировала у него в голове.
Приличную дыру.
В металле.
Сейчас.
Его онемевшие от холода губы смогли растянуться в кривой, решительной ухмылке.
«Приличная дыра в металле», это то, что будет весьма к стати.
Существа уже проделали треть пути в его сторону, когда Чак взял в правую руку лучемет, нажал на его плоском боку клавишу «режим», и неспешно, с каким- то мрачным удовлетворением, нацелил раструб оружия на отвратительные тела, ковыляющие по коридору.
Он резко нажал на спусковой крючок.
Выстрела не последовало.
Лучемет в его руке жалко пискнул, на верхней планке оружия, призрачно мигнул красный глазок индикатора, и все.
Чак продолжал нажимать на «спуск» лучемета, до тех пор, пока расстояние от него до серых существ не сократилось еще вдвое.
Это была катастрофа.
Он отчаянно бросил лучемет в сторону серых пауков, но тот метнулся влево, ударился о стену и улетел над серыми, ворочающимися кулями в темную глубину коридора.
Чак поздно осознал, что у него не остается времени для того, чтобы пристраивать на свое плечо тяжелую сумку. Повернувшись назад, и как мог- на негнущихся, замерзших ногах, он побежал к лестнице шахты.
Замерзшие пальцы рук противились хвататься за холодный металл перекладин лестницы. Согнув кисти своих рук в некие подобия крюков, и не тратя времени на то, чтобы оглянуться назад, Чак начал неуклюже карабкаться вверх, отчаянно работая руками и ногами, промахиваясь и сбивая, костяшки пальцев, ударяясь о металл онемевшими коленями- лез забыв про свое недавнее желание умереть, и болтавшийся у его пояса умирающий фонарь, брызгал во все стороны тусклым светом, превращая узкое пространство межъярусной шахты, в мрачный черно- белый калейдоскоп.
Уже добравшись до третьей палубы, Чак резко остановился, полагая, что серые чудовища остались позади него и не смогут продолжать преследование, застряв ниже, и в этот момент, что- то острое чиркнуло его по подошве ботинка- сухо и сильно, и он, словно получив удар электрическим током, закричал ужаснувшись отвратительному видению снизу шахты, и полез, полез вверх, отчаянно перебирая скрюченными руками блестящие, полированные перекладины лестницы.
Серые уродцы карабкались под ним.
Они не остались внизу, а оказались неожиданно проворны со своими суставчатыми, длинными лапами, двигаясь за Чаком по пятам, и грозя настигнуть его в любой момент.
Оружия не было.
И приближаясь к последнему для себя- четвертому ярусу, он знал, что спастись от них не удастся, и его смерть, это вопрос времени, когда преследователи вылезут из шахты следом за ним.
Резко выдыхая воздух из обожженных морозом легких, хрипя и издавая горлом хрипящие крики, Чак сделал над собой отчаянное, казалось невозможное усилие, добрался до палубы и перегнувшись через бриз шахты, пополз на четвереньках вперед окруженный со всех сторон внезапно вспыхнувшим, ослепительным светом, вдруг уперся лбом в неожиданную преграду, и зарычав зло, со всей силой к жизни, что еще оставалась в его измученном теле, начал бить и бить по этой преграде руками, крича, что- то животное и нечеловеческое.
Чей- то испуганный голос грянул у него над головой на высокой, сплошной ноте, а Чак бил и бил во, что- то, протестуя против своей участи и не желая ее принимать…

******* *******

Его раздели и уложили в постель в капитанской каюте- дрожащего и сбивчиво бормочущего, несвязанно и бредово, укрыли простыней, столпились над ним, загораживая собой яркий свет осветительных ламп.
Чака продолжала бить сильная дрожь, а из его легких, то и дело вырывался несдержанный, сухой кашель и глядя на невероятное зрелище, что предстало перед ним за последние минуты, он представил себе, что умирая, видит прекрасный, замечательный сон и лица людей, давно умерших, как и он сам, и теперь встретивших его, где- то в чудесных далях, обретя там покой и счастье.
И он вместе с ними…
Сидевшая на краю его постели Марка, сказала:
— Принесите горячий чай. Я осмотрю его. Он плохо выглядит. Чак, у тебя, что ни будь болит?
— Чак! Рассказывай, где ты был. Тебя не было девять дней!- воскликнул нависающий над рыжей Маркой, взволнованный Дрог.- Мы весь корабль обыскали. Ты, как сквозь землю провалился!
— Оставь ты его в покое,- невозмутимо сказал Стит, глядя на Чака из- за спины Дрога.- Пусть в себя придет.
— И, где он вял все это тряпье? Чак, ты, где был то?
— Оставь его.
— Смотрите за ним. Я сейчас приду,- Марка поднялась с его постели и исчезла из виду, а ее место, тут- же занял взволнованный Дрог.
Стит и Турна встали над ним, как часовые, а старый Валей Россх, стоя возле дверцы вещевого шкафа, безмолвно наблюдал за Чаком, и в его взгляде одновременно читались сочувствие и радость. Он отшатнулся в сторону и исчез в проеме открытой двери каюты.
Вот Дрог- обычный и живой.
И Стит стоит рядом с ним, и то же выглядит живым и реальным, как и Турна, с ее внимательными, черными глазами.
— Ребята…
— Что? Говори!- Дрогу не терпится узнать все и сразу.- Ну и бородища у тебя отросла! Это явно не за девять дней.
— Два месяца… Я был там два месяца!
— Где?
— Здесь, на «Шершне». На другом «Шершне». Ни здесь. Вы смотрели в шахте?- Чак вдруг забеспокоился, что к ним может проникнуть смертельная опасность.- Они!…
— Нет там никого. Успокойся. Мы все осмотрели.
— Его надо под горячий душ,- категорично заявила Турна.- Немедленно.
А Чак уже начал говорить- об изменениях во времени на корабле, о холоде и жажде, о серых, отвратительных созданиях прячущихся в тени мертвых коридоров.
О Рисе Теплом.
— Он был хороший парень. Рис Теплый. Так назвал его отец. Он остался там, не смог выбраться…
Его слушали молча, не перебивая и ни о чем уже не спрашивая.
Вернулся Россх, держа в руке зеленый, пластиковый стакан и сказав Чаку «пей- разом», всунул ему этот стакан в дрожащие руки, и он вылакал его до дна, не сразу поняв, что пьет коньяк.
А потом в каюте появилась Марка Лойла, со стальным, блестящим чемоданчиком, достала из него пистолет пневматического шприца, и отогнав Дрога и Стита в сторону, сделала Чаку две инъекции в правое плечо, сказав:
— Это противовоспалительное и снотворное. Все разговоры завтра,- и повернувшись к молчаливому Россху, спросила.- Это вы принесли? Я же просила для него горячий чай.
— Так надо,- авторитетно, но с нотками миротворца, ответил ей старый турбинист.- Всего то капельку.
Но Чак продолжал говорить, и теперь- закрыв глаза и словно все еще видя перед собой мелькание стальных перекладин лестницы, шагая по темным коридорам чужого, мертвого «Шершня», срывался на бред, и тогда ему казалось, что он стоит посреди четвертой палубы, ожидая появления Риса, замешковавшегося в помещении столовой, и свет его фонаря мелькает в проеме открытой двери, и опостылевшая, тяжелая сумка впилась в левое плечо словно, чья- то крепкая рука.
Он быстро уснул и ему снились серые твари на длинных, паучьих лапах, спешащих к нему- убегающему, а Чак кричит, что- то человеку бегущему впереди него по длинному, бесконечному коридору, и видит, что это Рис, и в руке его зажат сверкающий никелем револьвер.
А потом, когда этот вязкий кошмар прошел, Чаку приснились «живые звезды»- яркие и красные, как угли раскаленного жаром костра, стремительные и сохраняющие свой боевой строй. Он знал каждого из них по именам, и его жизнь прошла рядом с их жизнями, связанная с ними крепкой чредой событий и сказанных слов. Они падали на огромное, учтивое лицо Слушателя, и сгорая превращались в седой пепел, медленно оседавший на фарфоровых, улыбающихся щеках чудовища, и Чак совершенно отчетливо сознавал, что летит в одном строю с этими «живыми звездами»,- уверенно и с принятием необходимости этого полета, и он то же скоро коснется белого глянца Слушателя, превратившись в легкий, серый пепел.

******* *******