Сверкающая тьма. (Продолжение). (Глава 10)

Чак быстро вскарабкался по вертикальной лестнице в проем открытого люка кабины пилота, забыв и, о своем недомогании и об ознобе.
Казалось, что если бы было возможно, то он влетел бы в этот люк, словно перепуганный воробей.
Отрывисто ревела аварийная сирена.
Быстро заняв место пилота за пультом управления, он- защелкивая замки на ремнях безопасности, уже смотрел в лобовой иллюминатор кабины и, с нарастающим непониманием происходящего, ужасаясь своей беспомощности перед неизбежной катастрофой, видел прямо по курсу «Шершня» вздувающуюся, черную опухоль, различимую лишь из- за звезд, раздвигающихся во мраке, убегающих в разные стороны, гонимых неведомой, незримой силой.
Казалось, что в космосе стремительно растет черный, сливающийся с окружающим пространством пузырь, за которым не было видно абсолютно ничего, и только свет звезд- искривленный вдоль границ этого «пузыря», уклоняется, сбиваясь в тонкую, блеклую грань у растущей из ниоткуда окружности.
Космолет летел прямо в эту возникшую аномалию, раскинувшуюся от матово светящегося звездного скопления «Большое Колесо», и до самых звезд близкой Герры, и Чак глядя на изломленный по краям «пузыря» звездный свет, уже знал, что избежать встречи с этим не удастся.
— Удаление до аномалии не определяется!- прокричал в верхних динамиках кабины, испуганный и, охрипший голос Дрога.- Я не могу определить!
Чак не ответил.
— Да, отключи ты уже сирену, черт бы ее побрал!- это крикнул голос Стита Стены.- К маневру готов!
Но Чаку некогда тянуться вправо до клавиши отключения звуковых сигналов.
Он уже нажимает черные кнопки на пульте, в прямоугольной, оранжевой рамке сегмента управления эфирными турбинами- выкрутил ручку регулятора гасителя инерции до предела, и вдев вспотевшие руки в ремни страховки, он взялся за поручни штурвала.
— Турбинный!
— Слушаю, капитан,- сиплый голос Россха.
— Эфирную тягу на максимум! Даю турбинам общий «марш»!
— Есть- общий «марш»!
Корпус космолета заныл томно и громко, словно в предчувствии скорой беды.
Чак посмотрел на горящие ярко- красным светом индикаторы перегрузочных и корректирующих систем, и слегка тронул вал штурвала от себя и чуть вверх- тело тут- же налилось массой и «прилипло» к мягкой спинке кресла, а руки начали стремиться сорваться с резиновых рукояток. Четный «пузырь» в лобовом иллюминаторе быстро надвигался на «Шершень», рос с каждой секундой, и размазанный у его краев блеклый свет звезд, поднимался выше к бризу иллюминатора, и вскоре исчез из вида, совсем.
Космолет, пожирая эфирными турбинами энергию инерции, едва заметно задрал свой длинный, острый нос, а заунывный звук, растекающийся по его корпусу, перешел в нарастающий рев, который перекрыл резким басом, вой аварийной сирены.
И Чак понял- сейчас, они столкнутся с «этим».
Слишком близко, и слишком огромен этот растущий «пузырь»- не отвернуть.
Поздно.
От навалившихся перегрузок его голова легла на подголовник кресла, и в ушах появился противный, бесконечный звон.
Уже.
— Чак, ты нас угробишь!
Корабль несется вперед, набирая скорость, ревя эфирными турбинами, как боевыми трубами перед боем.
Узкие страховочные ремни врезались ему в запястья, кисти рук быстро теряли красный оттенок, становясь мертвецки бледно синюшными, а костяшки его пальцев побелели.
Верхний край «пузыря» давно исчез за пределами иллюминатора, слева, справа и снизу «Шершень» окружала непроглядная, глухая тьма лишенная звезд.
И это случилось.
Не было никакого удара, но разом- вдруг исчезли перегрузки, рев турбин сразу же перешел в пронзительный и оглушительный визг, а иллюминаторы кабины пилота на мгновение озарил белый, слепящий свет, от которого Чак невольно зажмурился, повернув голову на бок, как будто избегая внезапного удара в лицо.
— Что это?
Голос Турны- испуганный, едва слышимый за общим шумом корабля.
Чак открыл глаза и увидел.
Под «Шершнем», словно застывшим на одном месте, как подвешенная на ниточке детская игрушка, разверзлась бесконечная пропасть, окруженная со всех сторон гигантской воронкой невообразимого, сверкающего водопада, и в этом водопаде неспешно падали вниз, охваченные всполохами разноцветных огней, умопомрачительных масштабов волны, скатывающиеся в черную горловину этого водоворота, и там- во мраке, теряя свой блеск таяли и исчезали.
Теперь он мог рассмотреть все отчетливо.
Волнующиеся зеркальным блеском, покрытые покатыми, вертикальными волнами края исполинской воронки, закрученные спиралью, уходят в бездну, а свет звезд- размазанный по всей их площади, растягивается неведомыми чудовищными силами в тончайшую, волнообразную пленку и на ее поверхности сверкают блики- желтые, зеленые, голубые, растекаются медленно, тая причудливые блики, и все это светопредставление подчиняется одному общему- круговому движению, круто спадающему в бесконечную, беспросветную пропасть.
И тут, всматриваясь в черноту воронки, Чак увидел, на самом пределе чувствительности своих глаз, едва уловимый, еще невообразимо от него далекий, призрачный, зеленый свет.
— Что это? Что это?- крик Турны пронзил общее молчание.
Секунды растянулись для Чака в длинные отрезки времени, а глаза стали лучше различать зеленое свечение внизу, и спустя долгое время, такое- же долгое, как эти затянувшиеся мгновения, он понял, что там внизу происходит движение.
Движение вверх.
Кто- то или что- то поднималось из круговорота света и тьмы, и глядя туда, в черноту воронки, он отчетливо осознал- этот «кто- то» торопится, и одновременно с этой простой мыслью, к нему в воображении явился странный образ растолстевшего, неопрятного старика, поспешно поднимающегося по ступенькам лестничного марша.
И этот старик- лысый, в мятом, бесцветном костюме, громко пыхтит и отдувается из- за преследующей его одышки, и в его руке горит, что- то ярким, бледным огнем, цвета молодой листвы.
Чака замутило, ему сделалось тошно и муторно, а воздух в кабине пилота разом пропал.
Или это его легкие не могли расправиться для судорожного вдоха.
Или ужас, сковавший его дыхание…

******* *******

Через широко открытое окно за спиной Редактора, сидевшего за коротким письменным столом, по- летнему ярко светило полуденное солнце. Стеклянный графин, по самое горлышко наполненный прозрачной водой, торчал с краю стола, возле высокой стопки картонных папок, скрученных тонкой, черной тесьмой.
Тяжелые занавески, цвета молодой зелени были раздвинуты почти до самых краев узкого подоконника, и их слабо колыхал легкий ветер, по- хозяйски проникающий в кабинет Редактора, и разгоняя тонкую струйку табачного дыма, поднимавшегося из зажатой между редакторскими пальцами, сигареты.
Редактор читал рукопись.
Ему давно перевалило за пятьдесят, и на скуластом, желтоватом лице, возле тонких губ и на лбу, красовались морщины. Курчавые черные волосы, изрядно разбавленные сединой, торчали во все стороны забавными завитушками. Белая рубаха с широким воротником отсвечивала накрахмаленной белизной.
Он читал исписанные листы бумаги, беря каждый из этих листов с жалкой стопки находившейся слева от него, и прочитав складывал их по другую сторону, продолжая молча читать, и ни словом не комментируя прочитанное.
Чак сидел напротив Редактора, разместившись на деревянном, жестком стуле, и терпеливо ждал.
Когда Редактор откладывал в сторону прочитанный лист рукописи, то большой перстень с камнем на его правой руке, попадал в прямой солнечный свет, льющейся через открытое окно, и тогда камень на этом перстне- граненный и прозрачный, вдруг резко вспыхивал, оставляя перед глазами Чака мутное, засвеченное пятно.
Редактор читал долго.
Рукопись Чака была не большой, всего то тридцать два листа, не скрепленных друг с другом, но старательно Чаком пронумерованные.
Он ожидал, что тот прочтет его повесть быстро, все таки, это не роман на сотни страниц, однако согласившись прочитать, Редактор не спешил, и Чак принял это с терпеливой благодарностью.
Принял эту медлительность Редактора с надеждой.
Чак еще не знал, каковым будет редакторский вердикт, но внутренне надеялся, если не на однозначную похвалу, то по крайней мере на некое добросердечное одобрение, и может быть даже на согласие напечатать его повесть в своем журнале.
Пусть с правками.
Пусть даже с существенными правками.
Вчера, окончательно решив отнести свою рукопись в журнал, Чак сильно разволновался, то ужасаясь услышать от Редактора сдержанную насмешку, то воодушевляясь мечтами, о скором выходе своей повести на страницах журнала.
Он с благодарностью вспомнил сестру, настоявшую на исправлении грамматических ошибок- сама их исправила, вписывая буквы и знаки препинания прямо в рукопись Чака, красными чернилами, после чего он заново переписал повесть на- чисто, а она еще раз проверила написанное.
Мысль, о настойчивой помощи Виоллы в его писательском деле, принесла Чаку некоторое чувство уверенности в своем успехе.
Все таки хорошо, думал он, что сестра училась в школе на «отлично».
Виолла- отличница.
Чак улыбнулся, вспомнив выражение лица сестры, когда он держа рукопись в обеих руках, уже стоял возле двери, чтобы отправиться в редакцию журнала- большие, черные глаза Виоллы смотрели на него с нескрываемым сочувствием.
Напоследок она сказала ему:
— Чаки, вряд ли твою повесть сразу одобрят. Но ты не унывай. Договорились? Не в этот раз, так в следующий тебе обязательно повезет.
Теперь, глядя на Редактора, вчитывающегося в исписанные листы рукописи, он не унывал.
Ведь ясно же, как белый день, что будь его повесть не интересной и скучной, то этот солидный дядька пробежался бы взглядом по исписанным страницам- для приличия, а потом ответил бы Чаку на его немой вопрос, что ни будь прохладно- официальное, лишь бы избавиться от докучливого графомана.
Чак себя графоманом не считал и даже внутренне побаивался этого слова, как своего рода проклятия.
Момент, когда Редактор закончил читать и положив последний- прочитанный лист рукописи в аккуратную стопку на краю стола, и посмотрел на Чака- прошел как- то мимо него.
Чак так увлекся своими мечтами, что не сразу заметил взгляд Редактора на себе.
— Ну, что же, молодой человек,- Редактор сложил свои руки перед собой на глянцевой поверхности стола, и спокойно взирал в лицо писателя.- Я прочитал это. Хм.
От услышанного «прочитал это», сердце Чака упало, куда- то в область желудка.
И если редакторское «это», Чак мог хоть, как- то смягчить обнадеживающими соображениями, то прозвучавшее из уст Редактора сдержанное «хм», подействовало на него, словно ушат холодной воды.
«Хм».
«Это».
— Сейчас многие пишут фантастику,- начал говорить Редактор, неспешно произнося слова, и аккуратно выстраивая их в убийственные для Чака фразы.- Такое время. Каждый хочет заглянуть в неведомое и показать окружающим свой взгляд на космическую проблематику.
Редактор помолчал, внимательно глядя в глаза Чаку, и после продолжил говорить:
— Молодой человек, для своей повести вы выбрали не совсем удачную тему. Пропавший космолет «Вымпел», это конечно- же до сих пор не решенный и животрепещущий для многих вопрос, и в этом отметились все, кому не лень. Даже Вилям Комков. Что уж тут говорить про начинающих писателей. Буду с вами откровенен. Сейчас только законченный дурак не пишет, что ни будь фантастическое об экспедиции «Вымпел». Этим творчеством завалены все редакции. От больших до малых. Наш журнал, к сожалению, не стал исключением в этом чудовищном списке,- и он сокрушенно вздохнул.- Вы бы удивились, тому, какое количество бумаги исписано на заданную тему, если бы я привел вам такую статистику. И у всех «кровожадные монстры поедают несчастный экипаж «Вымпела». Не понятно, чем им этот несчастный экипаж, так им насолил. Хотя нет- не у всех. Некая Роза Трабала или Крабола, накатала целый любовный роман про несчастную любовь, случившуюся в этом многострадальном экипаже, и разумеется все у нее там закончилось трагически. И, ни тебе ответов- почему «Вымпел» замолчал, ни каких либо объективных… При этом она умудрилась переврать фамилию капитана корабля, хотя я, вообще, не понимаю, как такое возможно. Зато- любовь. Мдэ. Впрочем- дама. С дамами все понятно. Не понятно, когда такое пишут мужчины. Я сейчас не про вас сказал, молодой человек. В вашей повести с любовью все стерильно, и это не может ни радовать. Меня, во всяком случае. Уверяю вас, пишут настолько вырвиглазово, что у меня после подобных опусов заканчивается успокоительная микстура. Возраст- нервы. Но вернемся к вашей повести.
Редактор замолчал, прикурил новую сигарету, придвинул к себе по- ближе увесистую, стеклянную пепельницу, и с минуту молчал, косо поглядывая в сторону Чаковой рукописи.
Чак замер.
Он почти не дышал.
Не двигаться еще сильнее, Чак не смог бы физически.
Чаку казалось, что зеленые занавески за спиной редактора, не просто освещаются лучами солнца, а светятся сами по- себе, каким- то непостижимым, сказочным образом.
Редактор опустил руку с сигаретой, стряхнул в стеклянную пепельницу пепел, сверкнув белым камнем в своем перстне, от чего Чак испытал резкую боль в глазах.
— Вы то же пишите, о чудовищах,- заговорил Редактор, выпуская изо рта и ноздрей сизый табачный дымок.- Ну, хорошо. Пусть чудовища. Что же поделать- фантастика без чудовищ становится пресной. Кто- то кого- то обязательно должен съесть, иначе текст теряет читательский интерес. Но у вас, к примеру, на седьмой странице, сказано, что отряд исследователей попал в ловушку- чудовища их там, поджидали. И при этом вы же сами указываете на то, что их путь- исследователей, мог пролегать в другом, безопасном месте, но они предпочли идти на рожон. В пасть к чудовищам. И никаких объяснений этому странному их, решению. Это только одно. Там еще «вязкое болото» в котором «вездеход увяз до трети колес». Честно говоря, если вездеход может увязнуть при подобных условиях, то это уже не вездеход. Что угодно, но не вездеход. Опять таки, поведение девушки в экипаже в вашей повести, какое- то неестественное. Она ведет себя ни как молодая девушка, а как тертый жизнью бородатый мужик средних лет. При чем этот «бородатый мужик» не далекого ума, раз решил прикрыть собой товарища от нападавших на них чудовищ, используя в качестве оружия «сучковатую дубину», хотя в его кобуре лежал исправный лучемет. Об этом есть упоминание страницей ранее, — лицо редактора окаменело.- Опять, таки. «Сучковатую». Это что- то невозможное. Никогда не используйте в своем творчестве подобных выражений. «Сучковатая дубина», «сучковатая подруга»… Это не хорошо звучит, молодой человек.
Чак чувствовал себя разбитым.
Нет.
Он был совершенно раздавлен услышанным, до слез, которые готовы были выступить на его глазах, от огорчения и обиды на самого себя.
Все, что сказал ему Редактор, можно было бы сократить до одного единственного слова- «графоман».
Белый камень на пальце Редактора пронзительно сверкал.
— Сейчас читатель закормлен всеми этими- бесконечными чудовищами. Читатель перестал бояться чудовищ. Потому, что в чудовищах появился явный избыток,- между тем продолжал говорить ему Редактор.- Многих такие книги начинают смешить. «Опять про чудовищ!» Чудовища пьют кровь героев, едят их мясо, пугают из- за темного угла, и вроде бы делают все, как и полагается чудовищам. Но вы, молодой человек, оставьте эту тему другим, если не хотите, чтобы ваше имя растворилось в длинном списке, таких- же имен. Это глупо и даже смешно- писать читателям, о чудовищах. Читателям следует писать, о читателях. И знаете, почему?
Чак собрался с силами и с трудом произнес:
— Почему?
— А потому, дорогой мой писатель, что многие из читателей сами являются чудовищами. Вы никогда не задумывались об этом? Нет, они не пьют кровь из запоздалых путников. Хотя и такое случается- будьте уверенны. Они не нападают из- за темного угла на зазевавшегося беднягу, чтобы выпотрошить ему кишки. И это то же случается, но я говорю сейчас, о другом. Чудовища почти не зримы, хотя они и ходят по улицам, имеют красивые улыбки и любят рассуждать, о добре. Они умны, и давно мимикрировали, приспособились к условиям окружающей их жизни, и стали одним целым с ней. Почему бы вам не написать, о них? О таких- неотличимых от всех, чудовищах. Вы, конечно- же, попробовали в своей повести робко заглянуть за завесу этой молчаливой темы, но слабо. Очень слабо. Читателю такое покажется немощным и смешным. А читателя, дорогой мой автор, надо бить наотмашь.
Потрясенный этим разговором, Чак молчал.
— Ну, вот, опять таки, к примеру, вы бы могли написать про молодого пилота- почти пьяница, в меру туповат, в меру дружелюбен и в каком- то смысле даже имеет симпатичные черты характера, еще легкомысленного и легковесного. И он не пьет, чью- то кровь, и не бегает за прохожими с топором. Обычный паренек, любящий романтику приключений. Не сноб. Такой будет интересен к прочтению. Уверяю вас, молодой человек,- при этом Редактор неотрывно смотрел Чаку в лицо, а сигарета в редакторской руке, все никак не могла истлеть, непостижимым образом оставаясь только, что прикуренной.- И знаете почему?
— Нет,- ответил Чак, коротко.
Он уже давно собирался уйти из редакторского кабинета, оставив на столе свою рукопись, уйти и больше никогда не писать книг.
А еще он решил сегодня же, прямо из этой редакции, забежать к Дрогу домой, и с горя, упиться с ним, чем ни будь крепким, чтобы забыть об этом мучительном разговоре, хотя бы на короткое время.
— Все просто,- ответил ему редактор.- Потому, что этот молодой пилот, этот славный мальчуган и есть отвратительное и жестокое чудовище. При чем сам он пытается не замечать ужаса, который он творит.
— Как это?
— А вот так. Он очень любит себя, и жесток с теми, кто любит его. Все вроде бы банально, если не рассматривать это с ближайшей перспективы. Предположим, что он из сравнительно, благополучной семьи. Но папа пьет. А кто без греха? Так ведь? Включим в эту картину пьющего папу. Для перчинки. И этот молодой парень- второй ребенок у родителей. Младший сыночек. Кровиночка. Еще у него есть сестра- старшая, и души в нем не чающая. Она старше него всего- то на один год, но готова биться за братца, как за своего сыночка. Такое случается. Иногда старшие сестры опекают своих младших братьев, словно те их дети. Они так видят связь между собой и окружающим их миром. Звено в цепи. Если ей плохо, то она сильнее беспокоиться, о своем брате, стараться уберечь его от опасности. И она спасает ему жизнь. Как вам такое? К примеру- в детстве, во время купания в реке. Сама едва не утонула, но братика спасла, вытащила его из воды, живым и здоровым. Такая вот, самоотверженность. Эту схему не сложно выстроить- сюжетец простенький, должен вам заметить. И на первый взгляд, ничего в этом сложного нет. Все это даже скучно. Как и ваша «сучковатая дубина».
Сигарета в руке Редактора продолжала тлеть, а белый камень в его перстне начал сверкать еще сильнее, еще пронзительнее, и Чаку пришлось зажмуриться, чтобы уберечь свои глаза от этого невыносимого, белого огня.
— Молодой человек, у вас нет маразма, и вы должны бы это припомнить. Ту реку, и те ее слова.
И Чак услышал в своих ушах шум плеска воды, и испытал забытый страх утонуть, возникший в нем, словно судорога, и не видя Редактора, он часто заморгал, пытаясь освободить глаза от речной воды, и закашлялся громко, надрывно, потому, что задыхался не в силах расправить легкие, от жуткого спазма в горле.
Он цеплялся руками за мягкие, поддатливые волны, и вдруг нашел для себя опору, ухватился за что- то мягкое и мокрое левой рукой, а правой все еще совершал беспомощные движения утопающего. И в тот момент, когда он с силой потянул к себе эту «опору», громкий и звонкий голос сестры резко возник рядом с ним, а ее рука до боли сжала его предплечье:
— Отпусти меня, дурак! Ты нас утопишь! Чаки! Я держу тебя. Греби к берегу!
Волны расступились перед его лицом, вода отхлынула от глаз Чака, и лицо Виоллы- бледное и блестящее от воды, возникло совсем рядом с его лицом, и он увидел большие, черные глаза сестры, ее длинные, мокрые ресницы, и посиневшие, полные губы.
— Не держись за меня!...- Виолла задрала свое лицо к верху, но ее голова все равно нырнула под воду, и спустя долгое мгновение опять появилась на поверхности волн, сверкающих в лучах солнца.- Чаки!
Держа его под левую руку, она пыталась вытолкать Чака из водной бездны, кашляла и выплевывала воду, захлебываясь и продолжая с ним говорить.
— Греби! Греби, Чаки. Мы оба утонем!
И тогда поверив ей, он отпустил ее руку и принялся грести обеими руками, барахтаясь в воде, как собака, и уже видя перед собой берег- близкий и манящий, но сведенная болезненной судорогой правая нога, тянула его назад и вниз, отчего все усилия Чака превращались в беспомощные и напрасные.
Но все равно, спустя короткое время, Чак коснулся ногами спасительного дна, пальцы его ног впились в жесткий песок, а сестра продолжала держать его за руку, словно еще ничего не закончилось, словно он еще мог утонуть и пропасть для нее, навсегда.
К ним бежали ребята и девчонки, брызгали ногами по воде, и кричали, что- то, размахивая руками.
— Ви,… Виолла,- он закашлялся, и его прежний ужас, вдруг перешел в светлую, искрящуюся радость, заставив Чака истерично и совсем не прилично рассмеяться.- Моя нога. Ее свело. Представляешь?
— Дурак!
По его лицу текли слезы и смешивались с водой, сбегающей с его мокрых волос и лица.
А Виолла стояла рядом с ним и крепко держа его под левую руку, строго смотрела своими большими глазами в лицо Чака, и он все ждал, когда- же во взгляде сестры появится ее прежний задорный огонек, который он видел в ней всегда.
И она улыбнулась.
— Маме не говори, что тонул, а то она нас больше купаться не отпустит.
Он подумал, что на тот момент им с сестрой было, где- то по одиннадцать- двенадцать лет, и это в то лето, они с родителями уехали отдыхать на море, и там, целых две недели ходили по курортному городу, разглядывая в витринах магазинов всякую интересную мелочевку.
Именно тогда, в те курортные дни, их отец и начал пить…
Редактор снова сидел перед ним, за своим скромным, редакторским столом, и снова курил, выпуская дым через ноздри.
— Удивительно, как быстро летит время,- произнес Редактор.- И как быстро взрослеют маленькие чудовища. Но вернемся к нашему, гипотетическому персонажу, молодой человек. Если вы хотите написать хорошую книгу, то вам просто необходимо писать, о чудовищах. Но не, о банальных и скучно кушающих мясо, а о настоящих чудовищах, старающихся не замечать ужаса творимых ими дел. И у них были свои не банальные события, хотя в жизни людей все является банальным. Уж вы поверьте мне, молодой человек. Я знаю.
Странный, и в чем- то очень подозрительный разговор с Редактором, давно затянулся, перешагнув грань отделяющую критику бездарно написанной повести, от явлений и событий в жизни ее автора, не имевшие к данной повести ровным счетом ни какого отношения.
Но Чак сейчас не думал об этом.
Слова человека сидевшего перед ним за письменным столом, навели Чака на другие воспоминания, и эти воспоминания неожиданно ярко, словно происходили с ним здесь и сейчас, возникли в его воображении, сопровождаясь забытыми им чувствами и мыслями.
Маленький светильник под матерчатым абажуром, расписанным выцветшими цветами, тускло светил со стены на поверхность письменного стола, под самым окном комнаты Виоллы, и его слабый свет не мог осветить темные углы, и стоявший рядом с узкой кроватью высокий бельевой шкаф.
Он сидит рядом с сестрой, на жестком, шатком стуле, и его левое плечо касается плеча Виоллы, теплого и мягкого, и ее голос звучит совсем рядом- ровный, старательный голос, правильно расставляющий ударения в словах, и передающий верную интонацию озвучиваемого смысла предложений.
Внизу, на первом этаже их дома гремит ужасный скандал.
Он слышит, как знакомый, хриплый голос громко выкрикивает отвратительные ругательства, пьяно и развязано дает окрас этим страшным словам, но сам Чак старается не обращать на них внимания, не хочет знать их смысл и их ужас.
— Грязная потаскуха! Стоит мне отвернуться и ты сразу задираешь свой хвост перед первым встречным кобелем. Паршивая сука! Как тебе верить? Грязная, поганая, дрянь…
И голос матери- истеричный и оправдывающийся, кричит о том, что «это было только раз», и от этого ее голоса вокруг Чака сгущается мрак, и только слова сестры сохраняют для него родной островок уверенности в том, что отвратительные и ужасные слова тех двоих людей, еще сегодня днем бывших Чаку родными и понятными, не смогут вторгнуться в этот свет над письменным столом, чтобы принести с собой свой грязный и чудовищный смысл.
Ему казалось, что тот человек, который еще утром был его отцом, неожиданно исчез, возможно уехал, куда- то без объяснений причин своего отъезда, и его место заняло Страшное Чудовище- чужое и незнакомое, со своими жуткими щупальцами, которыми оно крушило сейчас все внизу их дома, гремя мерзко и отвратительно словами, с таким- же жутким смыслом, как и этот страшный его голос.
А Виолла продолжала читать книгу, произнося слова не громко, но так, чтобы Чаку было слышно каждое ее слово, и он догадывался, что сестра своим голосом хочет заглушить звуки доносящиеся к ним через комнатную дверь.
Он смотрит на страницы книги, которую держит в руках его сестра, слушает ее голос и, в этом голосе Чак улавливает сдерживаемую дрожь Виоллы, с оттенком ее страха и отвращения. А еще в ее голосе он слышит, как сестра хочет оградить их обоих от всего, что твориться за пределами этой комнаты, словно накрывает себя и его с головой атласным покрывалом волшебницы, с вышитыми на этом покрывале большими, золотыми звездами, и фигурками, таких- же желтых и блестящих единорогов.
— И однажды горы расступились перед ними, и Томми и Кломми очутились на берегу чудесной Страны Спокойных Озер, где ласковый солнечный свет гуляет по гладкой поверхности озер Счастья, а на их берегах живут счастливые и добрые люди, в своих разноцветных и красивых домах, окруженных аккуратными садами яблонь и вишен…
И действительно, слушая голос сестры, Чаку почти явственно виделась та счастливая страна, и ее спокойные озера, наполненные прозрачной и ласковой водой.
А чудовище продолжало греметь своими латами и щелкать ужасными клешнями, и его грубый, глумливый голос кричал грязно и угрожающе, уничтожая все, что было спокойного и доброго в их доме, все до чего могло добраться своими грязными словами.
Чаку казалось, что произошло непоправимое, возможно, что их отец внезапно умер, и теперь Страшное Чудовище занявшее его место, уже никогда не оставит их в покое, но поселится с ними в их доме, расставит по углам свои вещи, и станет радоваться их горю, и истязать их семью.
— А злая мачеха Томми и Кломми не смогла найти дорогу в эту страну,- продолжала читать Виолла, и ее голос приносил Чаку чувство надежности и уверенность в лучших, добрых днях.- И людоед, и злой волшебник и даже пастух Хушима не смогли найти дорогу туда, потому, что она так устроена- злые люди не видят ее, принимая булыжники дороги за обычные, ничего не значащие камни. И Кломми сказала своему брату- «Томми, здесь будет наш новый дом, и здесь мы поселимся среди добрых и хороших людей».
Виолла прервала чтение книги в твердом, зеленом переплете, и не закрывая ее, повернула лицо к Чаку и он увидел ее большие глаза и прочитал в них, те же чувства, которые сейчас бились в его собственной груди.
— Чаки, как ты думаешь, есть ли такая страна взаправду? Пусть ни такая же, как в этой книге, но, где живут счастливые и добрые люди? Там, где жизнь радостная.
Тепло ее дыхания коснулось его щеки, а в глазах сестры замерло ожидание ответа, и Чак знал, что она хочет от него услышать, знал, что Виолла ждет от него слов, которые смогут успокоить ее боль.
— Есть,- ответил он ей.- Должна быть такая страна. Если есть места, где людям плохо, значит есть и такие, где живут только счастливые. Значит там хорошо. Я думаю, что счастливыми могут быть только добрые люди, а злые не могут быть счастливыми. Как злые могут стать добрыми? Значит их там нет.
— Давай, когда мы вырастим, то уедем в такую страну. Обязательно уедем. Уедем?
И он утвердительно и уверено ответил, и в тот момент сам верил в то, что говорил ей:
— Уедем. И обратно не вернемся. Никогда.
Видение прошлого отшатнулось от Чака, и он увидел перед собой лицо Редактора, а за ним зеленые занавески, и раскрытое окно кабинета, охваченное исходящим извне уверенным, изумрудным сиянием.
И нет ни какого солнечного света, и никогда его здесь не было, потому, что Редактор этот не ходит при свете дня, и в его кабинете всегда царит изумрудный сумрак.
Но сейчас это не имеет решающего значения.
Чак не понимает того, что же происходит с ним. К чему клонит Редактор? Зачем весь этот разговор и, вообще, какое Редактору дело до прошлого Чака?
Откуда- то сверху до него доносится странный каркающий звук, и обратив на него внимание Чак слышит женский голос- звонкий и настойчивый, и в этой настойчивости звучит крайней степени испуг, совершенно здесь не уместный, мешающий развернувшейся беседе, не дающий Чаку сосредоточиться на главном, на смысле и конечной точке разговора, к которой все и идет.
— Чак! Только не сейчас! Очнись! Очнись!
И другой голос, но уже мужской и, такой- же взволнованный, прокричал почти истерично:
— Люк заблокирован! Что ты там будешь делать? Ты можешь управлять этим корытом?
— Чак! Чак!…
Взгляд Редактора устремлен Чаку в лицо.
Он слышит заглушенный бесконечными пространствами, звенящий звук аварийной тревоги- такой знакомый, и такой бесконечно далекий.
Но наравне с тем, он неожиданно узнает чье- то молчаливое присутствие в этом кабинете, и не поворачивая головы и не глядя в сторону, Чак уже знает кто стоит там, возле стены, рядом со шкафом для бумаг- Нурри Хадсон.
Его изуродованное до неузнаваемости лицо повернуто к Чаку, и с этого ужасного лица, стекая с рваных, безобразных лохмотьев плоти, стекают на изодранный китель Хадсона, медлительные, быстро густеющие струйки темной крови.
Нурри стоит прямо, его фигура являет собой нечто поникшее, огорченное и равнодушное к своей ужасной судьбе, и под его босыми, испачканными грязью ногами, среди обрывков газет и бесформенного мусора, в блестящей мутно- бардовой луже крови, копошатся белые, маленькие и деятельные черви, вползая вверх по искалеченным пальцам Хадсона.
Чак хочет встать, и не взирая на присутствие здесь Редактора, подойти к Нурри, и сказать ему, что- то, выразить ему свое участие, но не может шелохнуться, глядя в лицо собеседника напротив.
Где- то, в неведомых временах и скрытых от его сознания местах, происходит непонятное действие- сигнал тревоги рвет в куски недавнее спокойствие, кричит о скорой гибели незнакомых ему людей.
И такое бывает- люди гибнут по разным причинам, и не могут спастись, потому, что спасение не дано им.
«Не дано».
А значит ничего сделать нельзя, и остается только одно- принять неизбежное и слушать слова Редактора, и осознавать стоящего совсем близко, безучастного Нурри, потому, что именно в характере этих слов кроется скрытый смысл затянувшейся, странной беседы.
Чак понимает, что Редактор говорит с ним, о нем, и все эти образы из далекого прошлого Чака не явились к нему сами по себе, а принесены Редактором, каким- то непостижимым образом, но имеющим и свое объяснение.
И именно загадочный поворот разговора выявляет для Чака скрытую угрозу, приготовленную кем- то для него опасность, и он испытывая возникший в своей душе протест, начинает сознавать, что Редактор этот не совсем Редактор, а разговор, о прошлом Чака не относится к его бездарной рукописи. И словно мозаика, собирает из отдельных эпизодов сложный узор, постепенно обозначающий собой, уже понятное ему слово.
«Чудовище».
— Но не будем отвлекаться,- голос Редактора остается, по- прежнему спокойным и скучающим.- Вернемся к нашему чудовищу.
Звон аварийной тревоги угасает, словно потухшая, сгоревшая свеча.
Стихли голоса над головой Чака- он слушает Редактора, слушает этот невозможный, невыносимый рассказ, и беспокойство- колючее и острое, как битое стекло, растет в нем с каждой минутой, рассекая его понимание своей сути до крови, оставляя за собой глубокие, правильные порезы.
За спиной Редактора крепнет разгораясь сильнее, изумрудное зарево, а за пределами открытого окна мелькает далекая стена размазанного света, и поверхность гигантской, невообразимой, фантастической воронки стремительно летит куда- то в бок, и в ней гибнут миры и звезды, и там остаются неподвижными мертвые надежды и умолкают любые слова.
— У нашего чудовища прорезались зубки,- между тем говорит ему Редактор, и Чак видит, что камень в перстне на редакторском пальце, уже не блестит, а постоянно горит ярким изумрудным светом, похожий на мощный фонарь, луч которого направлен Чаку в лицо.- Маленькие акульи зубки. Очень острые зубки. Они знают, как и когда оторвать кусок мяса, по- сочнее.
Его начинает тошнить и мутить, невнятный внутренний бред побуждает Чака немедленно встать и уйти отсюда, прервав беседу- бежать прочь.
«Акульи зубки».
Нурри Хадсон.
Картина страшной пасти- круглой, усеянное по краям треугольниками белых зубов, возникает перед его глазами- яркая и подробная, и задохнувшись от забытого ужаса, Чак видит, что эти акульи зубы торчат в отвратительном, раздутом тельце цвета пепла, и оно шагает в его сторону на трех неуклюжих, паучьих ногах.
— Мы говорим, о серьезных вещах, молодой человек,- и Чак замечает в голосе Редактора проблески обозначившейся злости.- Это не бумагу марать.
Редактор быстрым движением правой руки берет исписанные листы Чаковой рукописи и подавшись вперед, потрясает ими перед самым его лицом.
Будто спала пелена учтивости- ненужная и смешная, теперь.
«О серьезных вещах».
— Это ли хочет прочитать читатель? О смешной девке размахивающей «сучковатой дубиной»? Зачем мне это читать? Зачем ты принес мне эти пустые каракули?
«Ты».
Рука Редактора резко бросает рукопись Чаку в лицо, и белые, исписанные быстрым почерком листы, рассыпаются во все стороны, и оседают на пол под ногами Чака, как осенние, опадающие листья.
Он хочет, что- то сказать Редактору, озвучить свой внутренний протест и свое подозрение, выросшее в нем до размеров надгробного камня, но из его онемевших губ вылетает лишь неразборчивое, смешное мычание.
— Я хочу услышать от тебя другое!
Чак пытается напрячь свои сведенные болезненной судорогой ноги, чтобы подняться, чтобы получить возможность выйти вон, и слышит гневный крик Редактора, и видит его скривившийся, тонкогубый рот.
— Не смей уходить, жалкий трус! Имей мужество выслушать своего читателя до конца! Молодые идеалисты, которым не хватило времени, чтобы хорошенько извозиться в дерьме, и научиться правдоподобно лгать. Старые мерзавцы, выдающие себя за поборников нравственности, и несущие перед собой, как достоинство, свои бездарные, пустые верши! Я читаю вас всех с брезгливостью, и разрываю вас с ликованием! Вы- чудовища, мнящие о себе доброе и бережно ласковое. И сестренка твоя, такая- же дрянь, как и ты, и я поведаю тебе о ее маленьких, грязных секретах, и о секретах твоих родителей, которых я превратил в ничто!
Услышанное расставляет все на свои места, и Чак с гневным удивлением осознает, что перед ним сидит не Редактор, и вовсе не «человек читающий», а враг, и значит не имеет значения все с чем он явился в этот странный кабинет, потому, что все это лишь декорации и мираж, и…
— Вы- уповающие на милость судьбы, не знающие милости к другим! Я инструмент этой самой судьбы! Я вижу и слышу вас- совершенно. И вы рассказываете мне о себе, без притворства и кривляний!
Чак задохнулся от внезапного удара чувств, похолодел нутром, забыв, где сидит и с кем разговаривает.
Перед ним стояла Виолла, с листом ватмана в руках, а акварельные краски на этом листе матово отсвечивали мягкий дневной свет, залившим собой все короткое пространство коридора на втором этаже их дома, и солнце светит через узкое окно, и Чаку кажется, что в глазах сестры сверкает желтый, яркий огонек.
Он собирался идти гулять и настроение у него было самое, что ни на есть прекрасное.
Ребята ждали его на улице, возле дома, и он спешил к ним, чтобы отправиться в кинотеатр «Рассвет», где показывали новый фильм «Удача не приходит сама», только, что вышедший в общий прокат и уже имевший грандиозный успех.
Чак нарочно не стал смотреть этот фильм по телевизору, когда начинался его показ, и ждал день, когда можно будет, сидя перед большим экраном кинотеатра, и уплетая взятые с собой сухарики, насладиться шикарным зрелищем и захватывающим действием фильма.
Но главное было не в этом.
Девчонки.
Там будут девчонки из их школы, и Файм сказал, что Паула из десятого «В» класса, то же будет там, а значит Чак просто обязан воспользоваться таким случаем, и может быть даже сможет пригласить ее в кафе.
Деньги для визита в кафе, Чак приготовил заранее, выпотрошив до дна свою картонную копилку.
Через месяц в школе ожидается выпускной вечер, а Чак до сих пор не обзавелся подружкой.
Он знал, что нравится Мойле Вечерней, но у той фигура не могла похвастаться женскими прелестями, которые в избытке имелись у Жутны Звонкой, но вот только сам Чак, ни как не вызывал у нее интерес к своей персоне.
И это было огорчительно.
Поход в кинотеатр мог в корне изменить такое положение вещей, ведь Паула вполне с ним приветлива и они, как- то вместе шли домой из школы, отлично поболтав и посмеявшись по дороге, а уж на счет женских достоинств ей позавидовала бы любая девчонка.
С этими тягостными размышлениями, и мелочью из убитой копилки, Чак и вышел из своей комнаты, на ходу пытаясь застегнуть пуговицу на манжете рубашки.
Сегодня, можно сказать- решающий день.
И надо отбросить дурацкую стеснительность, и как говорит Дрог- «взять быка за рога».
Виолла поймала его в коридоре, выйдя к Чаку из своей комнаты, и держа перед собой рисунок на листе белого ватмана.
Она увлеклась художеством, рисовала свои рисунки, целыми днями сидя у себя в комнате, но всякий раз, когда Чак спрашивал можно ли посмотреть на ее художества, она отвечала резким и хмурым отказом. А сегодня она подловила его в коридоре- вдруг, и в самое не подходящее для него время.
— Чаки, уходишь?
— Меня ребята ждут.
— Чаки, прости, я не хочу тебя беспокоить, но это не займет много времени. Просто я… У меня тут,- она держала рисунок акварелью вниз.- Ты можешь выполнить мою большую просьбу?
Глядя на ее лицо, Чак понял, что сестра взволнованна, хоть и старательно прячет от него это свое волнение.
— О, чем?
— Если я попрошу тебя, как брата…
— Виолла,- он собрался уйти, и смотрел на нее с поспешной усмешкой.- Давай потом поговорим.
— Нет, сейчас!
Носатый Хмур снова станет верещать, что Чак долго собирается.
Он не терпеливо вздохнул и спросил:
— Это на долго?
— Чаки, я хочу, чтобы ты посмотрел на мой рисунок,- глаза Виоллы смотрели на Чака серьезно, и было в их выражении, что- то смешное для него, то от чего он едва не рассмеялся.
Он улыбнулся ей.
— Мне надо узнать твое мнение. Я хочу стать художником,- она говорила это так, словно делилась с Чаком, чем- то почти постыдным.- Посмотри на мой рисунок и скажи, что ты об этом думаешь.
С этими словами сестра перевернула лист ватмана рисунком вверх.
При этом Чака повеселило ее отношение к происходящему.
Он вспомнил тот вечер, когда в парке возле стадиона, целовался с Чейной Ледарски, и как та трепетно пыталась уберечь свою грудь от его любопытной руки, и то, как спустя несколько минут, она все таки позволила Чаку залезть к себе под блузку.
Он тогда старался не показать Чейне свою улыбку, понимая, что для нее, происходящее под ее блузкой- вопрос крайней степени деликатный.
«Деликатный вопрос».
И сейчас, в глазах Виоллы, Чак видел то же самое- забавное выражение.
«Мой рисунок».
Чак держался изо всех сил, чтобы не заулыбаться во весь рот.
Он посмотрел на рисунок, и даже взял его в руки, хотя очень спешил к ребятам на улицу- пригляделся к акварельным мазкам и кляксам.
Обычная акварельная мазня- желтое поле, солнце выведено аккуратным кружком на синем фоне неба, одноэтажный, почему- то кривой домик со скамейкой цвета спелой вишни, и на этой скамейке лежит зеленый прямоугольник.
Наверное- книга.
Очень похоже на книгу.
Чак и сам бы смог нарисовать не хуже, а возможно, что и лучше. Впрочем, домик у Виоллы получился не плохо- тень от желтого пятна обозначавшего «солнце», легла очень удачно, и трава, разделенная на темно- зеленую и бледно салатового цвета, казалась вполне реалистичной.
— Ни чего так- то,- Чак отдал Виолле ее рисунок.- Не обижайся, но художник из тебя так себе. Если хочешь мой совет- выкинь эту мазню, и сходи куда нибудь. Месяц дома сидишь. Твои подружки уже скоро перестанут за тобой заходить- забудут…
Поспешно сунув лист ватмана в руку сестре, Чак так- же поспешно чмокнул ее в ухо- нарочито громко, и помчался по лестнице вниз, перескакивая сразу через две ступеньки.
А ночью, когда все в доме уже спали, и он из- за невозможности уснуть от волновавших его мыслей, о недавней прогулки с веселой Паулой, услышал посторонний и тревожный звук, проникший в его комнату, откуда- то из глубины дома.
Странный звук, похожий на сдавленный стон- тайный, сдержанный и в тот момент испугавший Чака.
Он слез со своей кровати и босиком прошел к двери и медленно, чтобы не скрипнули дверные петли, открыл ее, вышел из своей комнаты в темный, тихий коридор и прислушался.
Сквозь густую тишину дома, в сплошном мраке коридора, черном как самый черный ночной кошмар, до Чака донеслись задушенные рыдания- едва слышимые, едва различимые в гулких ударах его сердца.
И стоя на прохладных досках пола, он отчетливо увидел перед собой, где- то в глубине воображения, как Виолла, уткнув свое лицо в подушку и сжав руками края одеяла, пытаясь накрыть им себя с головой, надрывно и страшно для Чака, кричит в нее, судорожно выдыхая из груди страдание и боль, задыхается от слез и собственного вопля- ужасного, рвущегося наружу, словно крик, о помощи.
В те минуты, он совершил ужасное открытие- понимание происходящего, и причины ужасных звуков ее плача, которые останутся с сестрой навсегда, как стражи.
Это он, своими глупыми и необдуманными словами, избил ее по лицу, снова и снова замахиваясь и нанося хлесткие удары, и крича ей что- то глумливое, что- то старательно оскорбительное, вырывая из прошлого отрывки теплых вечеров, ногами раскидывая робкие, мечущиеся миражи их тихих разговоров, проведенных за маленькой книгой под старым светильником на стене, когда Страшное Чудовище громило их дом и изрыгало из себя в их мир, всю свою злобу и всю свою ярость.
Чак увидел себя замахивающегося на ее теплый взгляд, из- под мокрых ресниц, в момент, когда они стояли по грудь в воде, и она все ни как не решаясь отпустить его руку, смотрела ему в глаза, со счастливой улыбкой на посиневших от холода губах.
А еще ему представилось- коротко и, так- же неожиданно, как Виолла протягивает ему свой рисунок, и в этом жесте слышится ее тихий голос и короткое «помоги», как если бы она тонула в глубоких, темных водах, и позвала его из последних сил, совершив над собой отчаянное, невозможное усилие.
Он чуть было не сорвался с места, чтобы войти к ней в комнату, но страх- холодный и обвиняющий, приковал его к месту, а после заставил попятиться назад, обратно в свою комнату- тихо и осторожно, не беспокоя скрипучие доски пола.
Утром, в столовой за обеденным столом, Чак решился посмотреть Виолле в глаза и не громко, стараясь быть не услышанным матерью, отошедшей в гостиную и спорящую с отцом, сказал сестре:
— Я про твой рисунок.
— А, что с ним?
Виолла равнодушно смотрела в свою тарелку, неспешно насаживая на вилку кусок вареной ветчины.
Ее голос показался Чаку странно спокойным, с холодным оттенком, словно не было прошлой ночью страшных рыданий в ее комнате.
— Извини, что плохо его рассмотрел. Хороший рисунок, и домик там как настоящий.
Он увидел усмешку на ее розовых губах, и пренебрежительный жест руки.
— Забудь.
И все.
Потом прошел день, а за ним месяц и год.
И еще годы.
Но в глазах сестры, Чак уже не видел того теплого огонька, что когда- то был для него таким привычным и таким родным.
«Забудь».
Она не бросила свое рисование, и потом поступила в художественную школу, где- то в центре города, продолжая вечерами просиживать в своей комнате, и по- видимому рисуя там свои акварели. Она гуляла с подружками, и казалось была весела, а Чак все ждал от нее того жеста руки, с протянутым в ней акварельным рисунком, уже заранее приготовив для сестры слова восхищения и одобрения ее творчества, и даже раздобыл в библиотеке книгу для художников и тайком пронес ее в дом, чтобы вычитать в ней нужные и подходящие случаю, слова.
Про «удачный цвет», «гамму» или такие, как «полутона»…
— Почему ты не взял ее с собой?- Редактор снова возник перед его взором.- Почему? Для меня это вопрос. Ведь она просила тебя об этом!
В свете солнца, начавшего клониться к закату, Чак видит сестру- одинокую фигуру в синем, дорожном костюме, видит ее лицо на котором замерло выражение вопроса, словно она извинялась за, что- то, и его сердце слышит некую недосказанность во взгляде Виоллы, и в этом взгляде есть страх, не имеющий преград, завладевший ей без остатка.
Он хочет понять этот ее вопрос, пытается проникнуть в то, что пугает ее, и вдруг слышит слова сестры, хотя ее губы остаются недвижимы:
— Помоги мне, Чаки.
С нахлынувшей волной страха, Чак видит темноту их дома, в ту ночь, когда их мать увезли в больницу, а Виолла осталась одна, и в своей комнате прячась под одеяло, она прислушивается к посторонним звукам, доносящимся с первого этажа, и осознание одинокой беспомощности висит над ее головой, как топор, вместе с пронзительной мыслью о брате, которого теперь нет дома.
— Мне казалось, что в доме кто- то есть еще.
Чак думает протянуть к ней руки, хочет увести ее из мрака, но остается скован и неподвижен, как изваяние.
У него над головой снова прорезается пронзительный звон аварийной сирены и голоса- чужие и не знакомые, кричат кому- то:
— Чак, он совсем рядом!
— Сукин сын спит!
— Чак!
— Очнись, парень! Мы падаем… Капитан!
Она хотела ему об этом рассказать, хотела найти в нем свое убежище, чтобы он защитил ее от пришедшего из тьмы ужаса, чтобы он увез ее с собой в Страну Спокойных Озер- навсегда.
Но есть то, что не дает ей произнести эти простые слова, и тогда, прислушавшись к ее взгляду, он слышит причину ее молчаливого вопроса.
— Чаки, прости. Я не хочу тебя беспокоить.
В ее взгляде борется страх и понимание неизбежного расставания, а еще слабая надежда на то, что в Стране Спокойных Озер, каким- то чудесным образом, найдется место и для нее, и он отвезет ее туда, потому, что не забудет о ней, так- же как и она будет всегда помнить, о нем.
А звук аварийной сирены не смолкает, и кажется, что напротив, этот пронзительный звон наполняется пущей уверенностью и силой.
— Ты знал, что она в опасности и хочет спастись. Ты мог взять сестру с собой,- говорит ему Редактор, и Чак видит на редакторском лице маску фарфорового истукана, подсвеченную изнутри изумрудным, холодным светом.- Ты мог забрать ее на корабль, ведь ты- капитан.
Фарфоровый истукан смеется несдержанным, громким смехом и в этом смехе Чак слышит скрип крашенных досок, и шорох черного мрака проникающего во все комнаты дома.
— Это меня она слышала тогда. Я приходил за тобой, и прислушивался к тем, кто там был. Тебя там не было. Но там была она. И она вернулась домой, и я встретил ее там. А твою мать я встретил на улице, и совершенно случайно… Такое то же бывает. Расскажи, о себе. Я хочу услышать твой крик.
«Бывает».
«Встретил».
«Капитан».
В этот момент Чака словно окатили потоком ледяной воды.
Память, как распутавшийся клубок ниток вернула ему из небытия, и «Шершень» и Дрога, и рыжую девчонку, со скептическим взглядом в светлых глазах.
Он начал вставать со стула.
— Не смей этого делать- жалкий слизняк!
Враг.
Слушатель.
Чудовище.
Редактор.
Чак кричит в фарфоровое лицо, кричит на одном дыхании протяжное, нечленораздельное «а- а- а», машет руками, борясь со скованностью и пытаясь вернуть себе уходящую жизнь.
Его легкие, истратив весь воздух на долгий истошный крик, сжимаются в болезненный ком, дыхание обрывается, вокруг Чака все дрогнуло одной, размытой конвульсией, и вот перед его глазами уже нет фарфоровой маски, а есть сверкающая плоскими огнями, уходящая в бездну стена бесконечной воронки, а из этой бездны устрашающе близко, смотрит ему в лицо изумрудное, грозное сияние, выросшее до размеров вселенского пожара, готовое соприкоснуться с падающим вниз космолетом, и пожрать его, как огонь пожирает сухую траву.
Сияние затопило собой весь обзор лобового иллюминатора в кабине пилота, оно полыхает в боковых иллюминаторах, набухает с каждой секундой, как светящийся изнутри огромный мыльный пузырь.
Звук аварийной сирены врывается в уши Чака, он судорожно делает вдох, продолжая смотреть на то, как ослепительно сверкают огни на поверхности невозможной воронки, как стремится в его сторону враждебный, изумрудный свет, и слушает шум голосов у себя над головой.
— Чак!
— Нам конец!
— Он очнулся!
— Турбины не видят эфир, капитан. Мы падаем.
До его сознания быстро доходят детали происходящего, и то, что турбины стали «слепы» и «не видят» вселенский эфир, означает гибель для корабля- «Шершень» падает в эту воронку, почти прямо, почти отвесно, под не большим углом к бешено крутящейся пропасти.
Перед Чаком возникло видение Виоллы- горестное и пронзительное, но вместе с ним в его потрясенном существе разгорелось желание жить, инстинктивное стремление загнанного в ловушку животного, вырваться из гибельных пут, освободиться и найти дорогу ко спасению.
А еще голоса людей, что- то кричащих ему в динамиках громкой связи, людей расчитывающих на него, доверившихся ему.
Эфирные турбины свистят тонко, громко и беспомощно, наполняя корпус корабля звуком своего паралича.
— Контрольный,- Чак выкрикнул это слово каркающим, сухим голосом, и тут- же повторил его громче.- Контрольный!
— Слушаю!
— Открыть заслонки планетарных двигателей. Турбинный!
— Турбинный слушает.
— Сохранять прежний режим, турбины не блокировать.
Он смотрит на свои руки- лямки штурвала ремней безопасности врезались в его запястья, от чего кисти его рук покрыл синюшный отек- страшный и отталкивающий. Пальцы почти утратили свою чувствительность и он с трудом смог откинуть большим пальцем правой руки, желтый колпак переключателя штурвала с управления эфирными турбинами на управление планетарными двигателями. Красные огни индикаторов на приборной панели перед Чаком, вспыхнули ровным, рубиновым светом, извещая его о готовности и смене управления системами движения корабля.
— Заслонки убраны, капитан.
Несется сверкающая стена воронки перед «Шершнем», выше и выше поднимается изумрудное зарево приближающегося врага.
Левый указательный палец Чака, ставший почти синим, жмет на штурвале красную клавишу «планетарные», космолет вздрагивает, одновременно с этим рождается, где- то в его корме нарастающий грохот планетарных ускорителей, и тогда он начинает тянуть штурвал на себя, одновременно заваливая его влево, и глядя на то, как меняется картинка гигантской воронки, медленно разворачиваясь к «Шершню» своей сверкающей, убегающей вниз стеной. Перегрузки прижали Чака к креслу, а ремни безопасности штурвала, казалось вот- вот сдерут с его рук кожу и мясо, обнажая белые кости.
Эфирные турбины изменили свой тонкий свист на низкий гул, пожирая львиную долю энергии, появившейся инерции корабля.
«Шершень» стремительно набирал скорость, совершая медленный поворот влево и вверх.
Секунды для Чака превратились в вязкий кисель.
Из отвесного пикирования вниз, космолет медленно перешел в полет перпендикулярно этой воронке, а после в его полете явственно обозначился вектор на подъем. Определить расстояние отделяющее корабль от ближайшего края воронки, Чак не мог. Навигационные приборы, ни как не реагировали на происходящее, а гироскопы сошли с ума, крутясь во все стороны. Визуально же Чаку одновременно казалось, что это расстояние может быть, как тысяча километров, так и миллион километров- мелькание яркого света, распластавшееся перед космолетом стремительно несущейся стеной, не давало ему ни малейшего представления об удалении от «Шершня», и столкновение с этим водоворотом, раскатанных в неровную плоскость вспышек, превратившихся в отблеск искривленного зеркала, могло произойти в любой момент.
Теперь «Шершень» плавно уходил вверх воронки, продолжая поворот влево- изумрудное зарево осталось внизу- Чак почти физически чувствовал протянутые к убегающему космолету, чьи- то уродливые руки, желавшие схватить беглеца, зацепить его длинными, липучими пальцами.
Экипаж молчал.
На, какое- то мгновение Чаку почудилось, что его кошмарное видение продолжается, и это все происходит лишь в его воображении, и тогда он испытал острый приступ отчаяния, граничащий с паникой.
Нельзя думать об этом.
Нельзя раскиснуть в самый решающий момент.
И все таки, он боялся, что может опять потерять контроль над своим воображением и провалиться обратно в мертвый кабинет Редактора.
Или увидеть перед собой учтивое лицо Слушателя.
Или…
Только бы вытянуть корабль отсюда, увести прочь, вырваться из чудовищной ловушки.
Планетарные ускорители быстро сжигали топливо. Они давно вышли в режим «марша», дав кораблю его штатное ускорение, которое он развивает при взлете с поверхности планеты, но здесь было невозможно определить, ни только расстояния от границ крутящейся по спирали световой воронки, но и саму скорость космолета. Только вектор полета- визуально, подчиняясь инстинкту пилота.
И они вырвались- моргнуло мгновение и «Шершень» внезапно оказался в привычной черноте космоса. Световая воронка исчезла- корабль взревел низким гулом эфирных турбин, заблестели прямо по курсу ближайшие звезды границ Герры, и голос Дрога, радостно и, как- то по- детски визгливо, громко закричал в динамиках кабины пилота:
— Мы снова дома! Вижу звезды правой оконечности Герры- Трофей, Мерло, Бутор! Хрен тебе с маслом, поганый ты, сорняк! Чтоб ты сдох, чтоб тебя… Чак, ты молодчина! Все закончилось, мы летим. Мы свободны!
Но для Чака ничего не закончилось.
И он знал, что для него все это не закончится никогда.
Глядя в лобовой иллюминатор, он продолжал держаться за штурвал мертвой хваткой, посиневшими, омертвелыми руками, ожидая в любой момент услышать голос Чудовища- «расскажи, о себе, я хочу услышать твой крик».
В грохоте и реве, планетарные ускорители пожирали остатки запасов своего топлива.
«Шершень» уносился прочь.

******* *******