Глава семнадцатая. Чёрная метка (Глава 17)

Ангар гудел, как растревоженный улей. Шум систем жизнеобеспечения, шипение гидравлики и приглушённые голоса техников сливались в низкочастотный рокот. В эпицентре этого хаоса, в свете прожекторов, стоял «Гефест-2». Его корпус, покрытый паутиной мелких царапин, выглядел как шкура старого боевого зверя. Открытый люк казался не входом, а чёрной дырой, порталом в иное пространство, где кончались мои полномочия и начиналась игра без гарантий.

Доверяй, но проверяй. Фраза билась в висках навязчивым ритмом. Я проверил всё, что мог. Оружие на бедре. Герметичность шлема. Канал связи с Басовым. Но как проверить пустоту за спиной, где могла таиться тень, отбрасываемая твоим же кораблём?

Облачённый в лёгкий скафандр, я подошёл к трапу. Техник, стоявший рядом, шагнул навстречу и, отдав честь, отрапортовал:

— Рядовой Ковальски, сэр! Все системы проверены. Давление, герметичность, связь, двигатели. «Гефест-2» к выполнению задачи готов.

— Ковальски… Ковальски… — Фамилия зацепила что-то в памяти. — Высадка на Плутоне, кажется…

— Однофамилец, сэр! — отчеканил техник, выпрямившись ещё сильнее.

— Спасибо, рядовой. И поблагодарите от меня всю бригаду.

— Так точно, сэр! Будет сделано!

Я посмотрел поверх его плеча, в глубину ангара, где метались в предстартовой лихорадке другие фигуры. Следующий шаг — внутрь челнока — был шагом из условной безопасности в абсолютную неизвестность. И пришло время его сделать.

***

Челнок, рассчитанный на двенадцать человек, встретил меня гулом готовых к работе систем. Второй состав — десять разведчиков во главе с лейтенантом Майклом Талбо, уже сидели на своих местах. Из глубины челнока доносился сдавленный, но чёткий шёпот Талбо: «Дженкинс, Хендрикс, Фукасава, сколько можно повторять, что пристёгиваться при спуске положено по инструкции? Давайте живо, с нами капитан! Не позорьте меня».

Я занял кресло командира, привычным движением защёлкнув ремни безопасности. Сердце колотилось где-то в горле. Неужели мы их нашли? Неужели наши поиски были не напрасны?

По иронии судьбы, самые трусливые существа в галактике обладали самыми эффективными кораблями для уничтожения Ур-Куанских Дредноутов. И мы очень нуждались в этих кораблях.

Талбо, завершив «дружественные» наставления, опустился в соседнее кресло и застегнул ремни.

— «Арго», челнок «Гефест-2» к вылету готов, — доложил я на мостик.

— Полёт разрешён, капитан. Удачи, — отозвался Басов.

В его голосе звучала едва уловимая нотка беспокойства человека, посылающего друга в пасть неизвестного зверя.

— Не переживай, Алекс. В крайнем случае напишем мемуары: «Как мы почти спасли галактику», — сказал я, стараясь придать голосу твёрдость.

Ответом была многозначительная тишина. Алекс, как всегда, сомневался в разумности всего сущего. И чаще всего был скорее прав, чем нет.

Челнок отстыковался и, управляемый автопилотом, устремился вниз, к тусклому, испещрённому тенями диску планеты.

***

Из иллюминатора открывалась картина, от которой на миг перехватило дыхание. Сначала космос во всём его холодном великолепии — бархатный, усыпанный мерцающими точками далёких солнц. Красота столь совершенная, что на мгновение заставляла забыть, зачем мы здесь.

Потом, по мере погружения в верхние слои атмосферы, вокруг начало разливаться слабое фосфоресцирующее свечение. Оно постепенно нарастало, теплело, переходя из индиго в тёмно-синий, затем в лазурно-голубой, пока сама тьма не стала светиться изнутри, отступая перед рождающимся светом.

И вот тогда явилась она. Ослепительная во всей своей невозможности — поверхность.

Это был океан. Бескрайний, белоснежный и невероятный. Сплошной покров облаков сверкал в лучах местного солнца, замершего в бездонной выси. Поверхность казалась не просто яркой, а твёрдой: причудливые завитки и башни кучевых облаков создавали иллюзию фантастического ландшафта — сияющих горных хребтов, заснеженных долин, гигантских мраморных дворцов. Свет играл на этих неровностях, отбрасывая глубокие, бархатные тени и создавая стереоскопическую, почти осязаемую глубину.

Фантазия услужливо рисовала картину, что стоит лишь снизить скорость — и шасси мягко коснётся этой пушистой, сияющей тверди, оставив на ней след. А мы, поддавшись нелепому, детскому желанию, выйдем, ступая босыми ногами на прохладную, упругую гладь, и пойдём по облакам в безмятежной, невозможной прогулке. А над нами — лишь вечное, безоблачное небо и яркое, одинокое солнце.

Казалось, даже воздух в кабине наполнился этим светом — чистым, сверкающим, обещающим чудо.

Иллюзия достигла своего пика, когда до облачного щита оставались считанные сотни метров. Он заполнил весь обзор, превратившись в настоящую твердь, в ту самую землю под ногами. Я невольно напрягся, ожидая лёгкого толчка посадки.

И в этот волшебный момент челнок начал входить в облачный слой.

Сначала всё лишь слегка затянуло пеленой — словно дым от костра едва заслонил пейзаж. Очертания сияющих дворцов и долин поплыли, стали мягкими, начали терять резкость. Дымка стремительно густела, превращаясь в молочно-белый, плотный туман. Он заволакивал всё с бешеной скоростью: последние проблески света гасли, и вот уже мир вокруг бесследно растворился в абсолютной белизне.

Иллюзия незыблемой поверхности и мира над ним была настолько полной, что мозг начал протестовать против этой утраты, отказываясь верить в белую пустоту. Глаза, ещё совсем недавно видевшие сияющие ландшафты, теперь напряжённо вглядывались в однородную мглу, пытаясь различить хоть какие-то очертания. Но вокруг простиралась лишь непроглядная, всепоглощающая пелена.

Возникло ощущение, что протяни руку — и даже она исчезнет в этом густом тумане.

Все красоты закончились. Смотреть стало решительно не на что. Я перевёл взгляд на панель приборов и, всё ещё улыбаясь от былого восторга, увидел его. В самом низу, в стороне от основных жизненных показателей, тот самый индикатор, который бессистемно и интенсивно помаргивал.

Время замедлилось. Мысли пронеслись со скоростью света.

«Я совсем про него забыл! Билли не успел проверить!!!»

Не было ни секунды на раздумья. Только инстинкт и та самая паранойя, которая не раз спасала мне жизнь.

— ВСЕМ ДЕРЖАТЬСЯ! — заорал я изо всех сил и вмазал по большой красной кнопке АВАРИЙНОГО КАТАПУЛЬТИРОВАНИЯ.

Последнее, что я увидел внутри челнока, — это ошарашенные лица моей команды. И их вытаращенные глаза, полные непонимания, на которых застыл только один немой вопрос: «Что происходит?»

В этот миг сработала автоматика — с шипящим звуком визор моего шлема опустился, окрасив всё в тёмно-серый, и мир померк.

Чудовищная, сминающая перегрузка вдавила меня в кресло, выжимая воздух из лёгких. Мир пропал, растворившись в рёве и темноте. Я ощутил, как кресло вырывается из пазов, как его швыряет в непроглядную пустоту. А потом — только хаос выстреливаемых кресел. Короткие, яркие вспышки в белой мгле, когда катапульты одно за другим выплёвывали их наружу. И тишина.

Где-то над головой с глухим хлопком, который я почувствовал телом, раскрылся купол парашюта. Падение замедлилось, превратившись в монотонное, покачивающееся парение в бескрайнем ничто. Только белизна. Беззвучная и абсолютная.

Вопреки всякой логике, я всматривался в сплошную молочную пелену, пытаясь силой воли прорезать её, найти смутные тени своих ребят. Это было безумием, и я понимал это. Единственным ответом мира было моё собственное тяжёлое дыхание в шлеме, звучавшее как гулкий отсчёт времени.

«Без паники… Всё должно быть штатно», — эта мысль стала единственной точкой опоры.

Прошло всего пара минут, когда тишину разорвал взрыв. Глухой удар, пришедший снизу сквозь толщу облаков. Без вспышки, только тяжёлый, сокрушающий грохот, от которого содрогнулся воздух. Челнок. Это мог быть только он. И он даже не успел долететь до земли — его разорвало в воздухе.

А спустя несколько минут новый звук, от которого сжалось сердце. Нарастающий, знакомый рёв реактивных двигателей. Резкий, яростный. Это был первый челнок, рванувший с поверхности на полной тяге.

Далёкий рокот, быстро переросший в гул, прошёл прямо подо мной и умчался куда-то ввысь. «Гефест-1». Уходил на орбиту.

Почему?

Если Басов видел взрыв, он бы не отозвал челнок, а приказал искать выживших. Басов цеплялся бы за любой шанс до последнего. Это было непохоже на него. Значит, что-то случилось. Что-то, о чём я не знал.

Прошло минут десять, прежде чем эта туманная пелена стала редеть, превращаясь из густой молочной в сероватую дымку, сквозь которую начали проступать неясные очертания поверхности. Затем в просветах стали вырисовываться силуэты. Сначала один расплывчатый контур слева. Потом ещё один — справа. Ещё. И ещё.

Я принялся считать, ловя взглядом каждое покачивающееся пятно. Один, два, три… десять, одиннадцать. Все. Все на месте. И на каждой фигуре под куполом — характерный блик опущенного визора. Автоматика сработала штатно. Все живы.

Спуск казался бесконечным. Наконец, жёсткий удар встряхнул кресло, а парашют протащил его по земле ещё несколько метров. Я отстегнул ремни и поднялся на ноги, отряхиваясь. Вокруг, на пустынной, песчано-каменистой равнине, один за другим опускались остальные капсулы. Я видел, как мои ребята выбирались из кресел и отстёгивали ремни. Молча, без суеты, потрёпанные, но живые, они начали сходиться ко мне.

Мы собрались на краю каньона, постепенно приходя в себя после жёсткого приземления. Адреналин ещё пульсировал в висках, и в ушах стоял оглушительный грохот взрыва, которого мы не видели, но который почувствовали всем телом. Я сделал быструю перекличку — все живы, всё в порядке, раненых нет.

Именно тогда мой взгляд скользнул по экрану браслета, и я замер. Среди стандартных служебных уведомлений висело одно, выделяющееся красной рамкой приоритета. Входящее сообщение. Время получения… Примерно через тридцать секунд после нашего катапультирования.

В той чехарде, что творилась — оглушительный хлопок, перегрузка, раскрытие парашюта, — я его не видел и не слышал. А сейчас, когда самый угар отступил и команда собралась вместе, оно маячило на экране, словно метка.

Талбо, бледный как смерть, первым нарушил молчание:

— Капитан… Что это было? Почему вы…

Я не ответил. Мой взгляд был прикован к персональному браслету. С ледяным спокойствием я нажал кнопку воспроизведения.

Из динамика раздался ровный, холодный, до боли знакомый голос. Голос Сильвестра фон дер Кампфа. Он звучал панибратски — полный злобы и торжества, приправленный ядовитым презрением.

«Капитан, я крайний противник перехода на личности, но от того бардака, который творится в твоей голове, становится немного не по себе. Рекомендую меньше общаться с зелёными слюнтяями и больше думать о миссии. Хотя зачем тебе теперь мои рекомендации? Не буду скрывать, это сообщение содержит небольшую программу, которая прямо сейчас заблокировала механизм катапультирования, и через минуту ты умрёшь. Можешь прожить целых пять, если прыгнешь в открытый люк. Тогда вместо мириадов мелких кусочков ты станешь мокрой лужицей на дне каньона, но кому теперь какое дело, как именно ты закончишь свою никчёмную жизнь?»

И тут он снова вернулся к своим аристократическим интонациям и театральной манерности, которая в этих условиях звучала даже более отвратительно, чем его хамско-панибратский стиль секундой ранее. Он звучал как актёр, играющий Гамлета. Пафосно. Явно упиваясь и моментом абсолютной власти, и тем, как красиво он облекает банальную подлость в шелуху высокопарных фраз:

«Кто решил, что моя безупречная служба — это одобрение вашего авантюрного стиля? Кто счёл моё служебное рвение за признание вашего стратегического гения? Кто истолковал мою вынужденную лояльность за ваш командирский талант? Кто принял мою вежливость за признак того, что я смирился со своей ролью?»

Голос сделал идеальную, театральную паузу, чтобы придать весомость своей речи.

«Вы — баг в системе командования, который я устраняю. Вы самое слабое звено, прощайте», — сообщение оборвалось.

В наступившей тишине был слышен только ветер, гуляющий по каньону.

Талбо смотрел на меня выпученными глазами, его мозг явно отказывался складывать пазл.

— Капитан… это… это же был Сильвестр… — он запнулся. — Но как? Откуда оно на вашем личном браслете?

Остальные разведчики смотрели на меня с тем же немым вопросом.

Я медленно опустил руку. Моё лицо, как мне казалось, ничего не выражало, а внутри всё застыло, как титановая болванка.

Я медленно поднял голову.

— Стандартный протокол, лейтенант, — мой голос прозвучал удивительно ровно и спокойно, как на лекции. — Регламент связи, пункт 7.4: «Все важные сообщения, адресованные командиру челнока, в обязательном порядке дублируются на его персональный браслет».

Талбо качнул головой, всё ещё не понимая.

— Но… вы нажали на кнопку до того, как оно пришло!

— Диапазон браслета на открытой местности может достигать нескольких километров. Мы катапультировались, но всё ещё оставались в зоне уверенного приёма. — Я увидел, как в его глазах промелькнуло озарение. — Челнок получил этот ядовитый «подарок» Сильвестра и автоматически переслал копию мне.

Другой разведчик, помоложе, кажется, Хендрикс, робко спросил:

— Капитан… а если бы… если бы это была паранойя… ну, то есть ошибка? Просто сбой индикатора? И вы зря нас всех вышвырнули?

— Рядовой Хендрикс?

— ТАК ТОЧНО, СЭР!!! МАРК ХЕНДРИКС! — молодой разведчик резко выпрямился, будто ждал этого момента всю жизнь.

— На ваш вопрос, Марк, «что если это паранойя?», ответ очень прост: если бы я ошибся, челнок благополучно спустился бы на автопилоте на поверхность, а мы бы потратили несколько лишних часов на упаковку парашютов и установку кресел обратно.

А теперь представьте: я не стал бы перестраховываться, и мы бы продолжили спуск, — я обвёл взглядом всю команду. — Мы бы получили это милое послание. И всё. С ним на челнок пришла программа-блокиратор аварийной системы катапультирования, — я кивнул в сторону, где внизу дымились обломки. — Система катапультирования была бы заблокирована. Намертво. А мы бы с вами сидели, слушали сообщение и доживали свои последние минуты, не в силах что-либо изменить. Вот и скажите мне, несколько часов потерянного времени — это справедливая цена за наши жизни? За то, что мы сейчас здесь стоим, а не размазаны по скалам в виде «мокрой лужицы», как любезно предложил нам Сильвестр? Я считаю, это более чем честная цена за перестраховку. А вы?

Я обвёл взглядом всю свою маленькую, уцелевшую команду.

Было видно, как понимание, тяжёлое и безжалостное, просачивается в каждого из них. Оно пришло не как озарение — оно расползалось, как чернильное пятно, окрашивая всё вокруг в новые цвета.

Талбо первым отвёл взгляд. Он опустил глаза на свои руки, как будто впервые видя их. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, потом разжались. Его фигура, всегда собранная и подтянутая, вдруг осела, словно его придавила невидимая плита. Он выглядел как человек, которому вонзили нож в спину. И это предательство пришло оттуда, откуда он его совсем не ждал.

Рядовой Хендрикс, секунду назад робко задававший вопрос о паранойе, застыл и стиснул зубы. Его молодое, открытое лицо будто покрылось маской. Детская недоуменность в глазах сменилась чем-то твёрдым и острым. Он перестал быть новичком, которого нужно опекать. В его взгляде появилась та самая параноидальная готовность, которая совсем недавно спасла нам жизнь.

Остальные разведчики молча совершали ту же внутреннюю работу. Кто-то медленно обводил взглядом горизонт, уже не как исследователь, а как часовой, оценивающий угрозы. Кто-то, не глядя, протянул руку и крепко сжал плечо товарища, стоявшего рядом — в знак поддержки. Самый старший из них, сержант Хансен, просто кивнул самому себе, коротко и резко, будто подвёл черту под прошлой жизнью.

Это был самый необычный момент моей командной карьеры. Я не произносил пламенных речей. Я не строил их в шеренгу. Я просто наблюдал, как исчезает растерянность с их лиц, сменяясь холодной расчётливостью. Как плечи, опустившиеся под грузом предательства, медленно расправляются. Как взгляды, искавшие у меня ответы, теперь встречаются друг с другом, договариваясь без слов. Как они неумолимо превращаются из экипажа корабля, из подразделения в составе флота, во что-то иное. В автономный, самостоятельный организм. В группу выживания. В легион, который должен воскреснуть и вернуться наперекор судьбе.

Вопросов не было. Было лишь тихое, обжигающее осознание, что они остались одни на чужой планете, с единственным преимуществом — знанием. Знанием того, что их капитан и они сами только что официально погибли в глазах всего корабля. И что теперь предстоит начать свою тихую войну за возвращение домой.

Я повернулся к своей новой, маленькой армии. Теперь я вёл их не как капитан флота, а как командир теней, у которых не осталось ничего, кроме друг друга и ярости.

Мы стояли — двенадцать призраков в слепящем полуденном свете, и глядели вглубь каньона, где скрывалась база тех, кто мог стать нашими союзниками. Дорога назад была отрезана. Оставался только один путь: вперёд — в логово Чёрного Эскадрона.