Глава двадцать первая. Зов совести (Глава 21)

Два дня я отдыхал. Отсыпался, слушал ровный гул гипердвигателей, мой личный тихоокеанский прибой и старался ни о чём не думать. Необходимости в моём присутствии на мостике не было. Билли и Басов действовали так слаженно, словно всю жизнь работали в паре. А корабль уже нёсся в гиперпространстве на полной скорости к той самой невозможной «зелёной звезде».

Но всё хорошее рано или поздно кончается. Отведённые самому себе сорок восемь часов истекли. Пора было возвращаться в строй.

Я, наконец, сбрил щетину, умылся и проверил последние сводки. На экране мелькали сообщения от Басова, краткие рапорты Билли, график тренировок «Теней» от Хансена. Всё шло по плану. Всё шло хорошо.

А дальше — процедура, отработанная годами: китель на плечи, браслет на запястье, коммуникатор за ухо и можно выходить в люди.

На мостик я шёл не торопясь, стараясь прочувствовать настроение корабля. Я кивал встречающимся по пути техникам, ловил на себе быстрые, деловые взгляды: «Капитан вышел, значит, всё в порядке, можно работать спокойно».

Эта бесшумная обратная связь была лучшим подтверждением, что корабль оправился и был готов к новым вызовам.

Перед тем как подняться на командную палубу, я свернул в комнату отдыха.

Большая белая доска снова была исписана. А справа висел новый листок! Стихи не просто вернулись — они расцвели пышным цветом.

Я прочитал первые строчки:

Когда сгустился облачный покров,
И до паденья оставались лишь мгновенья…
Наш капитан по кнопке бахнул что есть сил.
И экипаж спасло лишь это от крушенья.

Я невольно улыбнулся. Дальше была целая сага про наш спуск. А потом шло что-то эпичное про «бунт Спасси» и «ярость зелёной атаки». Да и главное было не в содержании, а в самом факте: корабль снова пел. Шутил. Творил. Всё было в порядке.

Мостик встретил меня мягким светом мониторов. После всех потрясений он казался островком невероятного, хрупкого спокойствия. На главном экране вместо враждебных силуэтов мерцали мирные схемы курса и телеметрии. А в воздухе витало редкое чувство — уверенного, целенаправленного движения.

Басов, как всегда, организовал свой мини-буфет у штурманского поста, и воздух наполнялся ароматом свежезаваренного чая.

— В строю, капитан? — спросил он, не отрываясь от экрана с картами, но по тону было ясно — вопрос риторический. Он уже всё оценил.

— В строю, Алекс. Что по курсу?

— Летим. На пределе, что позволяет гипердрайв. Всё в норме.

Я подошёл к своему креслу и опустился в него с чувством облегчения. Передо мной на главном экране мерцала навигационная карта. Теперь длинная линия, уходящая вдаль, выглядела не просто гипотетическим маршрутом. Она выглядела обещанием разгадки.

— Капитан, у меня для вас сюрприз, — сказал Басов своим, как всегда, спокойным тоном. — В подарочную обёртку завернуть не успел, извините.

Я повернулся. Александр был, как всегда, непроницаем, но в уголках его губ играла та самая, едва уловимая искорка, которая всегда означала: «У меня есть что-то интересное, и я буду это сообщать с максимально невозмутимым видом».

— Алекс, я же вижу, у тебя лицо хитрое. Говори прямо, к чему ты клонишь?

— А вот и наша красавица, — он провёл пальцем по панели. — С поправкой на расстояние и скорость света — получается именно семнадцатое число.

На главном экране вспыхнула ярко-зелёная звезда. Невероятно красивая, как изумруд в бархатной черноте космоса. Она висела на стыке Циркуля и Чандрасекара, холодная и завораживающая.

— Элизабет, — негромко позвал я. — Смотри, какая красота. Ты такое любишь.

Оператор Эванс подняла голову и на миг застыла. Всё напряжение с её лица разом ушло, уступив место тихому, безоговорочному изумлению. Она медленно подняла руку, будто хотела коснуться экрана. В её взгляде было то самое простое, чистое восхищение, которое возникает перед чем-то по-настоящему прекрасным — будь то картина, закат или вот эта невозможная звезда.

— Боже мой… — зачарованно прошептала она, и в её голосе не было ничего, кроме искреннего, почти детского восторга. — Какая красота…

— А вчера она пропала, — добавил Басов. — Почти трое суток после появления.

— Когда следующее представление? — спросил я.

Басов перевёл взгляд на меня.

— С учётом нашего курса… будем на месте за несколько дней до её появления. Успеваем как раз к началу представления. Можно даже занять лучшие места.

Я повернулся к Элизабет. Она уже пришла в себя, но в глазах ещё стоял отблеск недавнего восторга.

— Ну что, Элизабет, навестим нашу красавицу? Поглядим на неё не в записи, а вживую?

Она встретила мой взгляд, и на её лице расцвела улыбка, которая появляется у людей, когда они говорят о чём-то восхитительном, что заставляет сердце биться чаще.

— Ещё бы! — вырвалось у неё, и она даже слегка привстала с кресла, словно забыв на секунду, где находится. В её глазах горел живой, нетерпеливый огонёк. — Я бы… даже дежурство на целую смену продлила, только бы посмотреть на неё снова, вживую! Представляете, каково это — увидеть такое прямо за стеклом иллюминатора?

Она смущённо присела обратно и только ещё больше расплылась в улыбке.

На мгновение повисла та самая тишина, которая возникает перед первым актом представления. Я медленно прошёлся взглядом по мостику: по Элизабет, всё ещё светящейся изнутри, по Басову, удовлетворённо попивающему чай, и улыбнулся.

Но это приятное послевкусие чуда рассеялось в тот момент, когда я вспомнил про сектор G-7, где под замком томились наши «гости». Поэзия кончилась. Пора было вернуться к прозе.

— Алекс, — прервал я тишину. — В тех… импровизированных апартаментах для наших гостей. Камеры наблюдения установили?

— Они там уже были, капитан, — сухо ответил Басов. — Малинин и Сильвестр позаботились об этом при переоборудовании санузла. С ночным видением, с микрофонами.

— И круглосуточная запись ведётся? — я повернулся к нему. — А то они там, не дай бог, утопятся в унитазе от угрызений совести, а мне потом будут предъявлять, что это я лично их утопил.

— Унитаз там, насколько я помню, остался один, и он вакуумный, капитан, — невозмутимо заметил Басов. — Утонуть проблематично. Но запись ведётся в трёх экземплярах, с резервным питанием и передачей в защищённый архив. На всякий, как вы изволили выразиться, параноидальный случай.

Я кивнул. Компания под стражей была невелика — меньше десяти человек. Сам Малинин, ледяной Сильвестр, двое их ставленников, мечтавших о командирских креслах на крейсерах, и несколько рядовых техников и младших офицеров, оказавшихся в нужное время в нужном, с их точки зрения, месте.

В этот момент на мостик вошёл Билли. Его походка была лёгкой, но глаза по-прежнему сканировали пространство с профессиональной остротой, а на его лице играла довольная ухмылка.

— Капитан, по кадровому вопросу — выполнено. Дженкинс на «Сокрушительном», Одинга на «Дымящемся».

— Одинга на «Дымящемся»? — Я удивлённо посмотрел на Билли.

— Да, оказывается, Волков и Чен уже месяц за ними наблюдали. Сами хотели забрать их к себе. Лиза сказала, что Одинга — её копия: «Слов не тратит, дело делает», — Билли рассмеялся. — Представляю, какой у них там на мостике будет тихий час!

От этих слов на душе стало тепло. Они не просто воевали, они думали на шаг вперёд, строили будущее, растили смену. После ядовитого педантизма Малинина и ледяного цинизма Сильвестра эта простая, искренняя забота о деле была глотком свежего воздуха. Не командиры, а золото!

— Молодцы, — сказал я искренне. — А усиленный паёк для «Теней»?

— И это сделано! Усиленный паёк и двойной десерт, — Билли ухмыльнулся, но почти сразу его лицо стало серьёзнее. — Тут ещё кое-что… К вам рвётся один человек. Рядовой Нуш. У него нет допуска на мостик. Я его досмотрел — чист. Оружия нет. Но цель визита не называет. Говорит: «Только капитану. Лично».

Я обменялся взглядом с Басовым. Тот едва заметно пожал плечами — «вам решать».

— Ну, зови его, Билли. Надо же узнать, что он хочет.

Через минуту на мостик вернулся Билли, а за ним — молодой парень в поношенной рабочей робе техника. Он был бледен, его взгляд был прикован к полу, а пальцы нервно теребили край куртки.

— Рядовой?

— Г… Годен, сэр! Рядовой Годен Нуш, техник второй категории, команда технического обеспечения, сектора G-7! — выпалил он, и его голос сорвался на высокой ноте.

— Что случилось, рядовой Годен? Зачем вы хотели меня видеть?

Он поднял на меня глаза. В них читалась какая-то глубокая, выворачивающая наизнанку тревога. Взгляд был виноватым, умоляющим, почти отчаявшимся.

— Я… Я так больше не могу…

На мостике повисла гробовая тишина. Даже на лице Басова, обычно невозмутимом, отразилось неподдельное удивление.

— Продолжайте, рядовой Годен, — сказал я спокойно.

Годен сделал глубокий, прерывистый вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду.

— Это… это про лейтенанта Робинсона, сэр. Про его… кому. Я знаю, как это произошло. Вернее… я знаю, кто это сделал и как.

— Говорите чётко и по делу, — мягко, но неумолимо потребовал я. — Что вы знаете?

— Я был на плановом обслуживании в щитовой G-7, — затараторил Годен, слова понеслись из него, как из прорванной плотины. — Там узлы распределения энергии для… в том числе для того самого санузла. Я был за панелью, делал замеры. И тогда… тогда зашли они. Капитан Малинин и капитан фон дер Кампф.

Он замолчал, сглатывая ком в горле. В тишине мостика было слышно, как с шипением работает вентиляция.

— Они не знали, что я там. Я… я замер и старался не шевелиться. Они говорили тихо, но в щитовой страшное эхо, сэр… И я всё слышал. Они говорили, что лейтенант Робинсон что-то «разнюхал» про челнок.

Он закрыл глаза, собираясь с духом, и заговорил снова, но теперь тихо и отчётливо, как будто зачитывал протокол по памяти:

— Капитан Малинин… он был не в себе. Голос немного дрожал. Он говорил: «Он что-то разнюхал про челнок. Про индикатор. Он же не успокоится. Что делать?» Он повторял это: «Что делать?»

Годен перевёл дух, а его пальцы ещё сильнее сжали промасленную робу.

— А капитан фон дер Кампф… его голос был другим. Спокойным. Как лёд. Он сказал: «Перестань метаться. Ты только привлекаешь внимание. Я всё решу». И тогда капитан Малинин… он как будто испугался ещё больше. Он сказал: «Что ты хочешь сделать? Не хочешь же ты его...»

Техник поднял на меня глаза, полные немого потрясения от услышанного.

— А капитан фон дер Кампф рассмеялся. Тихо. И сказал: «Что ты разнервничался? Успокойся. Есть одно вещество. Не смертельное. Просто усыпляющее. Введёт в глубокий сон, в кому. Никто не пострадает. Никаких драм». А потом… потом он сказал самое страшное. С тем же спокойствием. Сказал: «Но если ты и дальше будешь паниковать и делать глупости, то тогда действительно у кого-то могут начаться проблемы. Так что держи себя в руках».

— А когда они ушли, я выполз и… ничего никому не сказал. Я боялся, сэр. Боялся… Они офицеры, а я кто? Я рядовой. Кто бы мне поверил? Я думал… может, мне показалось… Но я знал, что не показалось. А на следующий день лейтенант впал в кому.

Он выдохнул, и из его глаз покатились тихие, беспомощные слёзы.

— И когда взорвался ваш челнок… — он снова выпрямился, с отчаянной решимостью глядя мне в лицо. — Я не могу больше так жить. Моя совесть… она меня изводит день и ночь.

Я смотрел на этого молодого, надломленного парня, чья совесть оказалась сильнее страха. Страх, трусость, раскаяние — всё это было в нём и смешалось в один клубок. Он не был злодеем. Он был испуганным человеком, попавшим в жернова обстоятельств. И теперь его мучила не столько боязнь наказания, сколько внутреннее осуждение, съедавшее его заживо.

Тишина на мостике стала густой и тяжёлой. Все ждали моего слова.

— Рядовой Годен Нуш, — сказал я, не повышая тона. — Вы совершили ошибку. Серьёзную. Вы скрыли информацию, которая могла предотвратить преступление и раскрыть попытку мятежа. По уставу — за это грозит трибунал.

Он побледнел ещё больше, но кивнул, готовый принять всё.

— Но, — я сделал паузу, — я вижу не соучастника. Я вижу человека, которого сломал страх. Испуганного рядового, оказавшегося один на один с двумя старшими офицерами, обладавшими огромным влиянием. Ваша вина — в бездействии. Но то, что ваша совесть в итоге оказалась сильнее этого страха и привела вас сюда — многое меняет.

Надежда, слабая и невероятная, мелькнула в его мокрых глазах.

— Поэтому трибунала не будет, — твёрдо сказал я. — Будет работа. Исправительная и очень нужная. «Заяц».

Годен моргнул, не понимая.

— Штатный экипаж спасского «Зайца» — тридцать человек, — пояснил я. — Мы так и не сформировали полноценную команду для этого корабля. Он летал только благодаря Фиво и помощи техников «Арго», от случая к случаю. Чтобы он мог функционировать как полноценная боевая единица эскадры, ему нужен свой, постоянный экипаж. Техники, операторы, кибернетики. Вы будете первым. Ваше новое место — технический специалист в экипаже «Зайца». Под непосредственным командованием лейтенанта Фиво.

Лицо Годена выражало полнейшее смятение. Вместо камеры — назначение на самый легендарный, самый горячий пост на корабле?

— Но… но я… я струсил, сэр, — запинаясь, произнёс он, не в силах совладать с собой.

— И будете учиться не трусить, — парировал я. — Помимо технических обязанностей, я вменяю вам в обязанность посещение специальных лекций. Три раза в неделю. Их будет вести лейтенант Фиво. Тема: «Основы преодоления видового инстинкта страха на примере личного опыта».

На лице Билли расплылась широченная ухмылка. А Басов фыркнул, кашлянув в кулак.

— Вы будете изучать теорию и практику храбрости, рядовой Годен, — продолжал я, уже с лёгкой улыбкой. — У самого, на мой взгляд, компетентного в этом вопросе специалиста во всём флоте Нового Альянса. Считайте это курсом повышения личной эффективности.

Годен стоял, открыв рот. За последние две минуты его мир перевернулся с ног на голову. От уничтожающего стыда и страха перед трибуналом — до нелепого и невероятного, спасительного приказа.

— Я… не знаю, что сказать, сэр, — прошептал он.

— Говорите «Есть, капитан!» и идите готовиться к новому назначению, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, сказал я. — Детали вам передаст старпом. И, рядовой Годен… — я посмотрел ему прямо в глаза. — Спасибо, что нашли в себе силы прийти. Это и есть первый шаг. Не останавливайтесь на этом.

Он выпрямился. Слёзы ещё блестели на щеках, но в его позе появилась твёрдость, а в глазах — место сломленности заняла решимость.

— Есть, капитан! Спасибо! Я… я не подведу!

Он бросил взгляд на Билли, который одобрительно кивнул, и почти выбежал с мостика, словно боясь, что этот странный, чудесный сон вот-вот закончится.

Двери закрылись. На мостике снова наступила тишина, но уже другого свойства.

— Курсы храбрости у Фиво, — первым нарушил молчание Басов, глядя на меня. — Гениально! Беру на заметку. Может, и мне записаться? А то я, если честно, когда Малинин меня арестовывал, тоже немного понервничал.

— Ты, Александр, уже прошёл свой курс, — усмехнулся я. — Когда летел на Умга на полной скорости, зная, что это может стать нашим последним манёвром. Практические занятия, так сказать.

Басов хмыкнул, но не стал спорить.

Билли подошёл ближе, его лицо было серьёзным.

— Вы правильно поступили, капитан. Он и так сломлен, дополнительное наказание ничего не даст. А так… у него есть шанс. И у «Зайца» наконец-то появится экипаж.

— Именно, — согласился я, глядя на закрывшиеся двери. — Каждый заслуживает второго шанса. Особенно тот, у кого хватило духа признаться в своей слабости. А теперь, господа, вернёмся к звёздам. У нас курс на Циркуль. И, кажется, там нас ждёт не только аномалия.