Глава двадцать четвёртая. Симфония души (Глава 24)

Первым пришло ощущение.

Острое, щемящее, сладкое — оно подкатило к горлу, сдавило грудь, заставило сердце биться быстрее. Вдохновение. Чистое, как горный родник, и мощное, как удар током. Я вдохнул — и воздух на мостике показался мне нектаром. Каждая клеточка тела пела, каждая мышца желала действия. Страха не было. Был дикий, первобытный восторг бытия.

А потом пришла Музыка.

Она родилась где-то внутри головы, из ничего, и разлилась по сознанию, заполнив собой всё существо. Это была не мелодия в человеческом понимании. Это была симфония сфер, сплетённая из звона мириад хрустальных колокольчиков, пения невиданных птиц, вздохов далёких звёзд и глубокого, фундаментального гула самой материи. Она была бесконечно сложной и абсолютно простой одновременно. Она вселяла необъяснимый покой и в то же время — лихорадочную жажду действовать, творить, любить и жить.

Я открыл глаза.

Мостик был залит тем же ровным ярко-зелёным светом, что и всё снаружи. Операторы сидели за консолями, застыв. Кто-то закрыл глаза, кто-то смотрел в пустоту. Элизабет Эванс сидела неподвижно, и по её щеке медленно катилась слеза.

— Вы слышите? — прошептала она, не поворачиваясь.

— Слышу, — ответил я, и голос мой прозвучал хрипло и незнакомо.

Рядом раздался голос Басова — непривычно приглушённый и лишённый обычной иронии:

— Капитан. Пси-атака? Воздействие на центры удовольствия?

— Не думаю, Алекс. Это не атака. Это… скорее приветствие. Или фон.

Я тряхнул головой, пытаясь вернуть себе хватку командира. Это было трудно — музыка звала раствориться в ней, забыть о долге, о корабле, обо всём.

Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться и собраться с мыслями… И включил общий канал.

— Всем постам! Доложить состояние!

Голоса посыпались в эфир, и все без исключения были окрашены одними и теми же нотами изумлённого, почти детского восторга.

Первым отозвался Карма Сингх. Его обычно сдержанный, чуть насмешливый голос сейчас звенел, как у мальчишки:

— Капитан! Всё в норме, но я… э-э-э… чувствую себя лет на двадцать моложе, ей-богу! Голова ясная, руки не дрожат, хочется… работать хочется!

Следом — Мари Пастер, и в её голосе я с удивлением уловил ту же растерянную радость:

— Медотсек, Пастер. Физиологических нарушений нет. Пульс, давление — в норме. Но эмоциональный фон… у всех эйфория. Неконтролируемая. Люди плачут, смеются, обнимаются. Я… я тоже, капитан. Это очень странно. И… приятно.

Билли, как всегда, пытался держать себя в руках — сказывалась выучка разведчика:

— Капитан, эффект ослабевает, если сосредоточиться на задаче. Пробую стабилизироваться. Докладываю: нижние палубы в порядке, но люди… они в прострации.

И так — каждый пост, каждый отсек. Со всех концов корабля поступали одни и те же доклады: всё в порядке, всё работает, но люди… люди были в эйфории.

— Фиво, это капитан. Что у тебя?

— Капитан! Это же ситарка! — голос нашего Барсика звенел, как колокольчик — в нём было столько восторга, что я невольно улыбнулся.

— Что ещё за ситарка?

— Это такая… Спасская дудочка! — голос Фиво вибрировал от восторга. — На ней играют во время праздников! Очень красиво! Только… я никогда не слышал, чтобы она звучала ТАК! Это… это лучшая ситарка в моей жизни!

Я переглянулся с Басовым.

— Пытаюсь зафиксировать, — он уже склонился над терминалом, запуская программу. — Тишина… На записи только наши голоса. Она не фиксируется приборами. Она… в нас.

Мы замолчали, прислушиваясь к неслышимому. Это был парадокс, от которого звенело в ушах.

— Хансен, — вызвал я командира «Теней». — У тебя там есть Фукасава, он композитор. Пусть запишет то, что слышит.

— Есть, капитан.

В динамике послышался приглушённый голос, дающий указания, а затем Хансен снова вышел на связь:

— Фукасава уже за планшетом. Сейчас всё сделаем.

Через несколько минут раздался голос Фукасавы:

— Капитан, я записал. Получилось… ну, примерно то, что я слышу.

— Давай, Хидэюки, включай.

В динамиках зазвучала мелодия. Простая, красивая, с восточными интонациями. Она лилась плавно, убаюкивающе, в ней были и колокольчики, и переливы струнных.

— Очень красиво, — сказал я искренне. — Но это не то, что слышу я.

— И не то, что я, — отозвался Басов.

— И не то, что я, — подтвердила Элизабет, и в её голосе звучало изумление. — У меня совсем другая. Более… высокая. Как пение птиц, но не земных.

Мы переглянулись. Озарение пришло одновременно.

— Выходит, — медленно произнёс я, — мы все слышим разную музыку. У каждого она своя. Неповторимая.

— Как отпечаток пальца, — кивнул Басов. — Только звуковой. Индивидуальная симфония души.

— Красиво сказано, Алекс. Для протокола не годится, но красиво.

Мы смотрели друг на друга с блаженными улыбками на лицах, заслушавшись симфонией сознания, которое внезапно обрело своё материальное выражение, как вдруг в общем канале прозвучал напряжённый голос Билли:

— Капитан, у нас проблема на нижней палубе. Техник…

Он не договорил. Из динамика прорвался посторонний звук. Кто-то кричал. Не от восторга — от ярости.

— КАК ЭТО УБРАТЬ?! — голос был искажённый, почти нечеловеческий. — ВЫКЛЮЧИТЕ ЭТО! Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ!

За криком слышались удары, возня, чьи-то голоса.

— Техник Гарсиа, — голос Билли пробивался сквозь шум и крики в эфире. — У него… обратная реакция. Вместо эйфории — кошмар. Какофония в голове. Он в истерике, капитан. Бьётся о стены. Мы пытаемся его держать, но он в разнос.

— Есть ещё, — добавил Басов, пробегая по спискам вызовов. — Техник Духанина. Та же картина. Жалуется на «музыку ада».

— И третий, — вмешалась Пастер из медблока. — Санитар Аблай Диа. Та же реакция — агрессия, неприятие, попытки заглушить звук физическим воздействием.

Я нахмурился. Трое из нескольких сотен. Статистика ничтожная. Но что-то здесь было не так.

— Алекс, проверь их. Личные дела, контакты, перемещения за последние недели.

Басов работал молниеносно. Через несколько минут он поднял на меня глаза, и в них читалось то самое выражение, которое я видел каждый раз, когда он находил последнюю деталь пазла, и ему открывалась вся картина целиком.

— Гарсиа и Духанина, капитан. Они были в списке подозреваемых после мятежа. Первичная проверка их не выявила, но сейчас, с учётом новых данных… они оба пересекались с людьми Сильвестра. Неоднократно. В малых группах, в неформальной обстановке.

— Значит, и третий?

— Не обязательно, — Басов покачал головой. — Диа чист по контактам. Возможно, это просто… индикатор. Лакмусовая бумажка. Музыка обнажает суть.

— Индикатор порядочности? — горько усмехнулся я. — Звучит как название дешёвого романа.

— Тем не менее, — Басов пожал плечами. — Картина складывается именно такая.

К концу часа обнаружились ещё двое. Всего пятеро. Люди, у которых вместо симфонии в голове звучала какофония. Два человека, чьи контакты с бывшими мятежниками теперь, при повторной проверке, вылезли наружу, как шрамы. И ещё трое, абсолютно чистых. Никаких контактов с заговорщиками, никаких подозрений. Только какофония. Индикатор порядочности сработал и на них — показал, что с этими троими что-то не так. А может, и всё не так.

Я распорядился изолировать их до завершения расследования. Никакой агрессии, никакого насилия — только временное отделение от остальных.

— Есть, — отозвался Билли. — Сделаем.

Но история не закончилась. Обнаружилась ещё одна группа — около двадцати человек по всему кораблю, которые не слышали ничего. Ни восхитительных мелодий, ни ужасающих. Просто тишина.

— Пограничный случай, — предположила Мари Пастер. — Их поведение ситуативно: они могут стать как лучше, так и хуже, впитывая нормы той группы, в которой находятся. Если основной экипаж «Арго» — это люди, слышащие райские колокольчики и думающие об общем благе, то и эти со временем начнут копировать их поведение. Тяготеть к большинству. Эффект социального окружения.

— То есть лечить средой?

— Именно, капитан. Не изоляцией, не наказанием. А примером.

— Хорошо, Мари. Составим списки. Будем вести наблюдение. Пусть слушают свою тишину. И смотрят на тех, кто слышит музыку. Посмотрим, что из этого выйдет.

Я отключил связь и поймал себя на мысли, что мы уже полчаса обсуждаем психологию, пока корабль висит неизвестно где. Я постарался сосредоточиться, заставив себя отвлечься от внутренней симфонии.

— Ладно, — я перевёл взгляд на Басова. Он, похоже, явно ждал этого момента. — Восторги восторгами, Алекс, но где мы?

— Квазипространство, — кивнул Басов с довольным видом.

— Чего?

— Квазипространство, — повторил он с удовольствием человека, только что придумавшего новый термин. — От латинского «quasi» — «вроде» или «почти». Потому что это, знаете ли, не совсем гипер. Хотя очень на него похоже. Как кофе без кофеина — вроде кофе, а вроде и нет.

Я невольно усмехнулся. Басов в своём репертуаре — даже перед лицом неизведанного он находил место для иронии.

— Капитан, — он смотрел на меня с видом первооткрывателя, — утверждаю термин «Квазипространство» для служебного пользования. Возражения?

— Ты штурман, тебе виднее, как это называется, — ответил я. — Только не знал, что ты латынью увлекаешься.

Басов медленно кивнул, явно наслаждаясь моментом, и с невозмутимым видом произнёс:

— Капитан, любой незнакомый термин придаёт вес отчётам. А латынь… — в его глазах мелькнул довольный огонёк, — латынь для этого подходит идеально. Вы же знаете старую истину: вставляешь в рапорт название «квазипространство» — начальство кивает, думает, что мы знаем, о чём говорим. Это половина успеха в нашем деле.

Я переглянулся с Элизабет. Та только ещё шире заулыбалась.

— Ладно, Алекс, — кивнул я. — Квазипространство так квазипространство. Что показывают приборы?

Он вывел на экран карту.

— Звёзд здесь нет. Вообще. Ни одной. Пустота. Но… — он увеличил масштаб, и на карте вспыхнули точки. — Радар показывает кое-что другое.

Перед нами возникла схема. В центре — наша метка и портал, через который мы вошли. А вокруг, на разном удалении, горели пятнадцать чётких пульсирующих точек. Они мерцали ровным алым светом.

— Шестнадцать объектов, — Басов ткнул пальцем в ближайшую. — Излучение в алом спектре. Точное совпадение со свечением гиперпространственного перехода. С вероятностью девяносто девять процентов — это выходы. Обратные порталы в гиперпространство.

— Значит, мы не в ловушке, — я облегчённо кивнул сам себе. — У нас есть пути назад.

— Есть. Шестнадцать путей. Но вот этот…

Он уменьшил масштаб и переместил обзор правее. В стороне от основного скопления, значительно дальше от нашей позиции, горела семнадцатая точка. Она была вдвое крупнее остальных. И её свечение было иным — сложным, пёстрым, оно переливалось множеством оттенков, словно внутри неё пульсировала целая вселенная.

— Этот — другой, — тихо сказал Басов. — Совсем другой.

Где-то внутри начал разгораться тёплый огонёк надежды. Мы были не в ловушке. Мы были в узле. В месте, где сходились пути. Семнадцать дорог. Шестнадцать — назад. И одна — неизвестно куда.

— А следы Эскадрона? — спросил я, уже почти веря в чудо. — База? Корабли? Хоть что-нибудь?

Басов покачал головой, и искра надежды начала стремительно угасать.

— Ничего, капитан. Кроме этих аномалий и фонового зелёного излучения — абсолютная пустота. Ни обломков, ни сигналов, ни следов работы двигателей. Ничего.

В этот момент в общем канале раздался голос Волкова. В нём не было эйфории — только озадаченность, граничащая с тревогой.

— «Арго», это «Сокрушительный»! О каких порталах вы говорите? У нас экран радара залит зелёным шумом! Никаких целей, ничего! Или у нас полный сбой навигационных систем, или…

На мгновение я замер, переваривая услышанное. Что-то здесь было не так. Но что именно?

— «Дымящийся», подтвердите!

Голос Лизы Чен был спокоен, но в нём явно слышалось напряжение:

— Подтверждаю, капитан. Наши сенсоры слепы. Только однородный фон. Ни единого сигнала.

— «Заяц»! Фиво, что у тебя?

На мгновение повисла напряжённая тишина. Потом вздох и бодрый, но сдавленный ответ:

— Всё зелёное, капитан! Красиво, конечно, музыка… но лететь некуда. Целей нет.

Прозрение наступило мгновенно, жестокое и неумолимое.

Я медленно повернулся к Басову. Наши взгляды встретились, и в его глазах я увидел то же самое понимание.

— Алекс… — начал я, и даже голос прозвучал как-то хрипло. — Радары «Арго»… это же технология Предтечей.

Басов едва заметно кивнул. В нём чувствовалось напряжение — то самое, когда ответ уже висит в воздухе, и осталось только сложить слова в предложения.

— А у «Клинков» Чёрного Эскадрона… чисто спасские. Как на «Зайце».

Он терпеливо ждал, пока я закончу. Но я не мог. Слова застряли в горле. Он произнёс их за меня, тихо и чётко, как приговор:

— Если Эскадрон нырнул сюда на своих «Клинках»… они ослепли. Они не видят эти выходы. Они видят только зелёную пустоту.

Тишина на мостике стала абсолютной. Даже внутренняя симфония на мгновение стихла, заглушённая грохотом этой мысли.

***

Тишину нарушила Элизабет. Её голос прозвучал робко, но в нём чувствовалось желание найти спасительную лазейку:

— Капитан… а если они просто… ну, смотрели на аномалию и летели к ней? Визуально. Они же могли нырнуть назад. Не обязательно было оставаться здесь, если они видели портал своими глазами.

Басов посмотрел на неё с неподдельным уважением.

— Хорошая мысль, Элизабет. Давай проверим, — поддержал я. — Выведи визуальную картинку на главный экран.

— А если электроника тоже врёт? — подал голос Басов. — Сигнал с камер может подвергаться тем же искажениям, что и радары.

— Логично!

Я нажал кнопку коммуникатора.

— Билли, ты нас слышишь?

— Я здесь, капитан! — донёсся голос Билли.

— Иди к ближайшему иллюминатору, откуда видна аномалия. Видишь наш входной портал? Тот, через который мы только что вошли?

Несколько секунд в эфире висела тишина, а затем раздался голос Билли.

— Вижу чётко, капитан! Алый! Прямо как гипер! Висит сзади и слева от нас.

— Отлично. Сейчас ты будешь нашими глазами. Мы будем медленно двигаться к нему. А ты корректируй курс. Чисто визуально. Смотри на портал и говори, куда рулить. Понял?

— Понял! Рулю!

«Арго» дрогнул и плавно тронулся с места. Я не отрывал глаз от тактического экрана, где наша метка и метка портала были чётко видны — чёрная и алая, на небольшом расстоянии друг от друга.

— Курс… так, чуть левее… теперь прямо на него… — командовал Билли в микрофон. — Ещё немного… прямо, прямо…

На экране происходило нечто невозможное.

Наша метка не приближалась к цели. Она удалялась!

Чем увереннее Билли правил «прямо на портал», чем чётче он видел его своими глазами, тем быстрее мы отходили в сторону. Расстояние росло. Цель уплывала влево, хотя Билли клялся, что мы идём точно на неё.

— Стоп! — скомандовал я. — Остановить ход. Алекс, что происходит?

Александр уже анализировал нашу траекторию, а лицо его было сосредоточенным. Было видно, как в его голове складывается новая картина реальности.

— Визуальное восприятие пространства здесь… иллюзорно. Оно не просто искажено. Оно ложно. Глаза обманывают. Чтобы попасть в точку А, нельзя смотреть на точку А и двигаться к ней. Ты промахнёшься. Нужен другой алгоритм.

— Данные радара «Арго», — понял я. — Они дают истинную картину?

— Скорее всего, да. Надо проверять.

Я посмотрел на главный экран, где алый портал, висящий, казалось бы, в прямой видимости, тонул во всепроникающем зелёном сиянии. И вспомнил старую земную книжку.

— Как в детской сказке. Помнишь, Алекс? Где дорога, по которой идёшь, приводит совсем не туда, куда смотришь.

— Точнее не скажешь, — согласился Басов. — С той лишь разницей, что у нас, к счастью, есть карта. Попробуем двигаться по данным радара?

— Да, пробуем. Веди нас, Алекс.

Басов взял управление на себя. Он игнорировал визуальную картинку, смотрел только на экран с координатами и вёл корабль, ориентируясь исключительно на цифры.

Движение было странным. Визуально казалось, что мы делаем зигзаги, петли, временные отдаления. «Арго» то уходил в сторону, то закладывал вираж, то, казалось, пятился назад. Билли сообщал, что алый портал то приближается, то отдаляется, то вообще исчезает из виду. Мы видели ту же картину на главном экране. Но на радаре наша метка неумолимо ползла к цели.

Через пятнадцать минут мы висели в непосредственной близости от алого пульсирующего разрыва — нашего окна обратно в гиперпространство. Достаточно близко, чтобы рассмотреть его в деталях — идеально ровный круг, который светился тем самым алым, знакомым до боли светом. За ним угадывалась ткань гиперпространства.

Дверь была рядом. Вот она — только протяни руку и, кажется, коснёшься пальцами алого сияния. Однако видимость здесь ничего не решала. Как только что доказал Билли, смотреть на неё — верный способ промахнуться.

Наступила тишина. Даже внутренняя музыка казалась теперь похоронным маршем.

Басов медленно повернулся ко мне. В его глазах не было вопроса. Был приговор.

— Теперь понятно, что случилось с Эскадроном, — его голос звучал как голос компьютера, зачитывающего некролог. — Они вошли. Поняли, что приборы не работают. Увидели портал. Попытались вернуться, ориентируясь визуально. И… отдалились. Чем усерднее они пытались, тем дальше уходили.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Или с силами.

— А через трое суток портал закрылся. Они остались здесь. В зелёной пустоте. Слепые. Без ориентиров. Скорее всего, они метались, пытались лететь «вперёд» или «назад», теряя последние следы исходной точки…

Он замолчал, не в силах договорить.

Я договорил за него, и каждое слово обжигало губы:

— И теперь они дрейфуют где-то здесь. Навсегда. Мы нашли ответ, Алекс. Мы узнали правду об их исчезновении. Это зелёное море стало их последним пристанищем… Их братской могилой.

Горькая пилюля. Она встала комом в горле. Весь наш путь — от заброшенной планеты Мур-муров до яростной схватки с Умга, от интриг Сильвестра до ликования экипажа, от лекций Фиво о храбрости до этого зелёного порога — всё упёрлось в стену этой немой, прекрасной и безжалостной зелёной бездны.

Мы пришли за силой. За легендарным эскадроном. За союзниками.

А нашли эпитафию.

Несколько минут мы стояли поражённые, не в силах вымолвить ни слова. Даже Элизабет молчала, вцепившись в подлокотники, и по её щеке снова катилась слеза — и теперь уже не от восторга.

— Что прикажете делать, капитан? — Басов вернул меня в реальность. Его тон был почти сочувствующим. — Начинаем обследование аномалий? Я предлагаю начать с крупной цели. Семнадцатая точка. Она уникальна. Все остальные, скорее всего, просто выходы в гипер. А эта — может быть чем-то другим. Вратами куда-то. Или… чем-то ещё, чего мы не понимаем.

Я смотрел на экран, на семнадцатую, мерцающую разными цветами точку. Разум кричал: «Да! Исследовать! Двигаться! Это логично! Мы пришли за ответами — так вперёд!»

Но что-то внутри, что-то упрямее разума, восстало. Ярость. Горечь. Нежелание принимать этот приговор.

— Нет! — вырвалось у меня. — Я не могу так просто сдаться! Не могу принять, что они все погибли, а мы просто… как ни в чём не бывало пойдём дальше!

Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Мне надо подумать. Алекс, ты за старшего. Я… я скоро вернусь.

И вышел с мостика, оставив за спиной тишину и шестнадцать алых дверей домой.

***

Ноги сами несли меня по коридорам.

Я просто шёл, не выбирая дороги. Погружённый в свои мысли, перебирая варианты, отбрасывая их один за другим и снова возвращаясь к исходной точке. Музыка в голове звучала, но теперь она казалась насмешкой. Симфония для обречённых.

Мы не могли вернуться. Не сейчас. Не после всего. Сказать Хейсу: «Мы нашли, где пропал Эскадрон. Они ослепли и умерли. Всё. Конец миссии»? Нет. Это было бы предательством. Предательством надежды, предательством долга, предательством всего, ради чего мы сюда летели.

Но что мы могли сделать?

Искать их вслепую в бескрайней зелёной пустоте?

У нас не было их курсов, не было их последних координат. Только шестнадцать алых дверей и одна пёстрая, манящая неизвестность.

Я остановился.

Вокруг было тихо. Только гул двигателей и та самая, внутренняя музыка. Я поднял голову и прочитал табличку на переборке:

«СЕКТОР G-7. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН».

Я не планировал сюда приходить. Ноги принесли сами. Туда, где в переоборудованном санузле сидели те, кто хотел моей смерти. Малинин. Сильвестр. И их подручные.

На мгновение я замер, прислушиваясь к себе. Может быть, подсознательно я надеялся, что они, с их циничным умом, увидят то, чего не вижу я? Какую-то деталь, закономерность, ключ…

Я усмехнулся. Глупо, конечно. Но терять всё равно нечего.

Охрана у дверей вытянулась при моём появлении. Я махнул рукой — не надо церемоний.

— Как они? — спросил я, кивнув на дверь.

Дежурный — сержант с усталыми глазами — козырнул и доложил без лишних эмоций:

— Психуют, капитан. Особенно после того, как это началось, — он постучал пальцем по виску. — Требуют, чтобы убрали ЭТО из головы. Орут, стучат. Некоторые уже охрипли.

— Все себя так ведут?

— Не все, сэр. — Сержант помедлил. — Двое ведут себя иначе.

Я уже догадывался, кто эти двое, но всё равно решил уточнить:

— Кто именно?

— Капитан фон дер Кампф, — сержант невольно понизил голос. — Он… рычит, сэр. Как зверь. Глаза безумные, мечется по камере. Когда кто-то из нас проходит мимо, бросается на дверь как одержимый. Нам немного не по себе. Прикажете вмешаться?

Я покачал головой.

Одержимый Сильвестр? Ледяной, расчётливый аристократ, который всегда всё контролировал — сейчас рычал и кидался на людей. Значит, его драгоценный интеллект не справляется с тем, что звучит в его голове?

— А второй? — спросил я. — Малинин?

Сержант молча кивнул.

— Он… не такой, сэр. Сидит тихо. Голову опустил, обхватил руками — и молчит. Даже когда другие орут, он не поднимает глаз. Такое ощущение… — сержант замялся, подбирая слово, — будто он просто подавлен, сэр.

Я молчал, переваривая услышанное. Малинин — вечный борец за устав, за порядок, за букву закона, сидит тихо, обхватив голову?

Я подошёл к двери, за которой была камера Малинина.

— Откройте. Мне нужно поговорить с заключённым.

Охранник замешкался:

— Капитан, это небезопасно…

— Знаю, — перебил я. — Открывайте.

Дверь с шипением отъехала в сторону. И я шагнул внутрь.

Он сидел на краю койки, спиной к стене, в той самой позе, которую описал сержант. Голова опущена, плечи ссутулены. Прозрачная дверь закрылась с тихим шипением, отрезая шум коридора, но он даже не пошевелился.

В камере было тихо. Только ровный, едва слышный гул систем корабля — и это зелёное свечение, которое теперь, кажется, проникало даже сюда.

— Здравствуй, Александр, — сказал я тихо.

Он медленно поднял голову. Взгляд… такого взгляда я у него не видел никогда. Пустой, бесконечно уставший. Словно из него вынули стержень, вокруг которого когда-то накручивались все его принципы, амбиции и претензии.

— А-а-а, капитан… — голос его звучал хрипло, обречённо. — Пришли прочитать мораль? Или объявить приговор?

Я прислонился к косяку и просто смотрел на него… И вдруг понял, что злости нет. Совсем. Была только усталость, какое-то горькое любопытство и даже жалость к этому сломленному человеку.

— Приговор вынесет трибунал на станции, — ответил я. — Я пришёл поговорить. Как человек с человеком.

Но он просто молчал, глядя вниз.

— Зачем, Александр? — спросил я. — Ты же вроде неплохой человек. Педант, зануда, каких поискать, но не подлец. Зачем тебе это всё? Захват корабля, аресты, покушение на Билли… на меня?

— Я только хотел навести порядок… — его голос дрогнул.

— Порядок, — повторил я. — Ты на «Арго» человек новый. Пришёл с «Последнего Рубежа» на смену Морисону. Увидел корабль, который, на твой взгляд, болтался без руля. И решил навести свой порядок.

Я сделал паузу. Он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на недоумение.

— Но вот чего ты, Александр, скорее всего, не знаешь. Место капитана изначально готовили не для меня. Его готовили для Сильвестра фон дер Кампфа. Он был командиром «Сокрушительного». Но его сняли. За циничный расчёт, за готовность платить любую цену — чужими жизнями. Понизили до третьего помощника на «Арго». И в его душе поселилась месть. Всем. И в первую очередь — тому, кто занял его кресло. Мне.

Малинин смотрел на меня, и я видел, как в его голове куски этой разрозненной головоломки пытаются сложиться в единую картину.

— Он и тебя использовал, — сказал я негромко. — Как отмычку. Изучил тебя, твой формализм, веру в устав. И начал мягко давить на болевые точки. Превратил твою принципиальность в оружие против меня. Ты стал главным действующим лицом. Бунт праведного педанта.

— Он… — Малинин сглотнул, его голос сел. — Он говорил о долге, о порядке… О том, что вы ведёте корабль к гибели.

— И ты поверил, — кивнул я. — Потому что хотел верить. Это льстило тебе. Быть спасителем «Арго»… Но задайся вопросом, Александр: долго бы ты пробыл главным? Ты был и.о. командира. Он — и.о. старпома. Один шаг. Думаешь, он стал бы его откладывать?

Я смотрел, как до него начинает доходить. Это было похоже на то, как трещина ползёт по льду — медленно, но неотвратимо.

— В лучшем случае — кома в лазарете, как у Билли. В худшем… — я кивнул туда, где за толщей металла простирался открытый космос. — Роль ледяной глыбы, которая вечно дрейфовала бы в системе Беты Геркулеса. Ты был расходником, Александр. Разменной монетой в чужой игре.

Он молчал, но я видел, как его лицо медленно каменеет. Пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Хочешь увидеть, как он «ценит» тех, кто стоит у него на пути?

Я достал планшет, нашёл запись. Ту самую, что мы получили перед взрывом челнока. Голос Сильвестра заполнил камеру — холодный, ядовитый, с тем ледяным презрением, которое я успел подзабыть за последние недели.

«Баг в системе… Мокрая лужица… Вы самое слабое звено, прощайте...»

Я смотрел на Малинина. По его лицу прошла судорога. Сначала он просто слушал, потом его руки, сжимавшие планшет, задрожали. К концу записи его лицо стало пепельно-серым.

Голос Сильвестра смолк, и на несколько секунд в камере воцарилась мёртвая тишина.

Малинин медленно поднял на меня глаза. В них был ужас. Не страх наказания — ужас осознания. Ужас человека, который вдруг понял, что всё, во что он верил, все его праведные порывы были лишь чужими марионеточными нитями.

— Я… — голос его сорвался. — Я не знал про взрыв челнока… Сильвестр сказал, что предусмотрел там запас провизии на два месяца. Что после того, как мы наведём порядок, мы вернёмся за вами. А потом… а потом я уже увяз в этом по уши…

Планшет выпал из его рук и с металлическим звоном ударился о пол. Он схватился за голову, и я увидел, как его тело содрогнулось в беззвучном, сухом рыдании.

Я молча поднял планшет и смахнул пыль.

— Лично я, Александр, на тебя зла не держу, — сказал я устало. — Ты был слепым орудием. Опасным, но всего лишь орудием… Держать зло на молоток, которым тебе пытались проломить голову, — глупо. Ответственность несёт тот, кто держит этот молоток.

Он не поднимал головы, только плечи его вздрагивали.

— Но за свои поступки отвечать придётся, — продолжил я. — Мятеж, лишение свободы, соучастие в покушении… По возвращении — трибунал. Скорее всего — бессрочное заключение на станции.

Он кивнул, не в силах говорить. Кивнул, словно принимал не только приговор, но и всю тяжесть того, что успел осознать за эти несколько минут.

Смотреть на этого сломленного человека было невыносимо. Но и помочь я ему не мог. Пора было возвращаться. Я уже хотел уйти, когда Малинин вдруг спросил:

— Капитан, что это за тихая дудочка, которая постоянно играет тоскливую мелодию?

— Это голос твоей души, Александр.

Я вспомнил Сильвестра. Как он неистово зарычал, когда я посмотрел на него. Вероятно, там унылой дудочкой и не пахнет. Даже страшно представить, какие медные трубы играют похоронный марш во всю свою мощь. Хотя кто, кроме него самого, может знать, какая адская мелодия звучит в его голове?

Я шагнул к двери, но на пороге обернулся.

— Я рад, что смог с тобой поговорить, Александр. И что ты увидел, во что превратился в чужих руках. И что… — я сделал паузу, подбирая слово. — Что раскаялся. Значит, не всё убила твоя вера в параграфы. Значит, разговор был не зря.

Я взялся за ручку.

— Капитан… — донеслось из-за спины. Голос хриплый, сдавленный, но в нём прорезалось что-то, чего не было в начале разговора.

Я оглянулся.

Малинин поднял голову. Глаза его были опухшими, но в них уже не было той пустоты, с которой он встретил меня. Там горело что-то другое. Может быть, последняя искра того самого человеческого, что я пытался разглядеть в нём всё это время.

— Не сдавайся, — сказал он. — Я вижу, что-то не так. Вижу, у тебя проблемы. Не сдавайся, капитан. Иди до конца.

Я смотрел на него несколько секунд. А потом просто кивнул.

И вышел.